Виктор Каган ^{(с) 2004}

Его одиночество человек

Чувствуете ли вы себя человеком одиноким? Этот вопрос предполагает ответы да или нет и ответить на него непросто, потому что, если сказать да, так нет, а если сказать нет, так да. Можно попробовать прикинуть меру одиночества, заполнив опросник Д.Расела и М. Фергюсона:

Утверждения	Часто	Иногда	Редко	Никогда
1. Я несчастлив, занимаясь столькими вещами в одиночку.
2. Мне не с кем поговорить.
3. Для меня невыносимо быть таким одиноким.
4. Мне не хватает общения
5. Я чувствую, будто никто действительно не понимает себя.
6. Я ловлю себя на ожидании, что кто-нибудь позвонит или напишет мне.
7. Нет никого, к кому я мог бы обратиться.
8. Я сейчас больше ни с кем не близок.
9. Те, кто меня окружает, не разделяют мои интересы и идеи.
10. Я чувствую себя покинутым.
11 . Я не способен раскрепощаться и общаться с теми, кто меня окружает.
12. Я чувствую себя совершенно одиноким.
13. Мои социальные отношения и связи поверхностны.
14. Я умираю от тоски по компании.
15. В действительности никто как следует не знает меня.
16. Я чувствую себя изолированным от других.
17. Я несчастен, будучи таким отверженным.
18. Мне трудно заводить друзей.
19. Я чувствую себя исключенным и изолированным другими.
20. Люди вокруг меня, но не со мной.
Сумма ответов				0

Теперь подсчитайте количество каждого из вариантов ответов. Сумму ответов «часто» умножьте на три, «иногда» — на два, «редко» — на один и «никогда» — на 0. Полученные результаты сложите. Высокую степень одиночества показывают Сумма от 40 до 60 баллов – высокий, от 20 до 40 баллов — средний и от 0 до 20 баллов низкий уровень одиночества.

Возможно, вы не согласны с результатом – он кажется вам завышенным или заниженным. В таком случае неплохо вернуться к утверждениям опросника, теперь уже не отвечая на них, а просто подумав, что вы чувствуете по поводу каждого из них, какие эпизоды из жизни припоминаются, что они для вас значат.

Одиночество – понятие со знаком «минус». К нему лепятся, взывая о помощи, эпитеты: беспомощный, несчастный, подавленный, безысходный, покинутый, отчаявшийся, отчужденный, затерянный, тревожный, ужасный, тоскливый, смертельный ... Одиночка – бирюк, нелюдим, отшельник, то ли больной, то ли чудак, то ли плохой человек и одновременно – камера-одиночка, где ты отрезан от мира и жизни. Одиночество – одноокость, лишающая взгляд на мир объемности и перспективы. Недаром же у В. Маяковского: «Я одинок, как последний глаз у идущего к слепым человека» – одиночество одноокого среди глядящих на мир двумя глазами по дороге в царство слепоты. От одиночества веет холодом, тьмой, страхом. Одиночество в толпе и одиночество вдвоем, одиночество непонятости и непринятости другими, одиночество покинутого и забытого, одиночество вознесенного на вершины власти и брошенного на дно жизни, одиночество неразделенной любви … Два вечных сюжета творчества – одиночество и ожидание встречи. Его противоположности – согревающее душу общение, свет любви и дружбы, приятный покой уединения.

Об одиночестве говорят как о причине психических нарушений и как об их следствии, как о внутреннем мотиваторе суицидального поведения, как о ядре экзистенции и т.д. Психолог, работая с чувством одиночества, делает это преимущественно в ключе его преодоления либо направляет свои усилия на совладание с состояниями, вызванными внезапным или хроническим одиночеством. В целом, одиночество и уединение противопоставляют как негативное и позитивное, травмирующее и успокаивающее, навязанное и свободное. Ресурсы одиночества при таком противопоставлении остаются не-увиденными, не-востребованными и, в конечном итоге, не-понятыми. Не в том смысле не-понятыми, что-де философы, психологи и психиатры не в состоянии или не дают себе труда понять его. Но в том смысле, что одиночество не-принято (как заметила М. Цветаева, принятие и есть понимание, и что не принято - то не понято).

Между тем, в одеждах одиночества всегда выступает Одиночество. О нём в «Затмении Бога» писал М. Бубер и по существу о том же, но совсем в другой системе мировоззрения говорит Дон Хуан, выводя Кастанеду на путь воина, пролегающий в безмолвии через принятие своего одиночества. Т.е., я вдруг открываю, что я перед бесконечной и непостижимой тайной один, когда даже те, кого я люблю, как говорят, больше себя, и в ком я «растворён» или с кем «сплавлен», не могут перед этой тайной встать рядом со мной, но каждый стоит в своём одиночестве перед ней. Это тяжкий путь от одиночества к Одиночеству, от порабощённости к свободе, которая суть личная, персональная, не-переложенная ни на кого и ни на что вне меня самого ответственность: « ... человек сам по себе, пользуясь своим разумом и умом, знает, что есть добро и что есть зло, и поступает как желает, и нет никого, кто может помешать ему», - писал М. Маймонид. Одиночество – это человек сам по себе. Иными словами, за приятно звучащими утверждениями о том, что каждый человек униукален и неповторим, скрывается его особость как об-особленность, единичность и единственность, его единение с миром как диалог одиночества с тайной, его совладание с жизнью как единоличная проблема. А без этого и свободы нет: «... свобода - это когда свобода одного упирается в свободу другого и имеет эту последнюю своим условием» (М. Мамардашвили). Свобода одного возможна и вне свободы, но свобода без свободы одного невозможна. И эта свобода одного измеряется принятостью человеком своего Одиночества. Но принимать его - самая трудная в жизни работа. Куда как легче сбиться в компанию, группу, толпу и начать войну против “других”: взглядов на искусство или способы планирования семьи, национальностей или рас, партий или религий - да всего, чего угодно, лишь бы без остатка растворить страх перед одиночеством в любом совместном действовании.

Стало быть, мы можем говорить, как минимум, о двух одиночествах. Одиночество как переживание открытия персональности своего диалога с тайной мира. И одиночество как вынужденность, понуждённость, прерывающая соединённость с другими. Вот тут-то как раз - предельный выбор моей свободы выбирать. И либо объявлять одиночеству войну на уничтожение, стать победителем в которой шансов у человека практически нет, либо принять одиночество и вступить с ним в диалог, набравшись мужества встать на путь воина, совершать своё восхождение от одиночества к Одиночеству.

Одиночество, - заметил Иосиф Бродский, - это человек в квадрате». Человек замкнутый и возведённый. Замкнутый в возведённость и возведённый в замкнутость. Но не выведенный из мира и не замкнувшийся в мирке. Напротив, одиночество в отличие от уединения наполнено страхом и ужасом необычайной и ничем уже не защищённой открытости одновременно вовне и внутрь себя - открытости тому, чему нет названия, что несказуемо, непредставимо, невообразимо и, вместе с тем, более реально, чем привычная реальность. Более чем условно можно сказать - открытости угадываемому за существованием бытию, в котором, собственно, никаких границ между внешним и внутренним, кроме тебя самого, не существует, ибо ты и есть эта самая граница.

В разных психологических системах одиночество рассматривается под разными углами зрения.

Психоанализ

Одиночество - тайна, к которой неудержимо тянет, пока в неё не попадаешь и не ощущаешь всем существом, что ты один на один с тенью:.

Та мысль, те образы, что отгоняем днём,

Приходят ночью к нам - и мы их узнаём

Переодетыми, в одеждах сна туманных,

По чёрной лестнице снуют, прокравшись в дом,

И Фрейда путают с Шекспиром, ищут в ванных,

В прихожих, скорчившись, - под шкафом, под столом.

Что нужно тень, тебе? Но тень не говорит.

То дверцей хлопает, то к полке приникает,

И в мыслях роется, храня невинный вид,

И сердце бедное, как ящик, выдвигает.

Весь, весь я выпотрошен.

Утром головы

Нет сил поднять к лучу, разбитость и усталость.

Стихов не надо мне, ни утра, ни листвы!

Смерть - это, может быть, подавленность и вялость?

А вы надеетесь и после смерти, вы

Жить собираетесь и там ... имейте жалость!

Александр Кушнер

Эта мучительность одиночества открывает, дарует новые зрения и прозрения, если хватает мужества выдержать направленный на тебя взгляд. Но хватает или не хватает, оказаться под этим взглядом - значит испытать самую сердцевинную суть того, что Абрахам Маслоу назвал pick experience. Однако, что на тебя смотрит? Твоя тень, то есть сам же ты и смотришь ...

Было бы, мягко говоря, наивным открыть словарь психоаналитических символов и подставить их расшифровку в конкретный текст, будь этот текст словами пациента, картиной, музыкой, прозой, поэзией ... Такие игры в психоаналитические шарады хороши разве что для вспомогательной школы, а за её стенами просто выхолащивают психоанализ, превращая его в своего рода пособие по психологической мастурбации. Но, если не оболванивать психоанализ, то он многое рассказывает о пиковом опыте одиночества.

В психоанализе одиночество – отрицательное состояние, уходящее корнями в детство, когда ребенок вместе с ощущением радости быть любимым испытывает потрясение, вызванное тем, что он - маленькое, слабое существо, вынужденное ждать удовлетворения своих потребностей от других. Недостаточность или отсутствие раннего телесного контакта с матерью, дефицит ласки, неудовлетворенные потребности в еде и телесном комфорте на первом году жизни – вот первый опыт одиночества, который ложится в основу недоверия к миру. Перипетии анальной и фаллической стадий развития зачастую ставят ребенка в конфликтное и изолированное положение, продолжая и усложняя опыт одиночества. С точки зрения объектных отношений можно говорить об отсутствии надежного и стабильного объекта привязанности как источнике чувства одиночества.

Но источники одиночества могут быть еще глубже – на том уровне, который теснее всего соприкасается с психологией К. Юнга. Я хочу обратиться к очень близко стоящим стихотворениям двух очень разных поэтов - Николая Рубцова и Олега Чухонцева. Оба стихотворения - части небольших триптихов, у Рубцова объединённых названием «Осенние этюды», у Чухонцева - «Superego».

И вот среди осеннего безлюдья

Раздался бодрый голос человека:

- Как много нынче клюквы на болоте!

- Как много нынче клюквы на болоте! -

Во всех домах тотчас отозвалось ...

От всех чудес всемирного потопа

Досталось нам безбрежное болото,

На сотни вёрст усыпанное клюквой,

Овеянное сказками и былью

Прошедших здесь крестьянских поколений ...

Зовёшь, зовёшь ... Никто не отзовётся ...

И вдруг уснёт могучее сознанье,

И вдруг уснут мучительные страсти,

Исчезнет даже память о тебе.

И в этом сне картины нашей жизни,

Одна другой туманнее, толпятся,

Покрытые миражной поволокой

Безбрежной тишины и забытья.

Лишь глухо стонет дерево сухое ...

«Как хорошо! - я думал. - Как прекрасно!»

И вздрогнул вдруг, как будто пробудился,

Услышав странный посторонний звук.

Змея! Да, да! Болотная гадюка

За мной всё это время наблюдала

И всё ждала, шипя и извиваясь ...

Мираж пропал. Я весь похолодел.

И прочь пошёл, дрожа от омерзенья ...

Но в этот миг, как туча, над болотом

Взлетели с криком яростные птицы,

Они так низко начали кружиться

Над головой моею одинокой,

Что стало мне опять не по себе ...

«С чего бы это птицы взбеленились? -

Подумал я, всё больше беспокоясь. -

С чего бы змеи принялись шипеть?»

И понял я, что это не случайно,

Что весь на свете ужас и отрава

Тебя тотчас открыто окружают,

Когда увидят вдруг, что ты один.

Я понял это как предупрежденье, -

Мол, хватит, хватит, шляться по болоту!

Да, да, я понял их предупрежденье, -

Один за клюквой больше не пойду.

Н. Рубцов, 1965

Стихотворение так густо насыщено символикой, что переведи его на язык символов - и получишь протокол психоаналитического вскрытия. Но вслушаться в звучащую под живым текстом символику всё же можно. Голоса людей не нарушают безлюдья: людей нет, их голоса звучат в безлюдье. Бодрые голоса безлюдья звучат - из-за фасадов, как из утробы жизни или откуда-то вне ее – как голоса из иного мира. Они покойны, но и опасны. Они не согревают. Их бодрость - энергия холодного блеска. Что-то брейгелевское в этом сюжете ... Клюква - лишь повод, искушающий зов. Не в том дело, что на сотни вёрст - клюква: она - фасад, за которым и пропасть можно. Дело в болоте - этой зыбкой, угрожающей поглощением ипостаси праженственности. Болото, замечу, осталось не от «ужасов», но от «чудес» всемирного потопа – здесь сплавленность рождения и смерти. Болото безбрежно, оно овеяно духом поглощённых им поколений. Здесь - зови, не зови - никто и не может отозваться. Здесь одновременно до-жизнь и посмертный покой. Строфа обрамлена «безбрежностью», повторенной дважды. Здесь покой смерти, баюкающей забывающееся сознание вместо сказки глухим стоном сухого дерева. Здесь ты, наконец, действительно один – еще не чувствующий себя одиноким, но один. Это сон о пражизни и о смерти ... Но - только сон, мираж. Потому что на самом деле ты не один, а трагически одинок перед чужим взглядом. Только в отличие от Кушнера - это взгляд не Тени, но змеи. Болотная гадюка – символ очень сложный и многогранный. Это существо, предшествующее человеку - прачеловек, андрогин, соединяющий в себе символику мужского и женского начал – нечто двуполое. Она омерзительно страшна, но при попытке уйти появляются «яростные птицы», не просто готовые душу унести, но и жаждущие взять её. Тут два древнейших архетипа - в заговоре против человека. Они предупреждают... пока только предупреждают. Но пройдёт время - и предупреждение сбудется: поэт погибнет от руки любимой им женщины.

В совершенно иной драматургии жизни и стиха тема встречи с одиночеством предстаёт у Чухонцева:

... и тогда я увидел: распята луна

бледным призраком на крестовине окна.

Тень распятья чернела на белом полу.

Было тихо, но перед иконой в углу,

издавая какой-то воинственный звук,

на невидимой нитке спускался паук.

«Это он, - я весь похолодел, - это он!»

Ужас крови моей - трилобитный дракон!

Гад, который почувствовал временный сдвиг,

из безвременья как привиденье возник

и, быть может, предчувствуя сдвиг временной,

из прапамяти хищно навис надо мной.

Что он думал, убивец? Глазаст и землист,

я лежал, трепеща как осиновый лист.

Я лежал у стены и, прижатый к стене,

знать не знал, что проклятье лежало на мне.

И, как жар из печи, как зола из огня,

я смотрел на него - он смотрел на меня!

Я не смерти боялся, но больше всего -

бесконечности небытия своего.

Я не к жизни тянулся, но всем существом

я хотел утвердиться в бессмертье своём.

Но мучительно мучимый смертной тоской,

я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Я лишь пальцем попробовал пошевелить,

как почувствовал: дёрнулась ловчая нить,

и к губам протянулись четыре сосца,

и подобье усмешки подобье лица

исказила, и судорогою свело

студенисто-трясучее тело его.

Я отпрянул - хоть некуда! - и в тот же миг

он неслышно ко мне прикоснулся - и крик

омерзенья потряс меня, словно разряд.

И ударило где-то три раза подряд.

Я очнулся - и долго в холодном поту

с колотящимся сердцем смотрел в темноту ...

Било три. Ночь была на ущербе. В окне

неизбежность стояла стоймя как конвойный.

Что за мысль тяготилась собою во мне,

я не знал и пугался догадки невольной.

...

Да и вся моя жизнь, ненавистная мне,

так, казалось, чужда была, как сновиденье:

я лежал у стены и, прижатый к стене,

кожей чувствовал жаркий озноб отчужденья.

...

Нету выбора! О, как душа одинока!

1967

Здесь уже совсем иная сцена - всё происходит внутри, во сне. Не мираж наяву, не фигурально уснувшее, как в строках Рубцова, сознание, но сон или просоночное состояние с бодрствующим где-то между своими измерениями сознанием. Здесь уже точно указан адрес во времени - порядка 500-570 миллионов лет назад: действительно - безвременье, прапамять, сохраняющие в живущей крови кембрийского трилобита. Здесь - извержение архетипического вулкана. Здесь - уже не гадюка, не птицы как архетипические символы. Здесь - сам архетип! И ты оказываешься под его взглядом, в пространстве его охоты - твоей охоты на себя самое. Он - Змей, Дракон. И он - «студенисто-трясучее тело» - болото. Как и у Рубцова: не бесполое, а двуполое, нечто прачеловеческое, прапамятное. Безвыходная скованность одиночеством, прерываемая боем часов, однако, лишь для того, чтобы вместо трилобита на тебя глядела «конвойный - неизбежность стоймя» (фаллическая женственность), не оставляя выбора душе и запирая её в одиночестве.

Буквально и почти дословно совпадающие переживания: «Я весь похолодел. И прочь пошёл, дрожа от омерзенья» у Рубцова и «…крик омерзенья потряс меня ... и долго в холодном поту» у Чухонцева - поражают. Но чем, собственно? Случайной схожестью? Нет - реальностью архетипа, неизмеримо более определённой и могущественной, чем открывающаяся обыденному сознанию реальность предметов. Поражает властностью «тяготящейся собою во мне» неосознанной - под- или бессознательной - мысли или прамысли. Не удивительно, что ни один из цитированных поэтов даже не пытается обратиться к цвету: тень - то единственное, что есть между чёрным и белым в графичных сценах встречи с архетипом.

Сопротивление властности этой прамысли диктует уход сознания от её осознавания. И недаром, вероятно, Рубцов из предупреждения «хватит шляться по болоту» делает относящийся лишь к атрибуту болота, лишь к формальному искушению вывод: «Один за клюквой больше не пойду», проснувшемуся Чухонцеву: «... делалось ясно: моё тело - безвольное - не было мной, и душа - малодушная - мне не причастна», а сбалансированно-гармоничный Кушнер после встречи с тенью чувствует себя настолько «выпотрошенным», что восклицая в ответ на идею бессмертия «Имейте жалость!», похоже, переживает страх не смерти, но, говоря словами Чухонцева, страх «бесконечности небытия» в состоянии «подавленности и вялости».

Гуманистическая психология

В ней одиночество рассматривается не через призму раннего детского опыта и бессознательного, как в психоанализе, а в свете текущей, происходящей в настоящем жизни личности.

Живя в обществе, мы вынуждены подчиняться его законам, которые так или иначе ограничивают свободу проявления «Я». В этих законах и правилах есть свой смысл – без них человеческое общество превратилось бы в одну сплошную «буйную палату». Человек старается вести себя «прилично» - в соответствии с этими законами:не рассказывать анекдоты на похоронах и не выражать соболезнование на свадьбах, навещать больных, уважать старших по возрасту или по должности, уступать место в общественном транспорте, делать какие-то вещи, связанные с социальными ролями (женщины, мужчины, жены, мужа, друга) и т.д. и т.п., хотя его «Я» в какие-то моменты может требовать прямо противоположного.

«Я» для себя – внутреннее «Я», такое, каким оно в идеале хочет быть, и «Я» для других – внешнее «Я», такое, какое оно реально есть, оказываются в противоречивых отношениях. Пока это касается не слишком значимых для нас и не слишком многих вещей, мы так или иначе эти противоречия разрешаем – находим «золотую середину», где оба «Я» могут идти рука об пуку без конфликтов и даже помогая друг другу. Но если внешнее «Я» начинает душить «Я» внутреннее, нащупывая самые уязвимые его точки, жизнь начинает терять смысл. И тогда, например, успешный бизнесмен, принявший новые правила, и вызывающий своей успешностью зависть многих коллег по прошлой научной жизни, говорит: «Зачем я живу? Да, у меня есть все и даже больше. Нет только одного – моей жизни. Живу только в сновидениях, когда я снова в лаборатории». Сколько внешне благополучных браков распадается или превращается в камеру пыток, когда его или ее внутреннее «Я» не принимается партнером и сколько внешне «странных» браков оказывается счастливыми благодаря взаимному принятию внутренних «Я» друг друга.

Когда в этой борьбе противоречий возникает чувство одиночества? Когда человек расчищает завалы на пути к своему внутреннему «Я», но думает, что это приведет к непринятию со стороны других. Иногда он идет на риск и становится одиночкой, следующим не внешним правилам, а внутренним – отказывается от внешнего «Я», которое обеспечивало возможность быть с людьми, и переживает сужение круга человеческих связей, жизнь в одиночестве. Иногда, наоборот, защищаясь от изоляции и отверженности (предполагаемых или реальных) начинает «сам себя смирять, становясь на горло собственной песне» (В. Маяковский) и с утроенной энергией следовать своему внешнему «Я», переживая нарастающее одиночество среди людей и в мире. «Я хочу быть понят моей страной, а не буду понят – ну, что ж, по родной стороне пройду стороной, как проходит косой дождь» - одиночество «агитатора, горлана, главаря».

Другими словами, причиной одиночества является сам испытывающий его человек, не нашедший путей мирного сосуществования и сотрудничества между собой-для-себя и собой-для-других. «Одиночество отнюдь не редкость, не какой-то необычный случай, напротив, оно всегда было и остается главным и неизбежным испытанием в жизни человека», - говорит Т.Вульф. И чтобы выйти за пределы одиночества, надо изменить что-то в себе.

Экзистенциальная психология

тоже обращается к конфликту человека с данностями существования, но с иных позиций, очень четко выраженных И. Бродским: «Одиночество учит сути вещей, ибо их суть тоже одиночество» - рассматривая одиночество/изолированность, как данность существования человека, с которой он должен совладать, а не симптом, с которым нужно бороться.

Само развитие человека, его рост от младенчества ко взрослости направлены на то, чтобы стать самим собой, независимым от других, способным действовать автономно и контролировать себя – на то, чтобы выделить себя среди других и отделиться от них, стать независимым, не приходя к полной, конечной изоляции. И. Ялом видит два способа ограждения себя от «ужаса конечной изоляции» - частичное принятие этой данности и человеческие отношения. Отношения, говорит он, дают возможность разделить одиночество с другими людьми и тогда «любовь компенсирует боль изоляции». О том же писал М. Бубер: «великие отношения пробивают брешь в барьерах возвышенного уединения, смягчая его суровый закон и перебрасывая мост от одного самостоятельного существа к другому через пропасть страха вселенной». Библейское «Возлюби ближнего, как самого себя» можно прочитать как «Прими и полюби себя со своим одиночеством, научись принимать других как одиночества и тогда ты сможешь любить их». Другими словами, человеческие отношения – отношения принятых одиночеств. «Все мы одинокие корабли в темном море. Мы видим огни других кораблей - нам до них не добраться, но их присутствие и сходное с нашим положение дают нам большое утешение. Мы осознаем свое абсолютное одиночество и беспомощность. Но если нам удается вырваться из своей клетки без окон, мы начинаем осознавать других, встречающихся с тем же ужасом одиночества. Наше чувство изолированности открывает нам путь к сочувствию другим, и мы уже не так сильно боимся» (И.Ялом)

Если и когда собственное одиночество не принято, мы не в состоянии принять одиночества других людей и превращаем их в средство борьбы с собственным одиночеством, т.е. отдаляемся от людей и становимся еще более одиноки, раня тем самым и себя и их. В этой, по выражению Кл. Мустакаса, суете одиночества мы создаем множество фантомов связи с людьми, некие действия просто ради действия вместе, уводящего от решения действительных жизненных задач, если такая защита овладевает нами. В кризисные периоды развития такое общение ради общения может занимать несколько большее место в жизни –напр

Виктор Каган (с) 2004

Его одиночество человек

Виктор Каган ^{(с) 2004}