Виктор Леглер "Южнее Сахары"

(продолжение)

Наутро, позавтракав, Дмитрий сел на свой мотоцикл, и тот с рокотом увез его навстречу новым приключениям. Проводив его взглядом, Андрей обнаружил вернувшегося с ночной смены Николая, который стоял, задумчиво уставившись взглядом под навес своего вагончика.
- Куда ты так смотришь? Там же ничего нет.
- В том -то и дело, что нет, - рассудительно ответил Николай, - вчера тут насос был.

Речь шла о мотопомпе "Хонда", оставшейся со времен разведки, когда ей выкачивали воду из шурфов, а теперь она использовалась для мелких хозяйственных надобностей. В Сонгае такие насосы очень ценились. С их помощью поливали сады и огороды в сухой сезон, осушали ямы во время добычи золота. Любое крестьянское хозяйство с таким насосом стало бы богатым и процветающим. Почему его украли, было совершенно ясно. Вещь дорогая, примерно полугодовой заработок рабочего, легко продаваемая и всегда нужная. Вообще-то Андрей с Николаем не должны были бросать его на ночь незапертым, но привычка жить без воровства их разбаловала.

По русской привычке, Андрей решил, что, если с воза что упало, то пропало, концов не найти, о пропаже надо забыть, тем более, что имелся электрический насос, который мог делать ту же работу. Однако из соображений общественного порядка - воровство есть случай чрезвычайный и его нельзя не замечать - он обратился к своим рабочим, которые как раз шли на дневную смену.

Рабочие отнеслись к происшествию на удивление серьезно. Сначала все толпой повалили смотреть навес. Смотрели долго и внимательно, затем по очереди один за другим подтвердили, что вечером насос был здесь, а утром его нет, следовательно, его украли. Потом весь день они шушукались между собой, в обеденный перерыв собрались толпой, и после работы снова не расходились. Наконец, делегация из нескольких наиболее авторитетных рабочих направилась к Андрею. Бригадир смены держал речь. Он сказал, что происшедшее преступление бросает тень на всех них, на рабочих, поскольку про них могут подумать, что это они украли, и они сами могут думать так друг на друга, что для них чрезвычайно скорбительно. Это также бросает тень на всю их деревню, поскольку все теперь будут знать, что в их деревне есть вор, и это непоправимо нарушает моральный климат в деревне. Это также бросает тень на весь сонгайский народ, поскольку он, Андрей, теперь может подумать, что среди сонгайцев есть воры. Остальные одобрительно кивали, а потом в разных вариантах повторили его слова. В переводе на русский все это звучало высокопарно и несколько нелепо, но дело в том, что постгулаговский и постсоветский русский язык вообще сильно снижен и неудобен для разговоров на моральные темы.. Слово "честь", как писал поэт, вообще забыто, а другие слова, выражающие морально-нравственные категории, в бытовой речи мало употребляются, и используются, в основном, профессиональными жуликами для убалтывания лохов. На сонгайском языке, однако, все это звучало вполне естественно.

Бригадир закончил тем, что происшествие очень серьезно, и надо принять самые решительные меры к выявлению похитителя и возвращению похищенного. Это необходимо сделать, потому что (см. сначала). Если даже Андрей этих решительных мер не примет, то они, рабочие, предпримут их сами, потому что (см. сначала). Андрей с любопытством спросил, какие серьезные и решительные меры рабочие имеют в виду, и получил ответ, что они имеют в виду марабутаж. Следует пригласить сильных марабу, которые и выявят преступников, и они, рабочие, настаивают, что это надо сделать, потому что (…). Андрей решил согласиться.

Сильные марабу жили в одной из деревень на той стороне реки. За ними послали гонца на лодке, и к вечеру следующего дня они прибыли вдвоем, один пожилой и один молодой. Они выглядели точь в точь, как американские индейцы из вестернов: замшевые самодельные куртки из шкур антилопы, обшитые повсюду бахромой из тонко нарезанных замшевых же ленточек, и такие же штаны. Они носили замшевые самодельные мокасины, это были первые сельские сонгайцы на памяти Андрея, обутые не в тапочки на веревочках. На головах возвышались кожаные шляпы, формой напоминающие ту, что носит Робинзон Крузо на иллюстрациях к старым книгам, у молодого шляпа была с пером. За плечами у обоих висели ружья, настоящие музейные экспонаты доколониальной и допромышленной эпохи, оба ружья заряжались с дула, у одного дуло на конце расширялось наподобие воронки, как у аркебуз времен Луи Тринадцатого. Одно имело огромный витиевато выкованный курок, второе, кажется, и не имело курка и стреляло от фитиля. Оба колдуна были перепоясаны ремнями, увешаны кожаными сумками, мешочками, пороховницами или табакерками, ножами, замысловатыми амулетами, браслетами, бусами. Словом, выглядели они впечатляюще.

Марабутаж остался в Африке как часть языческого прошлого, не искорененная исламом или христианством. Все известные Андрею сонгайцы в марабутаж свято верили, независимо от уровня образования, включая атеистически воспитанных выпускников советских университетов. В деревнях профессия марабу обычно совмещалась с профессией охотника, как воспоминание о временах первобытной магии, когда все мужчины были охотниками и ежедневно имели дело с духами и ритуалами. В центре Сонгвиля, между Парламентом и главной мечетью, находился рынок марабутажных товаров, нечто среднее между выставкой охотничьих трофеев и ожившим фильмом ужасов. Там висели и лежали шкуры шакалов, гиен, диких кошек, леопардов, даже львов - всех тех, кого, если верить речам политиков и журналу "Нейшэнел джеографик", строго охраняют и берегут - невыделанные, грязные, засохшие, с вылезающей клочьями шерстью. Грудами лежали рога и черепа с рогами, клыки и черепа с клыками, вернее, не черепа, а отвратительные сгнившие головы. Хорошо смотрелся на прилавке ряд отрубленных обезьяних голов, в полусгнившем состоянии неотличимых от человеческих, и такой же ряд отрубленных полусгнивших рук. А еще были дохлые ежи, сушеные ящерицы, крокодилы, клубки засохших змей и рулоны змеиных шкур, грязные и вонючие хвосты, копыта, кости, засохшие внутренности. Ава как- то рассказала ему, случайно, без намерения удивить, что для особо сложных случаев марабутажа требуются части человеческого тела, но они не лежат свободно на прилавках, а заказываются индивидуально, для чего существует специальная профессия ночных раскапывателей могил на кладбищах. В самых выдающихся случаях, когда требовалась человеческая кровь и свежие органы, по ночам происходили убийства, обычно бездомных бродяг или придорожных проституток.

В России Андрею попадались адепты славянского язычества, представляющие себе дохристианские культы чем-то вроде костюмированного спортивного праздника. Может, язычество у славян и было таким веселым, спортивным и гигиеничным, но от африканского язычества веяло диким первобытным ужасом.

Как-то в деревне в знак большого доверия Андрею показали старую хижину, где хранились не используемые ныне обрядовые предметы: барабаны, копья, щиты, маски. Это были не те полированные, изящные, в меру благообразные маски, которые делают для туристов на Рынке африканского искусства в Сонгвиле. Они были невыразимо страшные, зубастые, рогастые, из потрескавшегося черного дерева. Глядя на них, против воли представлялись мрачные ночные церемонии: ряд темных хижин с остроконечными крышами, костры и факелы, цепочка танцующих фигур в страшных масках, свирепое пение под удары тамтама, ритуальное убийство и пожирание врага, израненная жертва, привязанная высоко на дереве умирать. Когда ислам, не слишком либеральное по европейским меркам учение, пришел сюда, он был здесь воспринят как торжество гуманизма, культуры, справедливости и защиты прав человека. Европейские путешественники и миссионеры, достигшие языческой Африки, составили о ней самое мрачное впечатление. Они не говорили тогда о культурном многообразии, плюрализме, вкладе в цивилизацию, равенстве разных исторических путей. Они не были политкорректны. Они видели "кровавый хаос, грязь, голод, нищету, убожество, безжалостную жестокость, страх, короткую жизнь, полную болезней и опасностей".

Прибывшие марабу были представлены Андрею. Разговор начался, само собой, с оплаты. Марабу назвали цену своих услуг. Андрей резонно заметил, что за такие деньги он может гарантированно приобрести новый насос и не зависеть от неопределенностей колдовского расследования. Марабу признали справедливость аргумента и сбавили. Но и после окончания дискуссии остался непереходимый разрыв между цифрами, на которые стороны были согласны. Тут вмешались рабочие, помнящие о добром имени деревни и чувствующие, что сделка ускользает. Они обязались скинуться и доплатить разницу. Колдуны могли начинать. Андрею и самому было любопытно, как это произойдет. Для начала марабу повели себя не как полномочные представители потустороннего мира, а как нормальные следователи-оперативники. Они собрали рабочих в кружок и стали с ними свободно беседовать, задавая между делом вопросы типа: "Были ли кражи раньше в деревне? А кого подозревали? А кто-нибудь хотел купить насос? А кого ночью видели сторожа?" Потом они отобрали нескольких наиболее плодотворных собеседников и продолжили разговор в более узком кругу. Еще они послали мальчика на велосипеде в Кундугу привезти несколько бутылок сонгайского вина, жуткой дряни, производимой неизвестно где и неизвестно кем, по вкусу гораздо хуже любой советской бормотухи. У Андрея, который как то раз его попробовал, симптомы похмелья начались много раньше, чем симптомы опьянения. Колдуны делали вид, что вино имеет ритуальный смысл, хотя, возможно, это был просто способ развязать языки у людей, ни разу в жизни не пробовавших алкоголя. Уже поздно вечером марабу удалились колдовать в отведенную для них хижину, и ночью (деревня не спала в ожидании) объявили, что имя преступника им известно и что если он сам им не сдастся, они накажут его болезнью, а на его поля, сады, дом и семью пошлют различные неприятности.

Следующий день прошел в напряженном ожидании, однако, никто не пришел сдаваться. Тогда марабу усилили санкции. Вечером они принесли в жертву петуха и зарыли его на обочине дороги. Они объявил, что теперь они приговорили преступника к смерти, а его семью к различным тяжелым болезням. Рабочие натурально тряслись от страха. Они говорили: "Теперь все узнаем. Кто скоро умрет, тот и вор". Вор не стал дожидаться такого конца, и наутро насос обнаружился на дороге, ведущей из лагеря в деревню. Рабочие ликовали. Марабу с достоинством приняли награду и объявили, что снимают наиболее тяжелые санкции. Каждый мог решать сам для себя, что он видел: психологическую двухходовку или торжество мощи потусторонних сил?

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРЫ
Этот случай и разные другие и вообще дружная успешная работа сблизили Андрея с рабочими и с остальным местным населением. Языковый барьер он преодолел еще во времена Авы, и теперь постепенно стал свободно разговаривать. Сейчас он стал лучше понимать африканцев, и на их фоне - русских тоже. В традициях классической русской литературы он тоже мог сравнивать русский национальный характер - только не с немецким, а с африканским.

Он смог оценить теперь, какую роль играет школа, начальная и средняя, и какое значение имеет в России ее гарант стабильности - учительский корпус, консервативный, ограниченный, недостаточно современный, низкооплачиваемый, бедный, но честный и непьющий. Умение читать, писать и считать до десяти, которое он воспринимал как существующее само собой, оказывается, само собой не приходило, и здесь масса людей этого не умела. Его уже не удивляло, когда торговец на рынке вынимал калькулятор, чтобы сложить сто и сто франков. Он больше не давал задание землекопу: "Сделайте эту площадку ровной и горизонтальной", потому что таких понятий в головах землекопов не было. Он говорил: "Берите землю отсюда и бросайте туда", а потом говорил, что хватит. Он не говорил сонгайскому механику сделать так, потом так, а потом еще так, поскольку оперативной памяти в мозгах механика хватало только на одну операцию. Он говорил: сделай так, потом позови меня.

Еще африканцы, возможно, из-за скудного кукурузно-рисового питания быстро теряли внимание и часто засыпали на работе, если она не была чисто физической. На пустынной прямой дороге часто можно было видеть машины, свалившиеся в овраг или врезавшиеся в дерево, эти происшествия нельзя было объяснить иначе, чем заснувшим водителем.

Сонгаец, принимаемй на работу, по его собственным словам, всегда все знал и умел, даже если не знал и не умел ничего. Выслушав задание, он всегда говорил, что все понял, но это ничего не значило. Следовало остаться и посмотреть, как он начнет выполнять. Правда, у старых работников это проходило. Они уже не боялись признаваться, что не поняли. Зато, если задание было правильно понято, можно было быть уверенным в его исполнении. Если, скажем, приказать рабочему каждый день смазывать подшипник, то можно было прийти через три года и обнаружить его свежесмазанным. Здесь никто не говорил, получив задание, что оно дурацкое, и пусть дураки его выполняют, что начальник идиот, поэтому слушать его не будем, что пусть работает трактор, думает лошадь, а работа не волк. Эти люди не прошли через Гулаг и не знали алкоголизма в четырех поколениях. Они были воспитаны в простых моральных правилах ислама, которые, хоть и ниже Нагорной проповеди, но уж точно выше лагерных "понятий". Здесь старатель копает шурф, добирается до золота, а потом идет домой отдыхать, положив сверху на яму прутик, показывающий "занято". Никто не тронет его золота, а, если такое случится, виновный будет навсегда исключен из жизни общины. Люди, когда-либо сидящие в тюрьме, встречались здесь исключительно редко, во всяком случае, Андрей таких не встречал никогда.

Зато, столкнувшись с новой проблемой, непредвиденными обстоятельствами, африканец немедленно теряется и зовет начальника. Для русского дело чести решить проблему собственными силами и прямо на месте. Обыкновенный непьющий русский мужик выполняет любую работу лучше, чем соответствующий сонгайский специалист. Он будет водить машину лучше местного шофера, крутить гайки лучше механика, забивать гвозди лучше плотника, тянуть провода лучше электрика и так далее. Однако, российское общество неплотно, в нем много пустот. Слишком много мужчин, убитых советской властью и алкоголизмом, существуют в виде пустых движущихся оболочек, поэтому русский этнос не может обеспечить обывательской стабильности, необходимой для индустриального общества. Как многократно отмечалось, несмотря на высокие способности русских поодиночке, в совокупности они дают невысокий социальный результат. Сонгайцы, каждый поодиночке, имели невысокий потолок, но зато все вместе могли обеспечить нормальный средний уровень каждый день.

Доиндустриальное общество не знает точного времени, и Андрею пришлось употребить немало репрессий, чтобы приучить рабочих приходить к началу смены, а не просто утром. Правда, так и не приучил быстро двигаться, поскольку медлительность необходима в чрезмерно жарком климате. В противоположность русскому "Не спи, замерзнешь" сонгайцы имели поговорку "Кто быстро ходит - недолго живет". Еще, усвоив какой-то способ работы, они его просто так не меняли, поскольку занятия, которые им были известны, вроде выращивания риса, ловли рыбы, строительства хижин и добычи золота, за тысячи лет были отточены до совершенства. Так же они относились к приемам работы на полигоне, которые Андрей вчера придумал, а завтра менял на новые. Идея прогресса, вполне усвоенная в России, в Африке была еще неизвестна. Однако, если их специально просили подумать, они могли предложить неплохие решения.

Вследствие долгого правления коммунистов, когда каждый начальник вынужден был вести себя по-идиотски, каждый русский обычно считает себя умнее других, в особенности умнее начальства. Мотивация к собственному командованию невелика (мое дело маленькое), но зато велика мотивация к неподчинению (я сам знаю, что делать). Поэтому в группе, выполняющей работу, обычно возникает стихийное равенство. Все обсуждают, как поднять бревно, и все его несут. Африканец иерархичен. Если работа поручена двоим,один стихийно станет старшим. Если троим - делать будут двое, а один только командовать. Шофер любого грузовика - уже начальник, у него в подчинении два-три "ученика", которые грузят машину, таскают домкрат, охраняют груз по ночам. То же происходит в любой лавке или мастерской, где сидит куча народу, а клиента обслуживают самые младшие. Возможно, это происходит от высокой рождаемости и наглядной многочисленности младших поколений. Возможно - от иерархичности традиционного патриархального общества, которое в России было разрушено революцией.

В российском поведении нет привычки торговаться. Если цена не подходит, от сделки отказываются. Андрей, когда ему, как белому, на рынке назначали десятикратную цену вместо двукратной, сердился, молча клал товар и уходил, не слушая крики продавца: "Назови свою цену! Давай поговорим!" Африканский покупатель в таких случаях улыбается и назначает цену втрое ниже настоящей. Сходным образом, не впадая в ярость, следовало обсуждать условия приема на работу, поскольку кандидат мог запрашивать многократно большую зарплату, чем ту, на которую был согласен. Еще бывало опасно хвалить или как-то поощрять рабочего, который немедленно после этого повышал уровень своих притязаний. Он просил оплаченный выходной навестить больного родственника, потом машину для этого, потом построить ему дом, потом провести туда электричество, потом подаритьему холодильник…Самоограничения в просьбах не существовало, правда, и отказ не вызывал обиды и не требовал никакой мотивировки. "Не дам - и все" - значит, не дам. Но просить трудящиеся все равно считали нужным: а вдруг дадут? В каждом обществе известно, о чем можно попросить, о чем не следует, и в разумной просьбе просто так не отказывают, но здесь имел место контакт разных культур с соответствующим взаимонепониманием, и отказывать было просто. В этом было не только затруднение, но и одно бесспорное преимущество: за Андреем было признано право действовать непонятно. Его знания и умения были настолько превосходящими, что любые его действия были, по определению, мудры и необходимы, даже если никто не понимал, зачем они. Где-то у Киплинга или у Джека Лондона он прочел в детстве фразу: "Непостижимая мудрость белого человека". Теперь он ее понял и оценил.

Деньги, которые рабочие получали на участке, очень неплохие, по здешним меркам, они в небольшом количестве тратили на семью, а в основном тратили на покупку коров. Коровы, похожие на буйволов, могучие животные с горбатыми спинами и здоровенными рогами, огромными стадами паслись в саванне. Корова для африканца - это как банковский счет с хорошими процентами. Она не требует ухода и расходов, кроме ничтожной платы пастуху, и каждый год приносит теленка, который за год вырастает во взрослую корову. В начале каждого сухого сезона в саванну являются оптовые покупатели, и каждый, кому нужны деньги, продает часть своего стада. Поэтому неисчислимые стада коров бродят по всей Африке, съедая и вытаптывая растения и вытесняя диких животных, не глядя на всякие охраняемые территории, национальные парки и прочие выдумки белых людей. Сами африканцы никакой ценности в дикой природе не видят, и если белые захотят сохранять свои заповедники и дальше, им придется все дороже платить за право охранять их от людей и коров.

И, в общем, это были такие же люди, как и он сам, поставленные фактом своего рождения на задворки этого мира, но, как и все, стремящиеся к счастью. Сами они не считали свою жизнь неудачной. Они были крестьяне, имели дом, землю, семью, положение в обществе, устойчивые традиции и отношения. Они зависели только от своего труда, хотя год мог быть удачным или неудачным, но участок земли и дождь с небес всегда давал им гарантии выживания. Они имели чувство собственного достоинства. Представители политических партий приезжали в деревню и домогались их голосов. Государственная власть и должностные лица нуждались в собираемых с них налогах. Они наглядно видели и осознавали себя как основу и опору страны. Они были граждане.

В ужасающ трущобах Сонгвиля, где жили поденные рабочие, мелкие уличные торговцы, чистильщики обуви, нищие, люди, работавшие даже не за доллары, а за центы в день, было точно такое же стремление к счастью, неудержимая энергия, стремление подняться, мечты и планы о лучшей жизни. В грязном, нищем, тесном человейнике у каждого была та же данная Богом бессмертная душа, в которую может уместиться Вселенная.

Его рабочие знали довольно много об окружающем мире и имели о нем вполне здравые суждения..Сонгай входил в Центральноафриканский Союз, и гражданин любой из примерно двадцати стран, входящих в союз, мог свободно передвигаться, жить и работать в любой стране. Многие из рабочих успели этим правом воспользоваться. Многие бывали еще в арабских странах, где широко используется дешевый труд африканцев. Например, про Ливию они говорили: "Да, страна богатая и зарплаты высокие, но свободы там нет. Все должны говорить, что любят Каддафи. А если я его не люблю, значит, надо говорить неправду?" Само собой, они очень интересовались Россией, чем ставили Андрея в затруднительное положение, поскольку ему в общем-то не о чем было рассказывать. В социальном плане нынешняя Россия мало чем отличалась от Сонгая. Многоэтажные дома, города и автомобили они знали, многие из них бывали в Дакаре, Аккре, Абиджане - городах вполне европейского облика. Наибольшее впечатление на слушателей производили рассказы о зиме, о снеге, о замерзших реках и морях. Некоторые из них видели в городах лед и морозильники и, зажмурив глаза, представляли себе невероятное зрелище морозильника размером со страну.

Труднее всего оказалось говорить о коммунистическом прошлом. И именно с простыми людьми. Сонгайские интеллигенты читали какие-то книги, для них понятия "социализм" или "государственный сектор экономики" имели смысл. К тому же многие из них учились в Советском Союзе и с восхищением вспоминали веселую и беззаботную жизнь советских студентов, шумные застолья, покладистых белых девушек. Строгих рамок, ограничивающих эту жизнь они не видели. С простым народом было гораздо сложнее. Для них выражения "материалистическая философия" или "общенародная собственность" были, ну, абсолютно недоступны (попробуйте еще их перевести на язык диких племен), и приходилось объяснять на вещах конкретных, а там было еще труднее. Хуже всего, что они воспринимали все всерьез и принимались рассуждать. Узнав, например, что государственную квартиру можно было ждать двадцать лет, а построить дом себе самому в стране, имеющей наибольшее в мире число квадратных километров на душу населения, было запрещено, они рассудительно вещали, что, видите ли, человек, имеющий дом, полезен для общества. Он заведет жену и детей, он платит налоги, он, как собственник заинтересован в порядке и не будет бунтовать (Андрей против воли вспомнил дикие бунты в палаточных городках советских новостроек). Для них самих проблемы дома не существовало. Если в семье становилось тесно, можно было намесить глины, нарубить бамбука и нарезать травы, и через неделю дом был готов без всяких расходов. Или, скажем, узнав, что Советская власть преследовала верующих, они глубокомысленно толковали, что верующий человек полезен государству, он не обманет, не украдет, будет честно работать, опять же,не взбунтуется, и объяснить, почему Советскую власть это все не интересовало, было решительно невозможно. Так же вдумчиво, например, они пытались понять, почему запрещалась частная торговля и тому подобное.

Рассказывая об этом, Андрей страшно смущался, как будто все это натворил он сам. Пожалуй, в этих разговорах он впервые понял, в каком безумном обществе он жил и как далеко советская власть ушла из человечества. И еще: почему Ленин считал именно крестьянина самым смертельным врагом коммунизма и почему для его победы именно крестьянство пришлось уничтожить, да так, что оно до сих пор не восстановилось. Банкиры и фабриканты, пожалуйста, вот они, а крестьянина нет как нет. После одного случая Андрей вообще зарекся разговаривать на эти темы. Его собеседники рассуждали, что в Сонгае надо обязательно быть религиозным, что ведет к лицемерию и показухе.. Неважно, мусульманином или христианином, но надо демонстрировать религиозное поведение, чтобы быть уважаемым в обществе человеком. Андрей решил блеснуть оригинальностью и сказал:
- А вот в Советском Союзе Были люди, у которых была профессия говорить, что Бога нет.

Это вызвало острое недоумение и целый допрос. Он, как мог, рассказал о профессорах научного атеизма, всячески подчеркивая, что это было в прошлом, и проклиная себя за то, что влез в эту тему.
- Подожди, - спросили его, наконец - так они за это получают деньги?
- Получали раньше, - подтвердил он.
- То есть, - уточнили снова слушатели, - они получали деньги только за то, что говорили: "Бога нет"?
- Ну да, - подтвердил он.

Опять повисло недоуменное молчание. Сонгайцы стали тихо рассуждать между собой, а потом снова обратились к нему:
- Ну, в конце концов, люди всякие бывают, даже очень плохие - за деньги и украсть могут, и убить, и сказать, что Бога нет. Вот чего мы не понимаем: кто же им за это платил?

Перемены, мало-помалу, проникали и в жизнь этих людей. В деревне построили школу. Называлась она, как гласила установленная возле строительства вывеска: "Совместный сонгайско-японский проект в области образования. Фундаментальная сельская школа" Все основное в этом проекте предоставлял Сонгай: учителей, учеников, программы, землю, здание, японцам отводилась скромная роль все это профинансировать. Неизвестно, как и сколько японцы платили, но до деревни деньги доходили с большими трудностями, и стройка постоянно испытывала мучительные остановки, хотя и была донельзя дешевой. Жители деревни, вполне понимали ценность образования и работали на стройке бесплатно. Молодой выпускник кайенского Учительского института, мэтр д,эколь (директор школы) постоянно просил помощи. Бывал он и у Андрея, прося что-то отвезти или что-то сделать в участковых мастерских, а то и просто денег на еду, поскольку его зарплата находилась там же, среди японских денег с их неисповедимыми путями. Андрей никогда не отказывал. И директор был ему симпатичен, и просил он, по правде говоря, ничтожно мало. В результате он получил торжественно написанное приглашение на открытие школы. Он поехал нехотя, ожидая нудного пыльного митинга, однако действительность оказалась гораздо веселее.

Уже на въезде в деревню собралась большая толпа, с песнями и плясками встречающая приглашенных. На улицах, сгущаясь вокруг школы, толпилась масса людей в ярких праздничных одеждах. Большая площадка была окружена лавками и креслами, с одной стороны возвышался травяной навес с креслами для почетных гостей, в том числе и для Андрея. Японцы на открытие не приехали, был только губернатор округа Кундугу, крупный мужчина, в широком, синем, как небо, бубу. Первая местная красавица, по мнению Андрея, назначенная на эту роль несправедливо, поднесла высокому гостю калебасы с рисом и кислым молоком, аналоги русского хлеба-соли. Речи с перерезанием ленточки на здании школы были короткими и, судя по реакции зрителей, веселыми, а потом начался праздник. Сначала на площадь вышли дети, будущие ученики. Они оглушительно пели что-то дикое, ритмичное и зажигательное, прыгали, крутились, размахивали какими-то ветками, выпускали каких-то птиц. Видно было, что мэтр времени даром не терял. Потом они с визгом разбежались и уселись на землю перед первым рядом скамеек.

Теперь на площадь вышла колонна охотников человек в сто, одетых примерно как те двое марабу, в замшевые костюмы из шкур антилоп, расшитых бисером и бахромой, в кожаных и замшевых шляпах, мокасинах или сапогах, увешанные патронташами, пороховницами, ножами и шпагами, с ружьями разной степени антикварности в руках, от кремневых мушкетов до ижевских одностволок. Поравнявшись с трибуной, они поднимали свои ружья и палили в воздух, перезаряжали и палили снова. Поднялась оглушительная стрельба, дополненная визгом и криком детей. Длинные струи дыма вылетали из ружейных стволов, как в фильмах Бондарчука, крепко запахло дымным порохом, повсюду летали горящие бумажные пыжи. Андрей подумал, что еще недавно охота здесь была массовым занятием, если охотничий костьюм есть в каждой семье.Среди стрелков оказалось много участковых рабочих, они приветственно махали ему, явно радуясь, что он их узнает. Многие выполняли какие-то строевые артикулы, возможно, они изображали не просто охотников, а что-то вроде войска. Андрей вспомнил, что именно в этих местах воевал легендарный Самори, вошедший во все африканские учебники истории как самый героический пример антиколониального сопротивления. В конце девятнадцатого века Самори почти двадцать лет воевал с наступающими французами, получив у них прозвище "африканский Наполеон". Разумеется, он понятия не имел об африканской независимости или европейском колониализме. Просто он сколотил свою империю как раз тогда, когда европейцы начали делить Африку, и он защищал свои владения от французов, как от любых других врагов и соседей.

Отстрелявшись, охотники расселись на свободных скамьях, а на площадку выкатилась обычная грузовая двухколесная тележка, запряженная парой осликов. На тележке мальчик с ружьем и несколько малолетних красавиц что-то изображали, но аллегорический смысл представления ускользнул от Андрея. Напуганные шумом толпы ослики упирались и шли не туда, пока, наконец, общими усилиями их не вытолкнули с площадки. Теперь в центр толпы колонной, один за другим, приплясывающим шагом вышли несколько женских, так сказать, фольклорных коллективов. Андрею объяснили, что они представляют разные кварталы деревни и соревнуются друг с другом. Одетые явно в специальные наряды для выступления, женщины пели и плясали без всякого смущения, почти профессионально и с явным удовольствием. Когда все группы отплясавшись, заняли свои места на скамейках, тамтамы загрохотали еще громче, и на площади начался ритуальный танец: двое в масках и на ходулях, вдетых в длинные штанины костюмов, двое нормального роста в масках и каких-то ветках и шкурах, и вокруг толпа просто танцоров. Ходули опасно наклонялись, размахивая длинными ногами, маски подпрыгивали и бросались на просто танцоров, стараясь их схватить и, вероятно, съесть, те с визгом и прыжками спасались. Затем было объявлено, что официальная часть праздника закончена, но народ и не думал расходиться, наоборот, дети отовсюду хлынули на площадь и присоединились к танцующим. Андрей еще с удовольствием потолкался в толпе, прежде чем уйти. Народ на улице ему улыбался, многие девушки вполне многообещающе, за весь день он не увидел ни одного пьяного, ни одной драки или ссоры.

РАЗГОВОРЫ МЕЖДУ УМНЫМИ ЛЮДЬМИ

После праздника трудовая жизнь продолжалась, и для Адрея она становилась все легче. Все больше проблем трудящиеся могли решать сами, без его участия. По ночам теперь работали только промывочные приборы и подающие бульдозеры, поскольку дневная смена успевала навозить песков и на ночь тоже. Воды тоже хватало, за сезон дождей ее накопилось в котлованах старого полигона достаточно. Приборы, во избежание соблазна, были защищены решетками и замками, и по ночам Андрей мог спокойно спать. У него появилась такая роскошь, как свободное время и даже целые свободные дни. Производством занимался Николай, а с разного рода посетителями разбирался Кулибали.

Участок, как и деревня, и множество других деревень, и город, находился на обширной равнине, по ней же текла река и проходили дороги. Далеко на севере равнина плавно переходила в пустыню, на западе и на юге уходила в соседние страны, а на востоке, не так уж далеко от участка, упиралась в подножие огромного каменного обрыва. Этот обрыв, тянущийся на сотни километров, ограничивал обширное скалистое плато, занимавшего половину Сонгая. Андрей полюбил уходить туда на прогулки. Затратив час-полтора на подьем по хаосу каменных глыб и узким щелям в каменной стене, он попадал в совершенно другой мир. Здесь, наверху, солнце светило еще ярче, но жарко не было и всегда дул ветерок. Здесь не было почвы, только твердые скалы, разных цветов и оттенков, прочные каменные пласты, из которых вода и ветер вырезали причудливые скульптуры. Ходить по гладким каменным плитам было так же легко, как по городским лестницам и тротуарам.На камнях росли необыкновенные растения, совсем не похожие на те, что внизу, -разные кактусы, алоэ, щучьи хвосты, многие из них Андрей помнил растущими в горшках на российских подоконниках. Особенно сказочным пейзаж выглядел в разгар сезона дождей, как натуральные сады Черномора из "Руслана и Людмилы".

Отмытые от пыли скалы сверкали яркими красками, в маленьких извилистых каменных ущельях журчали ручьи и шумели многочисленные водопады, иногда ручьи расширялись, образуя маленькие озера или просто каменные ванны с гладкими, отполированными стенками, и чистой прозрачной водой, в которой можно было полежать, глядя в небо. В воде резвились маленькие крабики, тритоны и рыбки ярких расцветок, из которых многие Андрею тоже казались знакомыми по российским аквариумам. Куда все они девались в сухой сезон, он не знал. Иногда проплывал небольшой питон, со своим переливающимся оранжево-зеленым рисунком, ужасно красивым в воде

На плато жили и люди - в маленьких, редких деревеньках. У них не было полей, не было коров, только козы и крохотные огородики и садики на клочках земли. Еще они охотились и собирали всякие дикие фрукты. По сравнению с этими горными обитателями деревенская жизнь на равнине казалась верхом цивилизации. Андрея не раз и не два разные люди предостерегали от подобных прогулок. Они говорили, что здесь, наверху, живут людоеды, которые не откажут себе в удовольствии съесть одинокого белого. При этом собеседники всегда дистанцировались от своих диких соотечественников и подчеркивали свою продвинутость по пути цивилизации. Они говорили: "У нас в деревне людей не едят", а иногда даже усиливали это утверждение: "У нас в деревне никогда людей не едят!" Быть съеденным Андрею не хотелось, главным образом потому, что он хорошо представлял, какой хохот поднимется среди его русских друзей, узнавших, что в Африке его таки съели, но удержаться от прогулок было выше его сил. Он брал с собой пистолет, купленный официально, с разрешения кайенской полиции, избегал деревень и тропинок, поворачивал, увидев группу людей, ну а одиноких встречных он не боялся.

Леонтий теперь приезжал к ним в гости регулярно. Его англичане вели себя как-то непонятно - разведку всерьез не вели, но и не закрывали, задания давали ему какие-то невнятные, контракт на семь тысяч все по разным причинам не подписывали, однако денег на жизнь по-отечески подкидывали, причем достаточно. Леонтий от неопределенности будущего совсем не страдал, вполне довольный каждым сегодняшним днем, прожитым хорошо и интересно и считая, что о завтрашних заботах следует думать завтра. Андрей для себя определял Леонтия, как аристократа и богача, считая эти понятия не внешними, а внутренними. Так, дворяне из первой российскй эмиграции в Париже двадцатых годов была нищи и беспомощны, но оставались богачами и аристократами, проводя ночи в ресторанах и гуляя во всю ширь до последнего бриллианта. Леонтий мог посидеть в баре с компанией охотно пьющих японцев, каждый из которых был многократно богаче его и имел вдобавок неограниченные средства на представительство, а потом самым беспечным и естественным образом заплатить за всех. Андрей, наоборот, с детства имел привычку к бедности. Сейчас, когда дневные доходы участка измерялись в десятках тысяч долларов, а расходы в тысячах, и все это проходило через его руки практически без контроля, он по-прежнему бессознательно старался использовать бритвенные лезвия как можно дольше и выдавливать поменьше зубной пасты из тюбика.

По вечерам они часто и надолго усаживались поболтать, получая удовольствие от общества друг друга и от того, что не надо никуда спешить. Леонтий, большой мастер разговорного жанра, говорил больше всех. Зная все и всяческие языки, он успел поработать переводчиком в разных африканских странах, обслуживая то строителей, то геологов, то, как он туманно выражался, борцов за социализм против империализма. Он рассказывал о заграничной жизни советских специалистов и дипломатов в коммунистические времена, жизни очень замкнутой, жестко регламентированной и тщательно контролируемой. Советские люди жили в ограниченном закрытым пространстве в постоянном бессмысленном напряжении, которое создавали себе сами. Часто напряжение превышало возможности психики, тогда случались дикие срывы, запои, драки, побеги в город, бешеные романы и супружеские измены, кончавшиеся увольненим и отправкой на родину. Он рассказывал о немеряных и несчитаных средствах, вбухнутых в рыжую африканскую землю, о заброшенных стройках, о ржавеющих в джунглях и пустынях танковых дивизиях, о колхозах или совхозах, с помощью которых собирались поднимать отсталое сельское хозяйство.

Развалины одного такого совхоза Андрей сам видел неподалеку от Сонгвиля. Если отвлечься от красной земли и баобабов, они ничем не отличались от кладбища техники на ремплощадке любого советского колхоза. В пышной траве виднелись ржавые остовы тракторов, плугов и прочих сельскохозяйственных машин, с которых сельские кузнецы сняли и утащили все, что сумели. Какие-то дамбы и сухие русла каналов уходили в никуда, какие-то водокачки, чугунные трубы, остатки фермы (зачем?). Было видно, что все это не работало ни одного дня, было завезено и сразу заброшено. Где-то все это делали, грузили на корабли, везли через полсвета, разгружали с кораблей… Зачем было просто не украсть эти деньги? Какие неведомые люди творили все это?
- Мы над общим смыслом тогда не задумывались, - отвечал Леонтий. Каждый работал, получал зарплату. Думали больше, как купить чего-нибудь да как в отпуск поехать.

О безвозвратно ушедшем социализме Леонтий и Николай вспоминали с симпатией и некоторой тоской. Каждому из них там жилось хорошо. Леонтий после иняза занимался международным комсомольско-молодежным туризмом. Это была веселая и увлекательная, полная приключений дружба народов - конференции, делегации, агитпоезда от Таллина до Самарканда, пылкие комсомолки с Кубы и раскованныеые шведки левой ориентации. Потом уже любовь к дальним странам увлекла его в Африку. Теперь, став старше, он предпочитал интеллектуальные приключения телесным, читал на многих языках, знакомился с массой людей из разных стран, сам писал ироничные стихи и рассказики и усиленно разрабатывал планы приезда в Сонгай его молодой русской жены.

Николай приспособился к социализму иначе. Работая в какой-то транспортно-механическо-строительной конторе, он отбросил товарно-денежные отношения, при социализме бесперспективные, и жил натуральным хозяйством, как на необитаемом острове.
- Все у меня было, ну, все. Мы на сахарном заводе линию отремонтировали, мне сахара дают, сколько надо. Я из него горилку делаю, лучше магазинной, - чистая, как слеза. Коптильня своя, кабанчика откормил, все есть - сало, окорок, ветчина. На огороде все в порядке, хлеб только остается покупать. С другом на лимане держим моторку, поехали, наловили сазана, леща, воблы, закоптили, завялили. Друг на нефтебазе работает, я ему помог кое-чем, он говорит: бери солярки, сколько хочешь. У меня дома печка на солярке, с форсункой. Я емкость залил, на весь год хватает, тепло и чисто. А теперь? Каких же денег на эту солярку напасешься? Приходится опять углем топить.

Андрей, как мог, пытался возражать, что может потому социализм и кончился, что всем было хорошо. Все брали из холодильника, но никто в холодильник не клал. Все, вроде бы, несли бревно, но никому не было тяжело, что же удивляться, что бревно упало? Андрей сам тоже неплохо жил в те времена. Старательские артели были разрешенным исключением из социализма, там можно было много работать и много же зарабатывать, и ему все артельные годы не приходилось экономить деньги. Он имел к Советской власти более мировоззренческие, чем личные, претензии. Ему, например, не нравилось, что власть никак не поощряла работника, хотя на словах только и заботилась о производстве. Выдающийся работник, просто работяга и тот, кто только пил водку на рабочем месте, получали одинаково. Более того, хороший работник постоянно имел неприятности, поскольку ему всегда чего-то было надо для работы же. Поэтому энергичные люди неуклонно уходили в сферу распределения, где было легче добиться жизненного успеха. Когда распределять стало нечего, социализм кончился. Что ему еще не нравилось, так это распределение обязанностей между теми, кто думает, и теми, кто исполняет, когда пара тысяч человек, сидящих в здании Госплана, должна придумать и приказать все, что надлежит делать сотням миллионов по всей стране. В обществе свободного предпринимательства каждый уличный торговец напряженно думает, какой товар ему сегодня предлагать и по какой улице пойти. Размеры думающей части общества соответствуют размерам ее исполняющей части, думают те же люди, что осуществляют задуманное, там же и тогда же. При коммунизме думали одни, а исполняли другие. Размеры и сложность мыслительного аппарата радикально не соответствовали размерам и сложности экономики, а его отделенность от исполнителей требовала совершенно нереальной мощности информационных потоков. Подобных претензий Андрей мог бы набрать с десяток еще в те годы, если бы его мнение кого-нибудь тогда или сейчас интересовало.

Нынешний общественный строй в России, Америке или Сонгае может быть несправедливым и несимпатичным, но он разумен. Лицо, желающее социального успеха, должно предложить на рынке полезный продукт - рис, уголь, идею, услугу, стихотворение. Общество примет то, что ему нужно, и оплатит усилия производителя продукта. Личный успех в принципе совпадает с общественной пользой. Коммунизм мог выглядеть справедливым и привлекательным, но он был безумен. Личный успех достигался в сфере жестокой дележки, всегда у кого-то отнимался и в целом противоречил обществу, каковое поэтому вполне справедливо требовало от индивида самопожертвования и бескорыстия. А где же такой народ возьмешь?

Понятно, что больше всего они втроем говорили о том, что их окружало, - об Африке и ее поразительном отличии от остального современного мира. В американских и европейских журналах, которые привозил Леонтий, а Андрей охотно читал, рассказывалось о потрясающих научных и технологических успехах во всех областях деятельности. Информатика, медицина, военное дело, все менялось, все было совсем не таким, как десять лет назад. Это поражало их всех. Леонтий однажды разгорячился:
- Говоря о западной цивилизации можно только изумляться и восхищаться. Какой прогресс! Какой темп! Она идет вперед настолько быстро, что обычные люди не могут за ней уследить. Ежедневно совершается бесчисленное множество изобретений, улучшений, изменений во всем. Целые отрасли экономики появляются из небытия и за считанные годы приобретают многомиллиардные обороты. И она не рушится, не падает под тяжестью этого огромного груза ежедневных нововведений. И парадокс - обеспечивает каждому своему жителю процветание, доселе неслыханное. Какой-нибудь гитарист в баре на пять столиков имеет дом, автомобиль, счет в банке и полный набор благ и прав своего мира. А что он делает? Практически ничего. Больше половины американцев работают в сфере отдыха и развлечений, то есть по определению не участвуют в добывании хлеба насущного. И при этом Америка помогает всему миру, выполняет роль международного полицейского, поддерживает порядок, безвозмездно передает научные знания и технологии. Получается, что тот, кто рубит просеку и прокладывает дорогу в нехоженом лесу, уходит все дальше от тех, кто просто по этой дороге едут. Вся Африка наполовину живет за счет полученного от развитых стран. Те же машины, одежда. В Европе надо было сначала это придумать, потом сделать, а здесь получают даром. И все равно не догоняют, а все больше отстают.

- Запад - цивилизация, усвоившая истинную религию, живущая по законам христианства. Там многие столетия старались жить по Новому Завету. А Христос же сказал: "Ищите прежде всего Царства Божия, и все остальное приложится вам". Вот и приложилось.
- А Япония, Израиль? При чем здесь Новый Завет?
- Это тоже страны глубоко религиозные, с крепкими моральными устоями. Прививка поздних технических достижений христианской цивилизации оказалась успешной.
- Самое печальное, что Африка сейчас в технико-экономическом тупике. Казалось бы, технические средства должны ускорять и удешевлять производство, на чем весь технический прогресс и стоит. А здесь нет! Ты видел, как здесь канавы копают?
- Видел. Еще в аэропорту, когда самолет садился, какую-то траншею копали человек наверное пятьсот. Я еще подумал: "Как окопы в сорок первом году".
- Точно. Но эти пятьсот человек получают по доллару в день. Никаких забот. Утром кайлы раздал, вечером кайлы собрал. Понадобились рабочие - с улицы взял. Не понадобились - на улицу выгнал и забыл. Один экскаватор сделает в день примерно столько же. Но его дневная аренда будет стоить много дороже. Потому что в нее входит изготовление экскаватора американскими рабочими и его доставка американским кораблем. И зарплата американских служащих здешнего представителя "Катерпиллера", которые меньше чем за десять тысяч долларов в месяц в Африку не поедут. И обучение водителя экскаватора, и стоимость горючего и масла. А запчасти, цена которых совершенно невообразима, плюс безумные деньги за любой факс, любой разговор по телефону. А если купить покрашенное старье, которое сюда привозят, так оно не работает, особенно в руках здешних механиков. Здесь много экскаваторов за заборами стоят. Но пустить его в ход - разоришься на запчастях. Куда проще нанять пятьсот землекопов. Для исполнителя работ, без сомнения, дешевле. Но для страны это означает, что она будет копать землю кайлом в двадцать первом веке. И эти пятьсот человек останутся землекопами и никогда не получат образования. И их дети, кстати, тоже.
- Ну, в России, слава Богу, не так, - пробормотал Андрей, помня, что в Москве выкопать любую ямку метр на метр приезжает обязательно экскаватор, даже если лопатой проще и быстрее.
- Да, может, в каком-то случае это и невыгодно, но это поддерживает страну на современном уровне. А здесь…Даже не знаю, что им делать. Хотя есть какие-то прорывы. Кое-где в деревнях пашут на тракторах. Почти в каждую деревню раз в день приезжает микроавтобус. Или, например, здесь строят очень приличные городские дома из бетона без всяких механизмов, дешево и быстро. Потолки заливают прямо на месте, без всяких заводских плит и кранов, арматуру вяжут без сварки, перекрытия, колонны - все делается на месте. Применительно к своим возможностям они часто великолепно организованы, можно поучиться.
- Пожалуй, - согласился Андрей, вспомнив посещение "женского базара".

Причину бедственного положения вещей, то есть почему Африка оказалась в таком безнадежном состоянии, каждый из них видел по-разному. Здесь, сами того не зная, они воспроизводили в своих застольных разговоров все точки зрения, существовавшие когда-либо по этому поводу в мировой науке. Николай, как человек прямой и простой, придерживался расовой теории, давно отвергнутой цивилизованным миром и запрещенной к упоминанию на политкорректном западе. Даже любые исследования по измерению способностей людей разных рас были строго запрещены, поэтому каждый по этому поводу мог думать и говорить, что хотел. Николай приводил, как ему казалось, неотразимые доводы:
- Ну, тупые они, мозгов нет, и все тут. Вот Ибрагим, слесарь, старательный, слов нет. Но до сих пор не может запомнить, в какую сторону гайку откручивать, в какую закручивать, хоть занимается этим каждый день. Вы бы посмотрели с мое, что они с техникой творят, когда остаются без контроля, вы бы в ужас пришли.

На это Андрей с Леонтием отвечали, что как всем достоверно известно, сотворение человека или его происхождение от обезьяны произошло именно в Африке с последующим расселением по всему миру, что первая великая цивилизация в истории, египетская, случилась тоже в Африке, что никаких принципиальных биологических отличий между белыми и черными не обнаружено, Что черно-белые браки дают сильное и жизнеспособное потомство, что достижения черных музыкантов и спортсменов всем известны и что ему самому нечем особенно гордиться.
- А в твоей родной деревне, - спрашивал Леонтий - нет таких, которые не знают, куда крутить гайки?
- Трохи есть, - признавался Николай, - так то потому, что у него отец пил, и сам он пил с детства.

Впечатлительный Леонтий считал, что во всем виновата работорговля, о которой он прочитал множество книг за свои африканские годы.
- Еще древние египтяне захватывали в Нубии черных рабов, и это продолжалось всю античную историю. Черные рабы обслуживали Римскую империю, особенно в ее африканских провинциях. Эту традицию успешно продолжил мусульманский мир. Законы ислама запрещали обращать в рабство самих мусульман, а также "людей книги", то есть иудеев и христиан, поэтому африканские язычники были идеальным объектом для захвата. Столетиями караваны рабов двигались на север через Сахару, неся на себе золото и слоновую кость. А кого отбирали в рабы в первую очередь? Молодых да сильных, да красивых. Но самое страшное случилось, когда европейцы начали колонизировать Новый Свет. Им понадобились рабочие на плантациях, но американские индейцы по каким-то причинам оказались для этого непригодны. И в один несчастный день было сделано фундаментальное экономическое открытие: оказалось, что африканские невольники, привезенные в Америку, идеально для этого подходят. Буквально четыре-пять рабов-негров, работающих на плантациях хлопка, кофе, табака, сахара, в считанные годы приносили состояние своему хозяину.

Кстати, вы помните, как Робинзон Крузо попал на свой необитаемый остров? Он отправился в неудачную экспедицию за рабами, поскольку он сам и его соседи-плантаторы нуждались в рабочей силе. Вся экономика нынешних Кубы, Ямайки, Бразилии, юга Соединенных Штатов, была построена на рабском труде африканцев. Триста лет работорговля была важнейшим европейским бизнесом. Сами европейцы в Африке не покидали своих кораблей и прибрежных крепостей опасаясь углубляться в континент, полный смертельных для них болезней. На побережье сформировалась целая серия бандитских государств, которые совершали набеги в глубь континента и приводили захваченных рабов, своих братьев-африканцев, своим белым партнерам, за что получали ружья, порох, ром и табак. Подсчитано, что всего около десяти миллионов было вывезено в Америку, и на каждого прибывшего приходится двое погибших при захвате и в дороге. Опять же избирательно лучших.

Дело даже не в прямом ущербе населению и генофонду. Дело в том, что по всему континенту люди были сведены к положению цыплят, выращиваемых на убой. Вы родили и воспитали детей, потом придет человек с ружьем и их заберет. Сопротивляться африканские деревни не имели никакой возможности: на охоту за рабами уходили армии воинов-профессионалов, в достатке снабженные европейским оружием и имеющие на своей стороне фактор внезапности. В условиях систематического разгрома никакая экономика, культура, социальная жизнь не могла развиваться, не могло существовать ни мастерских, ни школ, ни храмов, ни библиотек. Выжить могло только то, что при звуке опасности способно было убежать в лес и спрятаться. Любая попытка социальной самоорганизации немедленно уничтожалась. Так длилось до тех пор, пока англичане из христианских соображений не положили этому конец, установив блокаду африканского побережья. Помните фильм "Максимка", где злобные англичане хотят отнять у русских моряков их любимую игрушку, африканского мальчика. Как раз об этом.

В пятнадцатом веке, когда европейцы впервые высадились в тропической Африке, уровень развития был, конечно, не близок, но все-таки сопоставим. В девятнадцатом веке, после трехсот лет работорговли, разница стала колоссальной. Европа стремительно развивалась, а Африка только деградировала. Когда европейцы, получившие, наконец, лекарства от малярии и от желтой лихорадки, проникли вглубь континента, они были потрясены уровнем его дикости. Цивилизация Древнего Египта четырехтысячелетней давности была много, много выше. Африканцы - написали тогда европейцы в своих трудах - единственная раса, ничего не внесшая в историю человечества.

- Точно написали - отвечал Николай. - А что им мешало тогда, с самого начала самим римлян в рабство захватывать. Построили бы сами корабли и высадились в Европе. Чегоже они ждали, пока к ним приплывут? А где-нибудь в верхнем Конго, куда работорговцы точно не добрались, там почему тоже ничего нет?
- В тропических лесах условия жизни слишком тяжелы ,- переходил Леонтий на позиции школы географического детерминизма. Это как на Чукотке или Аляске. Суровые природные условия не позволяют добыть избыточный продукт, необходимый для социального и культурного развития. Возникло первоначальное отставание, потом усилившееся.

Андрей не мог выразить свое ощущение словами Для него история цивилизаций была, как фильм: на экране вращался земной шар, покрытый зелеными лесами, а по ним бродили охотники в шкурах и скопьями. Проходили тысячелетия, и почти ничего не происходило. И вдруг на шаре возникли вспышки цивилизаций Египет, Двуречье, Средиземноморье, Индия, Китай, Мексика, и все стало меняться, во много раз быстрее, чем раньше. Земля стала покрываться городами, храмами и дорогами, а людей стало в сотни раз больше. Потом случилась еще одна вспышка - родилась европейская цивилизация, придумавшая технику, науку, гуманизм и демократию, и темпы перемен выросли еще во много раз. Европейская цивилизация в мгновение ока распространилась по земному шару, на большей части которого по-прежнему бродили первобытные охотники с копьями. Там , где европейцы хотели жить сами, они вытеснили или ассимилировали охотников - в Сибири, Америке, Австралии. В Африке они жить не хотели и не тронули ее до двадцатого века. Вот так и получилось, что на одной планете сосуществует ежедневно меняющаяся постиндустриальная цивилизация и первобытные племена, живущие в том же темпе, что десятки тысяч лет назад.