Михаил Блехман"Роль"

(Окончание, начало см. в 95 номере)

Пьеса в 5-ти сценах

Сцена 4.

Квартира Режиссёра. Режиссёр листает журнал.

Звонок в дверь. Идёт к двери, открывает. Входит Учёный.

Учёный. Здравствуй, боевая подруга!

Целует в щёчку, дарит цветок.

Режиссёр (улыбается) . Привет! Обожаю белые хризантемы.

Заходят в комнату. Режиссёр ставит цветок в вазу.

Садятся. Она – в кресло, он – на диван.

Учёный. Немыслимо хорошеешь! Если так пойдёт дальше, рискую погибнуть от безнадежного восторга.

Режиссёр (улыбается) . Не подлизывайся, не обманешь.

Учёный. Зря ты не веришь в мою искренность. Я единственный, кто тебе скажет всю правду, какой бы сладкой она ни была. Поверь мне, как бы нелегко это ни было: ты – великолепна. А в этом платье и с этим браслетом – не имеешь равных.

Режиссёр (улыбается) . Как это ты заметил браслет?

Учёный. Так мужчины же обожают глазами! А я, как более чем типичный, то есть совсем не типичный мужчина, глазаст до чрезвычайности. Слушай, а где наш мастер золотого пера? Как всегда, освещает отъезд Их Высочеств из райских кущ? (Хохочет) . Это я беззлобно шучу, не подумай ничего плохого.

Режиссёр. Сказал, что задержится, так что можем начинать без него.

Учёный. Тогда наливай! Ты всегда делаешь это с невероятным артистизмом.

Режиссёр наливает вино в бокалы. Пьют.

Учёный. Хорошая вещь! Имеешь изысканный вкус.

Пьют.

Режиссёр. Что новенького? Чем занимаешься?

Учёный. Всё – как обычно, рутинная повседневность. Создаю бессмертные шедевры. Тружусь на благо человечества. Правда, человечество, как говорит наш общий друг, ещё не доросло до высоты полёта моей мысли. Но я всегда знал, что истинные мои ценители – там, далеко, в толще веков.

Режиссёр. Неужели все вымерли?

Учёный (хохочет) . Наоборот, ещё не родились.

Пьют.

Режиссёр. Как семейство?

Учёный. В полном порядке, слава Богу. Здоровы. Учатся, работают. Кто как. Они меня в основном радуют. А твои?

Режиссёр. Им ещё десять дней отдыхать. Сегодня звонили. За четыря дня – ни одного дождя. Вода тёплая, но ветер сильный. Говорят, довольны. Голоса весёлые.

Учёный. Отлично! Вообще я рад за тебя. Нет, правда, ты этого заслуживаешь. Жаль, конечно, что не всё всегда было гладко, зато теперь всё хорошо, правда?

Режиссёр. Спасибо, солнышко. Ты у меня настоящий друг.

Учёный. Слушай, если не секрет: что у тебя не сложилось с твоим первым мужем? Теперь-то уже можно сказать, да?

Режиссёр (после паузы) . Да я и сама не очень понимаю... Наверно, и во мне дело, и в нём. Какой-то он, ты понимаешь, был ни рыба, ни мясо...

Учёный (слегка озабоченно) . Переборчива ты, однако. Какой тебе ещё рыбы нужно было? Хороший парень, тебя, по-моему, обожал, да и внешне – не знаю, правда, насколько это для тебя важно, - вполне на уровне. Чем он, извини за дружескую наглость, тебе не угодил?

Режиссёр. Честное слово, сама не пойму. Молодая была, характер – будь здоров. А он – мягкий, тихий...

Учёный. Понял. Тебе борьбы не хватало. (Улыбается, пьёт) . Столкновения характеров, борения, высокого полёта. (Улыбается) . Пойми, роскошная, но жестокая, если за эти годы ещё не поняла: больше всего на свете мужчина боится потерять покой. Более бесконфликтного существа, чем интеллигентный мужчина, в природе нет. Ну, может быть, ещё голубь мира.

Смеются, пьют.

Учёный. А как бы ты хотела? Чтобы он в ответ на твою истерику бросился тебя душить? Ну, и долго бы ты с таким душегубом прожила?

Смеются.

Режиссёр. Недолго. При моём характере - задушил бы меня моментально.

Пауза.

Учёный. Как он теперь?

Режиссёр. Давно женился. Вроде бы успешно. Нам звонит, с сыном общается. Ты же знаешь, я не возражаю, наоборот. Предрассудками и тому подобными глупостями не страдаю. Побили горшки – это наше личное дело, а ребёнок страдать не должен.

Учёный. Молодец. Я тебя всегда ценил за характер и недюжинный ум. (Улыбается, пьёт) . Приятно осознавать, что у лучшей подруги – сильный женский характер и мощный мужской интеллект (смеётся) .

Режиссёр (улыбается) . Ты зачем же меня в моём собственном доме так обижаешь? Что ты себе позволяешь, а? (Улыбается, пьёт) .

Учёный (подыгрывая) . Бог с тобой, подруга! Чем это я позволил себе огорчить тебя? Неужели нескромным взглядом или опрометчивым словом (улыбается) ?

Режиссёр. Ну надо же! Он ещё спрашивает. Каким таким взглядом? Нескромный взгляд, чтоб ты знал, в моём возрасте – лучший комплимент. Словом, конечно.

Учёный. Кошмар! Перед тем, как я сам себе вырву свой болтливый язык, приоткрой завесу: что это за слово такое? Чем я, по простоте душевной, ранил твой чуткий слух и растревожил мятущуюся душу?

Режиссёр. Хорошенькое дело! Обозвал меня круглой дурой и делает вид, будто ничего особенного не произошло. Рвать язык я тебе не позволю: как же ты без него принесёшь мне искренние извинения? (Улыбается) .

Учёный. Это ты – насчёт мужского интеллекта?

Режиссёр. А насчёт чего же ещё? Заявить мне, пребывая вроде бы в здравом уме, что я круглая дура, ужасно по трём причинам. Во-первых, это неправда . (Вопросительно смотрит на Учёного. Тот кивает) . Во-вторых, это страшная неправда. (Вопросительно смотрит на Учёного. Тот кивает) . А в-третьих, это ещё и заведомая неправда, к тому же ты и сам так не думаешь. (Вопросительно смотрит на Учёного. Тот кивает) . Итак, умоляй меня о прощении, а я подумаю, имеет ли смысл прошать тебя. (Улыбается, пьёт) .

Учёный. О, повелительница! Сказав, что у тебя мужской ум, я имел в виду не традиционный мужской умишко, а могучий интеллект лучших представителей худшей половины человечества.

Режиссёр. Не наговаривай на себя, несчастный! У тебя ум не мужской, а вполне женский.

Учёный (смеётся) . Ты на что намекаешь, дама?

Режиссёр. Это не намёк, дорогуша, а большой, редкий для меня комплимент. Немногие из знакомых мне мужчин удостаиваются его.

Учёный. Ну вот, договорились до того, что ты, оказывается, недостаточно женственна, а я – недостаточно мужественен. Тебе не кажется, что мы – звенья одной цепи? Два, так сказать, сапога пара? Единое социальное явление?

Режиссёр. Не льсти ни себе, ни мне. Мы с тобой – совершенно разные. Ну, может быть, что-то общее у нас есть, но различий – гораздо больше.

Учёный. Значит, спектакль получится на славу! При такой-то палитре характеров и интеллектов! (Улыбается) .

Режиссёр (задумчиво) . Честно говоря, не уверена. Скажу даже, что не совсем понимаю, зачем мы вообще взялись за него...

Учёный (хохочет) . Ну, уж если сам режиссёр не понимает, то куда уж нам понять, заурядным актёришкам! (Пьёт) .

Режиссёр. Серьёзно, чем больше репетируем, тем меньше понимаю.

Учёный (доброжелательно улыбается) . Чего именно ты не понимаешь?

Режиссёр. Наверно, с а мого главного: к кому мы обращаемся? Кто будет нашим зрителем? Кто захочет смотреть, слушать, сочувствовать?

Учёный. Зачем же ты взялась за это дело, если самого главного не понимаешь? (Улыбается) .

Режиссёр. Вначале вроде бы понимала, а сейчас – всё сильнее сомневаюсь...

Учёный. Ну, так выйди из игры, а мы – за тобой. Без тебя-то всё равно ничего не получится.

Режиссёр. Да нет, поздно уже... Слишком большой путь прошли, извини за высокий стиль. Теперь – будь что будет. И потом, мне с вами всё-таки очень интересно работать. Мы хоть и любители, а всё равно – молодцы. (Улыбается, пьёт) .

Учёный. Ну, хорошо, а что всё-таки тебя смущает? Пьеса как пьеса, никаких видимых недостатков. Ну, там всевозможных непоребностей, стрельбы по движущимся мишеням и тому подобных запретных плодов. (Улыбается) . Не стандартный детектив, не душещипательный водевиль типа «дурнушка из провинции превращается в суперкрасавицу-миллионершу». Сидим себе, интеллигентно беседуем, пьём вино, ненавязчиво шутим.

Режиссёр. В том-то и дело... Понимаешь, ничего же не происходит. Нет ружья, которое бы выстрелило. Нет столкновения характеров, интересных событий. Ну, например, чтобы ты вдруг оказался женщиной, которая в конце концов окажется всё-таки мужчиной. (Грустно смеётся) . Или чтобы Журналист провёл расследование серии загадочных политических убийств и, рискуя жизнью (не обязательно своей), вывел на чистую воду группу организованных преступников во главе с президентом и его телохранителем.

Пауза.

Режиссёр (более горячо) . Ты думаешь, я хочу сказать какую-нибудь банальность вроде того, что народ нас не поймёт, потому что прост и необразован? Ему, мол, подавай простые сюжеты и побольше смеха, страстей или мордобоя? Совсем нет, честное слово! Я как раз очень надеюсь, что люди нас поддержат и досидят до конца. Но, понимаешь... У них ведь совсем другие заботы. Они работают целый день, приходят домой уставшие, д о ма – тоже полно проблем. Проблемы, проблемы, проблемы... У человека не остаётся душевных сил переключиться на абстрактные разговоры. В этом всё дело. Абстрактные! Далёкие от повседневной жизни.

Учёный внимательно слушает, пьёт.

Режиссёр. Если бы я презирала людей, то не искала бы на свою голову ещё одну возможность убедиться в своём интеллектуальном «величии» и низком интеллекте «масс»... Хочется поговорить с людьми серьёзно, доверительно и глубоко. Иначе – зачем бы мы ставили эту пьесу? И для кого? Для самих себя? Ведь нам же позарез нужен зритель, ты согласен?

Учёный (серьёзно) . Ты сама себя пытаешься в чём-то убедить. Не старайся, не получится.

Режиссёр. Спасибо за неизбывный оптимизм.

Учёный. А я же тебе обещал говорить всю правду, помнишь? (Улыбается) . Эта пьеса нужна только нам. Мы хотим говорить друг с другом. Нам это нравится, вот мы и играем спектакль. Пьеса – это только предлог. А зрители... Придут – хорошо, не уйдут – ещё лучше. Наша игра от этого не проиграет, извини за невольный каламбур.

Режиссёр. Общаться мы можем и без пьесы. Сидим и общаемся, зачем же играть?

Учёный. Ошибаешься, прелесть моя, причём знаешь ответ, но ждёшь, чтобы я тебя убедил. Убеждаю: в жизни далеко не всё можно друг другу сказать. А в пьесе мы ограничены только сценарием. Ну, то есть текстом. Что написано, то и скажем – себе, не зрителям. Нет, конечно, если они хотят присутствовать – пожалуйста, милости просим. Если я им интересен, буду только рад. Но, по правде говоря, должен нас с тобой огорчить: вряд ли многие заинтересуются.

/

Пауза. Думают.

Учёный. Это – как в детстве или, точнее, в юности: играем во дворе в футбол, стараюсь из всех сил, надеюсь на чудо: вот сейчас мимо будет проходить любимая девушка, увидит, как я здорово играю, и, если и не полюбит меня (знаю, что её любви я не достоин), то, по крайней мере, станет уважать. (Смеётся) . Но ей моя игра не интересна, она идёт по своим делам и думает о своём.

Режиссёр. А ты? Бросаешь играть?

Учёный. В том-то и дело, что нет. Где же ещё я смогу обыграть полкоманды и забить гол? Мне без игры было бы гораздо хуже.

 

Пьют.

Режиссёр (улыбается) . Ну, в нашей науке ты вроде бы неплохо играешь.

Учёный (хохочет) . Поэтому я больше и не играю в футбол.

Режиссёр. А девушка по-прежнему думает о своём и проходит мимо?

Учёный. Девушка давно прошла. Я теперь играю ислючительно для себя.

Улыбаются.

Учёный. Ну, а как поживает твоя диссертация?

Режиссёр. Дышит. Правда, с перерывами на дурное настроение и плохую погоду. Но, тем не менее, движется.

Учёный. Тема у тебя очень интересная, почти детектив.

Режиссёр. И не говори! Когда находит вдохновение, сижу в архиве круглыми сутками. С трудом доползаю до родного порога, нет сил ни есть, ни пить, ни тем более готовить.

Учёный. Истязаешь во имя высокой науки не только себя, но и членов семьи. Надеюсь, результат будет достоин совместно затраченных усилий.

Режиссёр. Стараюсь. Конечно, я большая эгоистка, только никому в этом не призна ю сь. Ну, что поделать, если работа мне интересней всего. Прямо не знаю, чт о бы я без неё делала...

Учёный. В прямом смысле или в переносном? (Улыбается) .

Режиссёр. В обоих. Я, наверно, не очень хорошая мать. Да нет, не то что не очень хорошая, а плохая. Конечно, я много делаю для детей, они меня любят и уважают, но... Понимаешь, работе, будь она неладна, я уделяю гораздо больше внимания. А детям, как мне кажется, - по остаточному принципу. Если бы не муж, они бы себя чувствовали заброшенными. Он у меня молодец в этом смысле.

Учёный. И всё-таки, я думаю, мы с тобой не правы. То, чт о мы делаем, - дело хорошее, важное, но оно не должно быть главным в жизни.

Режиссёр. Наверно, ты прав, как всегда. Но ведь зд о рово же: конференции, дискуссии, статьи, выступления... Встречаешься с тем, с кем хочешь – ну, за некоторым исключением, говоришь с тем, с кем есть о чём поговорить. Жизнь – полноценна, разнообразна, есть что вспомнить. И дети могут тобой гордиться.

Учёный. Ну да, чт о им остаётся? (Не очень весело улыбается) .

Режиссёр. Ты меня осуждаешь?

Учёный. Почему только тебя? И себя тоже, в равной степени.

Режиссёр. Ну, ты всё-таки мужчина. Вам свойственно на первый план ставить любимое дело.

Учёный. Вот так-так! С каких это пор та заговорила о различиях между полами?! Я-то был уверен, что для тебя этой проблемы давно не существует (улыбается) .

Режиссёр. Иногда я так себя ругаю, что сама не знаю, какими аргументами подкрепить свои контраргументы.

Учёный. Солнышко, ты же отлично понимаешь, что дело тут не в мужских привилегиях или особенностях женского характера. Просто мы с тобой – большие эгоисты: делаем то, чт о нам больше всего нравится. А будучи эгоистами образованными, находим всевозможные оправдания своему эгоизму...

Пауза. Думают.

Учёный. Всё равно, как бы важна и интересна ни была наша наука, она не главное. Особенно ясно это, к сожалению, тем, кто страдает от эгоизма «творческих натур». Когда от нас ушёл мой отец, я сначала простить себе этого не мог. Слишком много ему приходилось уделять мне внимания. То потерялся – ты знаешь, я рассказывал, то в садике что-то не так... Думал, он из-за меня не может творчеством заниматься, он ведь был классным художником. Кстати, скорее всего, так и было. Он не мог переключиться с искусства на повседневную жизнь. Ну, и выбрал искусство.

Режиссёр. Наверно, ты был в чём-то прав, как ни парадоксально. Ему хотелось писать картины, а не заниматься тем, чем он всё равно не создан был заниматься.

Учёный. Возможно, с точки зрения выдающегося художника, это верно. Только не уверен, что кто-то ещё, кроме него, так думает... (Пауза) . Но, с другой стороны, что толку от того, что я так замечательно всё понимаю? Эгоизма у меня меньше всё равно не становится. А угрызения совести... Как только начинает сильно грызть, моментально находится весомое объяснение. Вернее, самоуспокоение. Ты согласна? У тебя ведь – то же самое?

Режиссёр к ивает, берёт свой бокал, доливает, пьёт .

Режиссёр. С этим уже ничего не поделаешь. Так что (улыбается) придётся полностью сконцентрироваться на диссертации – и пьесе. Хоть что-то надо же сделать хорошо!

Смеются.

 

Звонок в дверь.

Учёный (улыбается, допивает) . Чувствую лёгкий скрип золотого пера по недописанным страницам наших жизней.

Встаёт, идёт к телефону .

Учёный. Позвоню жене, скажу, где я.

Режиссёр (не глядя, идёт открывать) . Мы можем подтвердить, что ты – с нами.

Учёный (улыбается) . Да, но кто подтвердит, что мы – именно здесь? ( Звонит).

 

Входят Режиссёр и Журналист. Она – с цветком.

Журналист (Учёному) . Звони, звони, мы тут надолго.

Все улыбаются. Режиссёр ставит вторую белую хризантему в вазу.

Конец Сцены 4.

Сцена 5.

Квартира Режиссёра. Начало Сцены 5 – продолжение Сцены 4.

Режиссёр и Учёный смеются. Звонок в дверь.

Учёный (улыбается) . Чувствую лёгкий скрип золотого пера по ещё не исписанным страницам наших жизней. (Допивает вино, встаёт) . Позвоню жене, скажу, что задержусь.

Режиссёр (не глядя, идёт открывать) . Мы можем подтвердить, что ты – с нами.

Учёный (улыбается) . Да, но кто подтвердит, что мы – именно здесь и, кроме нас, тут никого нет? (Звонит) .

Входят Режиссёр и Журналист. Она – с цветком.

Журналист (Учёному) . Звони, звони, мы тут надолго. (Подмигивает Режиссёру) .

Режиссёр ставит вторую белую хризантему в вазу.

Все трое улыбаются, садятся в кресла, на диван.

Режиссёр. Ты что так долго? Журналистское расследование? Кто-то на кого-то покусился? Зашатались устои?

Журналист. Ни то, ни другое, ни третье. (В отличном настроении) . Прихожу домой, жена говорит: «Тебе звонила интересная дама с незнакомым голосом». Потрясённо вопрошаю: «А почему ты, собственно, решила, что она интересная?!» «Это, - отвечает, - не сложнее, чем понять, что она именно дама, а не джентльмен». «То есть?» - говорю. «У неё, - говорит, - вкрадчиво-утомленный голос. Была бы дурнушка – компенсировала бы это бодростью и весёлостью нрава. А эта – явно может себе позволить утомленность».

Учёный восхищённо аплодирует.

Режиссёр достаёт из бара бутылку вина.

Журналист. Пришлось звонить всем мало-мальски интересным дамам, которые мне известны, выяснять у каждой, не она ли звонила. Можете себе представить, сколько у меня ушло времени.

Режиссёр. Наверно, ты всё-таки дозвонился, иначе мы бы тебя ждали до завтра.

Журналист. Не так уж у меня их много! Не слишком интересные тоже ведь есть, им я не звонил.

Режиссёр. А зачем они тебе?

Журналист. Только в качестве фона, радость моя! Слухи об уме некрасивых женщин распускают, я думаю, они сами. Должны же у них быть хоть какие-то достоинства?

Режиссёр. Бедненькие! Как же ты их не любишь. Хоть бы сжалился, бессердечный!

Журналист. А чего их жалеть? Чем демонстрировать весёлость и фантазировать насчёт своего ума, просто взяли бы да похорошели! Не так уж это сложно. (Смеётся) .

Учёный (с иронией) . Вот молодец! Легко сказать – взали бы да похорошели. А как практически ты себе это представляешь?

Журналист. И представлять нечего. Женщина просто-напросто не может быть некрасивой. Только одни знают, что красивы, а другие – нет. То есть придумали сами за себя, что они некрасивые, попробуй теперь переубеди их.

Режиссёр. Вот ты бы и переубедил. Благородное, между прочим, дело.

Журналист. В мои лета, девушка, уже как-то несолидно тратить время и оставшиеся душевные силы на переубеждение, воспитание и тому подобные трудоёмкие занятия. Предпочитаю пользоваться готовой продукцией, а не полуфабрикатами. (Хохочет) .

Режиссёр. Пошл и гадок. (Улыбается) . Н а вот, откупори лучше бутылку. Займись настоящим мужским делом. Кроме как тебе, некому поручить эту сложную задачу. Мужчины-учёные руками ничего делать не умеют.

Журналист (смеётся) . А женщины-учёные?

Режиссёр. А женщины-учёные – не хотят. Особенно когда под рукой – тонкий знаток женской психологии.

Учёный (улыбается) . Трудись, трудись! А я буду наслаждаться своей немужественностью.

Журналист (начинает откупоривать бутылку) . Предупреждаю: буду действовать медленно и аккуратно. Иначе рискую пополнить ряды немужественных.

Режиссёр. Итак, ты опоздал на целый час потому, что был занят поиском одной интересной женщины в сонме красавиц. Или были ещё причины?

Журналист. Не было, хотя могла быть весьма уважительная причина. Дочка пишет сочинение на тему «В чём смысл жизни». Причём без вопросительного знака. Имеется в виду не вопрос, а ответ.

Режиссёр. Ей пятнадцать уже исполнилось?

Журналист. Два месяца назад.

Учёный. Бедный ребёнок! В нежном возрасте вынуждена отвечть на такие вопросы.

Журналист. Вопрос-то как раз самый что ни на есть детский. На взрослый я бы как-нибудь ответил. (Наливает вино в бокалы) .

Режиссёр. Что же ты ей сказал?

Журналист. Что уже, увы, перешёл в такую возрастную категорию, когда серьёзные вопросы всерьёз не задают. Да и потом, ей смысл жизни яснее, чем мне. Я в этом уверен.

Режиссёр. Вот и спроси у ребёнка. Чем писать ненужные сочинения, пусть растолкует родному отцу, зачем он живёт на свете.

Журналист. Обязательно спрошу. Если она не знает, то уж наверняка никто мне не ответит.

Режиссёр. А ты бы хотел получить ответ?

Журналист (пьёт, думает) . По правде говоря, не очень. А вдруг он совсем не такой, как мне бы хотелось? Меняться-то уже поздновато... (Не очень весело улыбается) .

Учёный. Вино – потрясающее! Хорошо, что я не взялся открывать бутылку: его было бы как минимум в два раза меньше. (Журналисту) . Лучше расскажи, как продвигается твоя книга.

Журналист. Так я и знал! Я же тебе по секрету сообщил, а ты теперь рассказываешь ближайшим друзьям.

Режиссёр. Так я же всё равно не читала, что ж ты его ругаешь?

Учёный (с осознанием своей вины) . Ой, виноват! Просто ужасно интересно. Уверен, что ты напишешь отличную вещь!

Журналист. Чем больше близких людей посвящены в планы, тем выше ответственность. А высокая ответственность сказывается на уровне шедевра. Объясняю вам азы, так как вы не принадлежите к категории творческой интеллигенции, а потому не знаете азбучных истин. (Пьёт с забавной важностью) .

Учёный. Это почему же мы не принадлежим к творческой интеллигенции? Может, конечно, мы и не совсем интеллигенция, не нам судить, но творим за милую душу. Искры сыплются – так творим!

Улыбаются.

Журналист (нравоучительно) . Творить-то вы творите, не отрицаю, но сам предмет творчества ограничивает полёт вашей творческой фантазии, ставит вас в жёсткие рамки, налагает отпечаток, оставляет глубокий след, ну, и так далее. И, кроме того, вы обязаны делать выводы. Кому-то что-то доказывать, с кем-то полемизировать, на кого-то ссылаться. А я – просто пишу. Кому интересно, тот прочитает, кому скучно – закроет книгу и забудет. Зачем что-то доказывать? Я спорить ни с кем не собираюсь. Но зато потенциальных читателей у меня – намного больше, чем у вас. Это, кстати, совсем не означает, что моё, извините на слове, творчество важнее вашего. Может, как раз наоборот, дело ведь не в количестве читателей и почитателей.

Учёный. А в чём же?

Журналист. Ну, ты меня ещё спроси о смысле жизни.

Смеются, пьют.

Журналист. Взять хотя бы нашу пьесу. Я для себя решил: если она понравится хотя бы одному человеку – это уже будет для меня большим успехом.

Режиссёр (подзадоривая). А вдруг она возьмёт и понравится... всем?

Журналист. Не пугай! Тогдя я сразу же выхожу из игры. Мне массовой культуры с избытком хватает на основной работе. (Смеётся) .

Учёный. О, да! Твои статьи – нарасхват. Думаю, их читают все, от мала, так сказать, до велика.

Журналист. Ну, и что тут хорошего?

Режиссёр. Не кокетничай. Самом у , небось, приятно?

Журналист (думает, пьёт) . С точки зрения самолюбия – очень приятно. Даже более того. А со всех остальных...

Учёный. Со всех остальных – не очень, иначе ты бы не писал роман.

Журналист (неспеша, кивает) . В том-то и дело. И в пьсе не играл бы.

Режиссёр. Что касается нашей пьесы: ты уже решил для себя, зачем ты в ней играешь? Видишь в ней смысл?

Журналист. Во всём искать потаённый смысл – занятие не только наблагодарное, но и нередко скучное. Наша пьеса – о людях, которые хотят выговориться. Не проще, но и не сложнее. Чем тебе не смысл?

Думают.

Журналист. Чем мне нравится наша пьеса, так это тем, что в ней нет стереотипов. Ну, может быть, два-три, не больше.

Улыбаются.

Журналист . Это само по себе так хорошо, что дополнительный смысл не нужен.

 

Учёный. Может быть... И ещё мне нравится, что играем мы, можно сказать, самих себя. Так что задумываться о тайнах характеров наших героев не приходится.

Режиссёр . Это вам не приходится, а мне-то как раз очень даже приходится! Мужчинам, как всегда, везёт! (Смеётся) .

Журналист . Да у тебя с ней только профессии разные, а в остальном – один и тот же человек. Ты и в жизни, и в пьесе обожаешь командовать! Наверно, на другую роль ты бы и не согласилась. (Хохочет) .

Смеются.

Учёный (Журналисту) . И всё-таки профессия у тебя великолепная. Кстати, очень похоже на то, чт о делаем мы. Вся разница в том, что мы пишем о прошлом, а ты – о настоящем. Но, дорогие коллеги, с точки зрения вечности, это, по сути дела, одно и то же.

Смеются.

Журналист. Профессия неплохая, согласен. Ты кого хочешь убедишь, и в пьесе, и в жизни. (Смеётся) . Хотя приходится сталкиваться с уймой всё тех же стереотипов и активно им сопротивляться. Иначе из аналитика, которому интересен предмет анализа, превратишься в брюзгу, которому этот предмет до смерти наскучил. Терпеть не могу стереотипы.

Режиссёр. Например?

Журналист. Ну, они всем известны. Как правило, это всего лишь средство самозащиты людей, страдающих какими-нибудь комплексами. Главный из комплексов – комплекс неудачника. У таких людей сильно развита нелюбовь к тем, кому удалось достичь в жизни чего-то реального. К политикам, бизнесменам, киноактёрам... – да мало ли к кому.

Учёный (улыбается) . А как, собственно, формулируется такой стереотип?

 

Журналист. Пожалуйста. Политика и бизнес – грязное дело. Политики и бизнесмены – заведомые жулики, бессовестные субъекты, аморальные интриганы.

Режиссёр. А ты с этим не согласен?

Журналист. Упаси меня Бог! (Смеётся) . Как только я начну нести подобную чушь, ущипните меня, да посильней! Или наорите на меня пострашнее.

Режиссёр. Интересно. Нельзя ли пояснить?

Журналист (пьёт) . Причина большой нелюбви, как показывает мне богатый профессиональный опыт (улыбается) , - это всегда – повторяю и настаиваю – всегда! – серьёзная психическая проблема. Или психологическая – я никогда как следует не понимал разницы. (Смеётся) . Делюсь секретом: когда вы видите человека, который исступлённо что-то или кого-то ругает или одаривает ядовитым сарказмом – будьте уверены: что-то у него самог о не сложилось и он это постоянно помнит и страдает от этого.

Учёный. Ну, бывает, что гнев или сарказм, так сказать, вполне оправданы.

Журналист. Так я же имею в виду не каких-то там негодяев – убийц, мракобесов, насильников и прочую нечисть. Таких грех не навидеть.

Смеются.

Журналист. Верный признак умственно, как я говорю, озабоченного человека (Учёный смеётся, Режиссёр улыбается) – это когда он говорит: «Все они – мерзавцы, жулики, воры» и тому подобное. Вместо «они» можно подставить не только упомянутых выше бизнесменов и политических деятелей, но и продавцов, бухгалтеров, работников правоохранительных органов.

Учёный хохочет, режиссёр смеётся.

Журналист. Подождите, подождите, это ещё не всё. Есть другая, по сути своей равноценная формула: «Все они – продажные, бессовестные, аморальные». В эту формулу вы можете подставить тех же самых плюс ещё артистов, особенно знаменитых, журналистов, фотомоделей, балерин, ну, и вообще всех, увы, нестарых женщин.

Хохочут.

Учёный. Ну вот, я же говорю: замечательная профессия! Сколько интересного можно узнать, сколько непонятного - понять!

Смеются.

Журналист. Смейтесь, смейтесь. А ведь я, благодаря моей профессии, узна ю людей. Говорил как-то с одной женщиной бальзаковского возраста. Она мне с наслаждением открывала глаза на продажность моего брата, журналиста.

Учёный. А почём ты продаёшься?

Журналист. Я бы, может, и продался с удовольствием – вот только никто не покупает. Вернее, не даёт за меня хороших денег.

Смеются.

Журналист (продолжает) . Я был так глуп, что совершенно серьёзно пытался доказать ей, что есть и непродажные. Примеры приводил. Ну, не дурак ли?

Режиссёр (убеждённо). Дурак.

Журналист. Конечно, дурак. Если бы она достигла чего-то существенного в своей собственной профессии, ей бы не пришло в голову ругать другую. Вся эта озлоблённость, равно как и активный сарказм – от собственных неудач, вот в чём дело, к сожалению... Или вот один немолодой интеллигентный мужчина говорил мне, что бизнес – это особый вид жульничества. Жулики, мошенники и прочие мелкие и крупные мерзавцы окружают нас и выглядывают из всех щелей.

Улыбаются.

Журналист. Не успеваешь глазом моргнуть – как тебя уже обжулили. Порядочный человек – такая редкость в наше время! Повсюду – сплошные бизнесмены, то есть мошенники.

Смеются.

Журналист. Несчастный человек, это я вам серьёзно говорю. Мне было его ужасно жаль, но как я мог ему помочь? Спорить – бесполезно, соглашаться – глупо... Безумно им всем сочувствую. Правда.

Учёный (подзадоривая). Так в чём же первопричина? Обобщи, пожалуйста.

Журналист. Ну, это, по-моему, проще простого. В юности или в молодости жизнь, к сожалению, не удалась, вот они теперь и страдают. И обвиняют, конечно, весь мир, только не самих себя. Тот мужчина, бедняга, часа два рассказывал мне, как, оказывается, просто заниматься бизнесом, но не у каждого это получается - по морально-этическим соображениям. Нужно, понимаете ли, не иметь ни капли совести, уметь обмануть ближнего и – главное – любить жульничать. Он решил не начинать собственное дело именно потому, что не имеет коммерческой жилки, то есть (то есть!) не умеет врать.

Улыбаются.

Учёный. Итак, если мужчина говорит, что все женщины... ну, ты понимаешь, - то это значит, что от него ушла жена?

Режиссёр. Или если женщина говорит, что все мужчины... ну, ты тоже понимаешь, то это значит, что от неё ушёл муж? Или колотит её?

Журналист. Браво! Молодцы! Учить вас – одно удовольствие.

Смеются, пьют.

Учёный. Со всем, чт о ты сказал, я полностью согласен. Я и сам себя часто контролирую: не слишком ли я на кого-то злюсь? Так, бывает, хочется объяснить себе достижения ближнего (улыбается) тем, что он кого-то оставил в дураках. Ну просто ужас, какое бывает нестерпимое желание!

Журналист. Точно! Или тем, что ему, как они говорят, «просто повезло». Знаете, как несчастные люди многозначительно скептически усмехаются и говорят что-то вроде: «Да знаю я, как он всего добился. Таким, как он, вечно везёт». Везунчик. Что означает: «Вот если бы повезло мне, то это было бы справедливо. Правда, я сижу сиднем и ничего не делаю, чтобы судьба мне улыбнулась, но какое это имеет значение?»

В задумчивости молчат.

Учёный. Да, всё идёт от личной жизни, ещё из детства. (Журналисту) . Мы с тобой это в пьесе обсуждаем, да?

Журналист (кивает).

Учёный. У меня есть аспирантка – молодая, очень симпатичная – что вы ухмыляетесь – просто очень симпатичная - женщина. Она, я думаю, в детстве недополучила отцовского внимания, поэтому, как я заметил, тянется к старшим мужчинам, которым за сорок, а то и за пятьдесят.

Режиссёр. И ты, конечно, один из них? Причём – лучший?

Учёный. Едкий сарказм отметаю решительно.

Смеются.

Учёный. Друзья – это святое.

Журналист. Точно, по себе знаю! (Смеётся) .

Режиссёр. Интересно, а эта твоя симпатичная дама замужем?

Учёный. Конечно, замужем! То есть, я хочу сказать, она самый обычный человек, просто друзья у неё намного старше.

Режиссёр. А муж, наверно, на пенсии?

Учёный. Нет, муж, по-моему, на пару лет моложе её.

Хохочут.

 

Три громких хлопка, входит Главный режиссёр.

Главный режиссёр. Отлично, молодцы! Я вами очень доволен. Дваненько у меня не было такой отличной труппы! По-моему, спектакль публике понравится.

Садятся.

Журналист. Никаких сомнений. Пьеса крепкая, хотя и без сюжета, и без названия. А мы, как ни верти, - профессиональные артисты, с 30-летним стажем.

Учёный. С 35-летним.

Журналист. Тем более. Да и не только в стаже дело.

Режиссёр. У нас были очень хорошие учителя. С такими учителями грех было бы не пробиться на профессиональную сцену.

Главный режиссёр. Кстати, сколько ролей вы сыграли в своих театрах? Хотя бы приблизительно?

Учёный. По нескольку десятков.

Журналист. Плюс сольные спектакли, антрепризы.

Режиссёр. Творческие встречи.

Журналист наливает вино в бокалы. Пьют.

Главный режиссёр (потирает руки) . Ну, что ж, спектакль практически готов. Мне и самому было интересно смотреть. Вы очень здорово импровизируете, но при этом не выходите за рамки роли. Прекрасно друг друга чувствуете.

Пьют.

Главный режиссёр . Хочу с вами посоветоваться.

Журналист . Наконец-то! Вы же знаете, что больше всего на свете я люблю давать советы. Почему же вы так долго лишали меня этого удовольствия?

Учёный . Ты, коллега, всё никак не выйдешь из роли.

Смеются.

Журналист . Смейтесь сколько угодно. Всё равно дам совет – чего бы мне это ни стоило!

Главный режиссёр . Вопрос у меня простой и в то же время сложный. Как бы вы назвали нашу пьесу? Нужно придумать какое-нибудь броское название, чтобы запоминалось и немного интриговало. Автор даёт нам в этом полную свободу.

Журналист . Да, и не только в этом!

Учёный . Свободы у нас – хоть отбавляй. Надеюсь, что мы выглядим как настоящий учёный и настоящий журналист.

Главный режиссёр . После премьеры спросим у настоящих – если будет у кого спрашивать.

Смеются.

Режиссёр . А мне снова не повезло. Играть режиссёра – что может быть скучнее?

Главный режиссёр . Разве что быть режиссёром.

Хохочут.

Главный режиссёр . Ну-с, так какие будут предложения?

Журналист . Давайте назовём её «Пьеса в пьесе».

Думают.

 

Учёный . Лучше – «Пьеса о пьесе».

Думают.

Режиссёр . А я бы назвала её просто «Роль».

Думают.

Журналист . Хм, весьма импозантно.

Учёный . Шокирующе просто.

Журналист . Вызывающе скупо.

Главный режиссёр . Насколько я понимаю, это скорее похвала, чем наоборот? Конечно, мужчинам нелегко открытым текстом признать, что идея женщины лучше?

Режиссёр . Значит, коллега, мы с вами единомышленники?

Главный режиссёр . Полностью! Впрчем, и с вашими коллегами я тоже единомышленник.

Режиссёр . Интересно, чт о сложнее: быть режиссёром или дипломатом?

 

Главный режиссёр . Да ведь это, в сущности, одно и то же.

Смеются .

Главный режиссёр . Итак, решено: «Роль».

Все кивают .

Главный режиссёр . Знаете, я давно хотел вам сказать...

Режиссёр. Что? Что-то не так?

Главный режиссёр . Нет-нет, всё замечательно. Даже больше того... Понимаете, мне стало казаться, что наша пьеса не написана, то есть не придумана, а... ну, не знаю, как это сказать, не впадая в патетику. (Смеётся) . Видите ли, я поймал себя на мысли, что не могу – или не хочу – кто его знает? – расстаться с этими героями. Не хочу, чтобы пьеса заканчивалась. Боюсь, что она... закончится, когда мы её сыграем...

Учёный (улыбается) . Что же, нам не выносить её на публику?

Журналист. Нет уж, наоборот! Сыграем нашу «Роль» и посмотрим, понравится ли она кому-нибудь. Найдётся ли в зале хотя бы один человек, которому не захочется, чтобы она заканчивалась.

Режиссёр. Надеюсь, их будет по крайней мере трое.

Главный режиссёр. Почему именно трое?

Режиссёр. Ну, хотя бы не меньше, чем артистов.

Хохочут.

 

Три громких хлопка.

 

Конец