Яков Гельфандбейн "Солдатское поле"

Солдатское поле, или история с губной гармошкой. *

Солдатское поле. Поле, где степной бурьян и степной ковыль растут , густо политые непросыхающей солдатской кровью, поле битвы. Поле смерти - от пули, разрыва снаряда, мины, или бомбы. Поле смерти - в атаке, в окопе, у рычагов танка, у прицела орудия, с биноклем, пулеметом или автоматом, гранатой или просто с лопатой в руках. В степной балке или у подножия кургана, на речной переправе или на береговом плацдарме, в городе или в лесу, на земле, под землей и над землей, на воде, над водой и под водой. Поле, где смерть властвует над жизнью, где жизнь отдается во имя Победы, во имя спасения своего народа. Промерзшее от зимних вьюг и морозов, знойное от иссушающих летних ветров. Поле Солдатской славы.

Балка Носкина, балка Аэропланная, балка Мечетка. Ныне - Солдатское поле у северо-западного подножия Мамаева Кургана в Сталинграде. Жара до сорока градусов, знойный юго-восточный ветер из-за заволжской степи. Клубы пыли, смешиваясь с клубами дыма от горящих танков, застилают горизонт. Голова раскалывается от боли, гудит от близких разрывов и раскаленной под солнцем металлической каски на голове. Губы, растрескавшиеся от жажды, просят воды, на лице пыль, размазанная потом, горло режет грубый ремешок каски. Пропитавшаяся солью и потом гимнастерка, затвердела, как кора, тело не дышит. Теплая, почти горячая, соленая вода из фляжки только усиливает жажду.

Идет бой пехоты с немецкими танками, стремящимися выйти на северный гребень высоты балки Аэропланная. Кто владеет гребнем высоты – тот владеет обстановкой на всем северном фланге Сталинградского фронта. С него наблюдается на десятки километров Мамаев Курган, Сталинград, левее – «Баррикады», Тракторный. На берегу Волги горят нефтяные баки, черные клубы дыма поднимаются к небу. На поле боя вперемешку догорает несколько десятков танков и бронемашин – наши Т-34 , немецкие « Матильды и американские «Патоны». Наша пехота – в обороне, несколько танков Т-34 ведут редкий прицельный огонь из аппарелей. Немцы пытаются то рывком выскочить на гребень высоты, то прикрываясь броней горящих танков, то лениво постреливают, экономя снаряды. Над головой кружит «рама», высматривая огневые позиции, и мы тоже стреляем редко. С закрытых позиций поразить одиночный танк не легко, но мы знаем - немцы боятся мощных разрывов наших снарядов и стараются под их разрывы не попадать. Передышка.

Солнце начинает склоняться к западу, жара немного спадает. Жужжит зуммер телефона. Вызывает командир дивизиона. Приказывает с наступлением темноты прибыть на его командный пункт. Это не так уж и далеко – каких нибудь 300 – 350 метров в тыл. Но преодолеть эти метры можно только ползком и только в темноте. Большая часть пути простреливается немецкими снайперами, которые хорошо знают каждый бугорок, каждую травинку. Любое подозрительное шевеление – выстрел. Выстрел – смерть. На поле, среди высохшего степного бурьяна, зеленеют солдатские гимнастерки, среди них выделяются еще не успевшие выгореть.

Солнце в степи опускается рано, стемнело. Беру автомат, выбираюсь на бруствер. За мной – бессменный Макарыч, мой ординарец и телохранитель. Ползем вниз по склону, держа в руке телефонный кабель, и через десяток-два минут мы на КП. Докладываю о прибытии, прошу глоток свежей воды. Макарыч достает сухарь, приносят фляжку горячего сладкого чая. Как немного нужно солдату для полного счастья! Привел себя в порядок, отряхнул пыль с гимнастерки, проверил заправку – не любил мой комбат неряшливость, встал, руки «по швам».

Хороший был у меня командир, строгий, но справедливый. Любил своих солдат и жалел их. И если давал боевой приказ, знали – нужно. И выполняли, не задумываясь, с полной отдачей сил. В тот раз, как бы извиняясь за свой выбор, разъяснил: нужно занять передовой наблюдательный пункт на склоне высоты, обращенной к противнику, на «ничейной» полосе, для наблюдения за древним валом Анны Иоанновны – хутором Пролетарским. Это единственная в балке группа полуразрушенных строений на ее западных отрогах, что-то километрах в четырех от переднего края.

По данным авиаразведки немцы, зная, что этот район плохо просматривается с занимаемых нами позиций, постоянно используют его то ли для сосредоточения там резерва, то ли в качестве места сбора ударных групп - танков, самоходок и пехоты, как на выжидательных позициях перед выходом в атаку. В эти дни, когда немцы непрерывно и ожесточенно атакуют Сталинград, когда горит сама волжская вода и немцы безостановочно рвутся к Волге, можно к утру ожидать очередной удар. Положение серьезное, объясняет он, задача поставлена «сверху», командованием фронта. Приказано выделить для ее выполнения хорошего «стрелкача», чтобы массированным огневым налетом, не менее, чем дивизиона, уничтожить скопление противника. Для собственной маскировки приказано связь держать по телефону, дублирование по радио. Ни биноклем, ни стереотрубой не пользоваться, вести наблюдение и управлять огнем с помощью перископа. Он, длиною не более сорока и толщиной в три-четыре сантиметра, действительно позволял это делать, не высовываясь из окопа, давал достаточно хорошее увеличение, но, имея маленький угол зрения, не был приспособлен для наблюдения и целеуказания, дрожал в руке, даже будучи закрепленным на стенке окопа на «якоре», и не позволял эффективно управлять огнем. Правда, задача облегчалась тем, что нужно было сделать мощный огневой налет по довольно большой площади.

Под мое командование выделялось три батареи, а если этого окажется недостаточным, то еще три второго дивизиона, а количество снарядов не ограничивалось. Были «огурчики»! Кроме того, в моих возможностях было дать неуставную, но любимую команду расчетов: «Смазать жопки!», по которой на донышко снаряда, уже загнанного банником в казенник орудия, наносился слой солидола и «огурчик» делался «солененьким», издавая в полете такое дикое завывание и улюлюканье, которому мог позавидовать любой немецкий пикировщик.

Передохнув с полчасика, похлебав солдатского супчика под «наркомовские» сто грамм, закусив пресловутой свиной тушенкой и взяв в запас фляжки с водкой и чаем, поползли обратно. С нами радист и телефонист. Миновав лощинку, ведущую к гребню балки, доползи до своего наблюдательного пункта. Так как с него заданный район не просматривался, поползни дальше и правее, разматывая провод телефонной связи, миновали линию боевого охранения, спустились на «ничейную» полосу. Макарыч, «прикрывая тыл», держит в руке телефонный провод, к концу которого привязана «цинка» от патронов, в которой лежит запас воды во фляжках, с другого ее конца привязан такой же провод, чтобы эту цинку можно было тащить обратно для периодического пополнения припасов. Этакий цинковый «челнок» - служба тылового обеспечения!

Обнаружили покинутый окопчик, осмотрелись, понаблюдали, стараясь понять, просматривается ли с него заданный район. В том районе нет-нет, да и вспыхивают тусклые, то желтые, то красные огоньки - электрические фонарики. Да, вроде то, что нужно. Обкопались, сделали ниши для личного оружия, боеприпасов и радиостанции, подмаскировались. Включили рацию на прием, проверили связь. Слышим переговоры немцев, лампы рации генерируют от близкой работы их передатчиков.

Взошло солнце, утренний воздух свеж и прозрачен, пыль дневного боя улеглась, на траве – капельки ночной росы играют в линзах перископа в солнечном лучике, паучок на паутинке ждет свою добычу – совсем как до войны!. Повезло нам - вот он, и древний «вал», вернее его остатки, и совхоз – как на ладони. У нескольких - то ли длинных домов, то ли скотных дворов – танки, самоходки, машины. В тени одинокого дерева дымит кухня, в сторонке то ли штабная, то ли ремонтная машина. Движения не видно, ни людей, ни часовых. «Умаялись, сердешные, думаю, спят». Поспите, поспите. Сейчас я вам подъемчик сыграю «солененьким», предстоит вам работка – на всю жизнь, если кто и уцелеет, запомните!

Докладываю командиру – вижу с десяток танков и самоходок под желто - серым африканским камуфляжем, стоящих под прикрытием полуразрушенных домов, с десяток в те же цвета камуфлированных машин, людей не наблюдаю, время на часах что-то к пяти утра. Проходит несколько минут – приказано наблюдать и докладывать. А так жаль! Так хотелось посмотреть немцев, бегающих в трусах под завывание моих снарядов! Но война не цирк, ударить нужно точно в нужное время!

Ожидание не пропало даром. Через часок, из машин выбрался офицер, сделал зарядку, умылся по пояс с помощью денщика, посмотрел на ручные часы (вот гад, его морда – передо мной). Что то прокричал. Видимо, это была команда на построение. Скрытые до этого за стенами домов, появились с полторы сотни солдат, здоровущих темно-бронзового цвета гренадеров, сделали бодрую зарядку, попрыгав и похлопав себя ладошками по бокам, побрызгали друг друга водой из питьевого желоба для скота, воду в который доставали из колодца с помощью журавля, который то торчал высоко в небе как ориентир, то наклонялся вниз. Одевшись в африканский камуфляж, выстроились в очередь по два за завтраком. Приятного аппетита! Поев, по команде офицера, сопровождавшейся резкими взмахами рук, солдаты, взяв оружие, построились. Стоят, переминаются с ноги на ногу. Докладываю комдиву обстановку - данные для открытия огня готовы. Приказывает проверить репера. Проверил, по одному снаряду от батареи, сделал нужные довороты, даю команду на огневые- четыре снаряда, беглый...., «зарядить!». Конечно, не забыл и про «засолку» огурчиков. Продолжаю наблюдать, переживаю, боюсь упустить момент. Нет, не упустил, не зря ждал! Поднимая тучи пыли, подъехало несколько тяжело загруженных машин, закрытых брезентом, и топливозаправщик. Заправщик развернулся, выскочивший из него солдат развернул шланги, готовится заправлять танковые баки горючим. Жду.

Из-за домов на другой стороны дороги, группами по три–четыре человека, видимо, экипажами, появляются танкисты, они поспали в холодочке с полчасика больше. Кто в цветастых комбинезонах, кто раздет по пояс. Сразу же занялись заправкой танковых баков и делали они это дело быстро и сноровисто. Позавтракав, не спеша, занялись перегрузкой в танки боезапаса, привезенного в машинах. Открывают цветастый снарядный лоток, обтирают тряпочкой снаряды, свинчивают с головки снаряда транспортный колпачок и по снаряду из рук в руки, аккуратненько так, – в танковый люк, колпачок – в лоток. Пустой лоток – в машину. Стоящий сбоку унтер, ведет письменный учет. Немецкая аккуратность! Пригодится, небось и колпачок на учете – как никак, собственность абвера!

Пехота не спеша грузится на машины, кто-то поднимает пулемет на неуклюжей треноге, кто-то еще что то непонятное, закутанное в брезент и похожее на огнемет, кто то грузит коробки с пулеметными лентами. У каждого свои заботы, впереди ждет Мамаев Курган, Сталинград, дранг на «матку» Волгу!

С интересом наблюдаю за солдатом с губной гармоникой, чем- то он заинтересовал меня, видимо, своим исключительным видом и веселым настроением. Все утро продудел на гармошке - и зарядку сопровождал, и танкистов на работу вдохновлял, и грузиться в машины пехоте помогал. Повеселись, думаю, ротный гармонист, скоро тебе будет еще веселее. Забравшись на «Майбах» и усевшись на первой скамейке крайним справа, поставил свой карабин между ног, вытащил из-за пазухи амулет, поцеловал его. Сунул гармошку в рот, наигрывает что то бодрое, вихляясь длинным тощим телом и дергаясь головой, видимо вдохновляя солдат на этот самый «дранг». Любили немцы губные гармошки, а вот наши гармонисты как-то не могли их освоить. Что и говорить, техника!

Команда командира дивизиона Михаила Давыдова обрушивает все сметающий огневой шквал и на вал Анны Иоановны, и на совхоз с танками, самоходками и машинами, с удобно устроившейся на них пехотой и с гармонистом, заглушая бодрую музыку гармошки. С полсотни гаубичных снарядов, выпущенных беглым огнем, все накрывают тучей разрывов, в огне которых раздаются взрывы бензобаков автомашин, танковых боезапасов и танковых баков с горючим. Огненный шар, куски летящего металла и человеческих тел – взрыв заправщика. Через несколько секунд в море взрывов и огня, такой же налет повторяет второй дивизион, а вслед за ним – оба дивизиона дают «зачищающий»

двухдивизионный залп, своеобразный традиционный салют. Дранг на Волгу под бодрую музыку успешно завершен. По крайней мере, этим солдатам повезло – не придется замерзать и умирать голодной смертью в Сталинградском котле. Но они об этом так и не догадались и меня, думаю, поблагодарить не успели.

Долго оседала пыль на Солдатском поле. Долго догорали немецкие танки, самоходки и автомашины, долго рвались снаряды танкового боезапаса и горела земля, не подпуская вытаскивать убитых и выносить раненых. Два дня дымились груды металла - кто там выжил, а кто нет - но атак на наш передний край в тот день не было. И на следующий день – тоже. Побудка «с музыкой» удалась на славу! Громко музыка играла. Это не губная гармошка!

В моем боевом формуляре появилась запись: в графе расхода боеприпасов – 120 , в графе потерь, нанесенных противнику – сорванная атака штурмовой группы, 7 танков, самоходка, топливозаправщик, 9 машин с пехотой. Годится! Подумав про себя, решил усилить свой боевой счет губной гармошкой.

Но как боевой трофей взял я гармошку позднее, в Калаче, после захвата переправы через Дон. И много лет после войны она у меня хранилась, как память о совхозе Пролетарский, но играть на этом немецком инструменте я так и не научился.

А сегодня, более чем 60 лет спустя, об этом бое на дымящемся Солдатском поле у подножия Мамаева Кургана мне напоминает покрытая благородной патиной медаль «За боевые заслуги».

* - Данный текст подготовлен к изданию Фаиной Петровой.