Александр Левинтов "О чем не пишут российские газеты"

Мой отъезд в Ригу запомнился мне сценкой, наблюдаемой из такси.

Старушка лет скорее 80-ти, чем 70-ти, согбенная и рассыпающаяся, переходит улицу, осторожно выбирая, где лужа не так глубока. Тяжелый черный «Мерс» останавливается перед ней, и водитель показывает ей рукой, чтобы она проходила, что он ее пропускает. Вообще-то в Москве так бывает редко – обычно «Мерсы» и прочие инотачки прут на публику, как на буфет. Старушка, вместо того, чтобы продолжить движение, конвульсивно возвращается на тротуар и начинает отчаянно угрожать «Мерсу» своею сухонькой клюкой.

Это поколение настолько отучено от человеческого обращения с собой, что рассматривает вежливость, чистоту, комфорт как угрозу. Я, например, недавно узнал, что врачи получили строжайший, но секретный приказ не выписывать рецепты на лекарства неработающим пенсионерам. Это, в общем-то, практически не связано со скандальной монетаризацией льгот: просто наверху сильно надоели эти 37 миллионов, которые, кстати, уже не пойдут слепо голосовать за Путина и его партию. А новая генерация пенсионеров уже не будет знать, что, оказывается, какие-то лекарства когда-то продавались со скидками.

В жизнь вступают новые поколения. «Идущие вместе» теперь называют себя «Наши». Партия нашистов – дикая смесь гитлерюгенда с комсомолом. Это – стойкие оловянные солдатики, готовые к любым манифестациям, при условии оплаты черным налом, естественно. Завтра они выйдут бить своих сверстников, студентов, которые недовольны прибавкой к стипендии в 100 рублей. Они будут бить их не из идейных соображений – этого просто нет, а по цене 300-500 рублей за каждый мордобой. При этом – совершенно безнаказанно, ведь они – «наши», а потому охраняемы и защищаемы милицией, ОМОНом и еще семнадцатью силовыми министерствами и ведомствами.

Рижский вокзал теперь – самый тихий и чистый. Электрички ходят теперь редко. Один поезд до Великих Лук и два до Риги – вот и все расписание. Часть путей отдано под музей подвижного состава: паровозы, пассажирские и товарные вагоны – все это пахнет советским детством. Наш поезд – всего пять вагонов. Мы едем в среднем – половину занимает бар-ресторан. В каждом купе – не более двух пассажиров. Уютно, но грустновато. Мы все дальше и дальше от Европы и цивилизации…

Латвия-Россия

Наш приезд в Ригу остался незамеченным: всего лишь небольшой всплеск продажи пива. Семинар по проблемам образования – не самое интересное событие в жизни весеннего города.

Конечно, все время сравниваешь Москву и Ригу, Россию и Латвию. Здешние русские уже устали от этих сравнений и все менее ориентируются на Москву, предавшую их и продолжающую предавать. Русские Латвии теперь ждут справедливости в Брюсселе: более четырехсот тысяч из них не являются гражданами своей страны, потому что не могут или не хотят сдать экзамен по латышскому языку. Латвия объявила себя моноэтническим государством… как Россия – моноконфессиональным. Несмотря на явное противоречие с реальностью. В Латвии русские чувствуют себя примерно также, как мусульмане в России: их стараются не замечать.

И все государства Балтии требуют признания Россией оккупации этих стран в 1940-1991 годах. Они, пожалуй, давно бы добились этого, если бы не требовали вслед за этим покаянием высылки из своих стран всех русских.

Я искренне убежден в том, что это была оккупация. Однако первой жертвой агрессии была Финляндия – и она пыталась защитить свой суверенитет: в отличие от стран Балтии, не произведших ни одного, пусть даже символического выстрела за свою свободу. Кстати, предложи мы сегодня финнам их земли, они откажутся: их экономика не потянет освоение этих совершенно порушенных территорий.

Музей красных латышских стрелков превращен ныне в музей оккупации. Интересно, как в свете оккупации освещается строительство Вентспилского морского порта и другие стройки коммунизма?

Русская община Риги всегда, даже до революции, была сопоставима с латышской. Город всегда был многонационален – зачем же лишать его такого важного и исторически сложившегося ресурса?

На улицах Риги русская речь слышна чаще, чем латышская – скорее всего потому, что русские говорят и чаще и громче латышей. Это как в Лас Вегасе: кругом китайские лица и русская речь.

Русских от латышей легко отличить в уличной толпе: на красный свет идут только русские, демонстрируя мысль «все латыши – трусы», а во след им смотрят латыши, терпеливо стоящие на тротуаре. В их взгляде ясно читается мысль: «все русские – хамы».

Русские занимают все страты общества, латышей нет на самом дне: все пьяницы, пропойцы, нищие, бомжи и бродяги – только русские. Русская община сделала бы огромный шаг в сторону примирения и установления нормального контакта с латышами, если бы взяла на себя заботы по очистке города от этих отбросов: ночлежками, домами призрения, работными домами, лечебницами.

А пока – латыши живут в страхе, достаточно мнимом, русской агрессии. Дело дошло до того, что последняя выборная кампания проходила под лозунгом «Латыш, не сдавайся!». Эпидемия взаимного страха быстро распространяется и на русских, которые ждут от латышей 37-го года.

И обе стороны никак не могут решить, на каком языке вести диалог. Может, попробовать на английском?

Одним из политических изысков и утонченных издевательств местной бюрократии, требующей от русских знания латышского языка, является отсутствие курсов латышского, и платных и бесплатных. Есть курсы по подготовке к сдаче экзамена на гражданство, но ведь это совсем не одно и то же. Было бы здорово, если бы Россия взяла на себя заботу, культурную миссию и по оплате разработки курса латышского языка как иностранного, и по оплате обучения русских в Латвии латышскому языку. Это – реальная помощь своим соплеменникам и одновременно достойный ответ на дискриминацию русских в Латвии.

Русская ментальность, по мнению В.В. Розанова, сугубо «бабская», столкнулась с латвийской, еще более женской, страдательной в своей сути. И оглядываешься в недоумении: кому вообще нужна эта битва с греками за водокачку?..

В Риге все гораздо проще и человечнее: только президент имеет право на одну машину сопровождения: все остальные – ездят на казенных, на своих, общественным транспортом или ходят пешком. Вы можете столкнуться в уличной толпе с министром, банкиром, депутатом. Здесь, вдали от московских кортежей с мигалками и невзрачного полковника в царских чертогах Кремля, начинаешь понимать, что, чем ничтожней личность, тем катастрофичней ее присутствие на вершине власти.

Ностальгия

Всякого, кто бывал когда-то в Риге, при возвращении в этот город охватывают волны ностальгии. Короткий миг – и ты в потоке грустных и прекрасных воспоминаний.

И первое, что заставляет вздрогнуть ваше сердце – шпили Дома, Яна, Якуба и Петра, неповторимый силуэт Старой Риги. Теперь можно подняться в лифте на 10-ый этаж башни при вокзале, чтобы в уютном полумраке кафе понаслаждаться видом на город. К сожалению, городской горизонт, возвеличенный конкордансом трех храмов, искажен какими-то дымящимися трубами, верхушкой модернового моста через Даугаву, по-американски бессмысленной многоэтажкой на левом берегу.

Юрмала – и тихая грусть щемит сердце и вызывает дрожь ресниц. В апреле здесь тихо и пустынно, пахнет прелью ушедшей зимы и прошлогодней осени. Новенькие велопарковки – отметина новой рижской моды, ясный намек на то, что Рига – в ряду современных скандинавских городов. Пепельные пески пляжа унесены январским ураганом – отдыхающих в этом году будет совсем немного. Нынешним властям не до Юрмалы – она заброшена. И под эту заброшенность разгораются подковерные страсти: одни богатенькие хочут превратить ее в свою дорогую селитьбу, другие жалают качать мани из туристко-рекреационного бизнеса. Концептуально это невозможно, поэтому соседствуют оба проекта, мешая друг другу, обесценивая друг друга. А ведь можно было бы выделить две непересекающиеся и независимые зоны – рекреационного и коттеджного развития Юрмалы.

В Риге тут и там – двухэтажные деревянные домишки, взятые теперь под охрану. Некоторые из них вполне тянут на наши северные бараки, на архангелогородскую и вологодскую застройку. Эти деревяшки разбросаны по городу и не составляют ни ансамблей, ни лица. Они такие же жалкенькие, как и церкви среди небоскребов Чикаго и Нью-Йорка.

Благодаря последнему советскому рижскому мэру Рубиксу тротуары на всех перекрестках срезаны – для удобства колясок и инвалидов. Добрым словом вспоминают Альфредса Петровича и за велосипедные дорожки. Помню, как мы спорили и рубились из-за метро: очень хотелось Рубиксу иметь свое метро, я же доказывал (15 лет тому назад!), что коттеджная застройка окраин города несовместима с подземкой. Слава Богу, его idea fix осталась нереализованной.

В Риге всегда были изумительной прелести внутренние дворики. Сейчас они еще интимней и покойней. В масштаб человеку, а не машинам, они делают жизнь горожан уравновешенной и душевно гармоничной.

Улочки Риги, ах, эти улочки Риги – кривоватые, с островерхими ориентирами, в выбитой и неровной брусчатке. Маленькие кофейни, уютные гостиницы и публичные дома, вежливые офисы и скромные стильные магазинчики. По ночам здесь шастают милые городские чертики и погруженные в меланхолию и мерихлюндию привидения. Им не хватает городского праздника: Вальпургиевой первомайской ночи или пристойного и певучего ночного карнавала теней и призраков на Ивана Купала.

Многие, самые дорогие и престижные улицы города уже очищены и реставрированы – нам явлен блестящий и вычурный, великолепный рижский вариант «югенда», столь похожего и непохожего на венский «югенд», парижский арт нуво, каталонский модерн, московско-питерский модерн. Ансамбль, созданный Михаилом Эйзенштейном, отцом знаменитого кинорежиссера, полностью восстановлен. Как и многое другое. Правда, вся улица Альберта, где находится комплекс Эйзенштейна, еще только в начальной стадии реставрации: идут разборки с тем, кто же является владельцем зданий.

Один из самых активных реставраторов занят сейчас проблемой формирования нового рижского стиля. За кружкой пива я предложил ему назвать этот стиль репозиционным, восстанавливающим и соединяющим в себе все предыдущие стили – от готики до постмодерна: ведь это уже не эклектика, а нечто принципиально новое и столь же принципиально свое, рижское, достойное экспорта на весь мир.

На одном из домов в еврейском квартале (это разделение города на еврейский, немецкий, русский и другие кварталы все еще живо и сохраняется в названиях улиц) мемориальная доска в честь Аркадия Райкина. Аркадий Исаакович – из богатых рижских евреев, в отличие от моей бабушки, бедной еврейки Розы Райкиной, какой-то его тетки – их дом наверняка не сохранился, даже искать не стоит.

Афиши города – сплошная ностальгия. Здесь выступают те, кто, казалось, уже давно канул под толстым и наглым слоем аллоподобной попсы: Людмила Сенчина, Юрий Антонов, Самоцветы, Песняры… знакомые лица, знакомые мелодии, знакомые голоса. Европейцев практически нет – здесь стадионами не слушают, здесь стадионами болеют за несуществующий и никогда несуществовавший футбол, высшее достижение которого – разгром со счетом 4:0 еще более дворовой команды Люксембурга.

Рижский базар в огромных ангарах цеппелинов – все та же несравненная прелесть и пышность рыбных рядов, хлебных и сырных прилавков, груд копченого мяса, вечнозеленой зелени, море цветов и букетов. Лица кавказской национальности здесь редки и неназойливы. Цены – вдвое ниже московских, даже на виноград, но все это так – мельком и второпях, потому что я рвусь в рыбный павильон, к незабвенной салаке и бельдюге, макрели и селедке, треске и окуню, угрям и миногам. Милые вы мои, как же я, оказывается, скучал без вас!

Жизнь по-рижски

При всей интровертности рижан, жизнь их распахнута и публична. Они с большим удовольствием проводят свое одиночество на людях, чем в четырех стенах своих жилищ. Свободное время они предпочитают проводить – на скамеечках и за столиками. Это кажется приличнее им (и выглядит со стороны), чем сидеть перед телевизором или валяться на диване.

При этом, конечно, надо отдать должное латвийской кухне: аромату кофе и пышности булочек, мясистости сарделек и пикантности рыбы, шоколодности конфет и изысканности летнего свекольника, пряности кваса и тминности хлеба. Рига создана для гурманов и прожирателей жизни.

Но все это – грубо говоря, ничто и ничего не стоит в глазах простого пивососа.

Ох, уж это латышское пиво. Оно гораздо выразительней и гуще чешского и немецкого. В нем хлебный дух – от маленькой деревне, в нем – пена бочек, пена на усах, и твердость, хваткость, ладность каждой кружки, в нем – добродушие и и мягкость бытия.

Теперь пивных сортов – один другого краше – бесконечное и не осваиваемое море. Пивных в городе – вдвое больше, чем кофеен: на каждого жителя по одной пивной плюс одна общая, под названием «Лидо».

«Лидо» -- сеть пивных, но не уныло одинаковых, как Макдональдс: каждая пивнушка «Лидо» и интерьером, и пивным дизайном, и набором закусок отличима одна от другой. Но есть ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ЛИДО, целый подземно-подвальный лабиринт. Господствующие здесь три сорта пива великолепны: и светлое, и темное, и медовое. А какая рулька! Нежнейшая Солоха, а не свиная рулька! А обжаренные с чесноком черные сухари?!, а все эти салаки, селедки и скумбрии?!, а жареные в мундирах четвертушки картофелин?!, а маринованные и жареные миноги?!, а копченый угорь?!, а…

Здесь, в «Лидо», я неожиданно для себя сообразил, что из шестидесяти прожитых лет сорок не пил вообще: спал, сдавал и принимал всякие экзамены, отвечал на письма радиослушателей, закусывал, интересовался погодой на завтра (хоть бы раз угадали!), платил членские взносы и клялся «Я – юный пинер, перед лицом своих товарищей…» – две трети жизни ушли: на что, на какую белиберду они ушли? И пожалел, горестно пожалел себя и свою загубленную жизнь: ведь, оказывается, она так коротка, и так мало в ней успеваешь выпить…

На пути к цивилизации

Складывается впечатление, что латыши уже не так рвутся в Европейский союз, куда они уже попали – как кур в ощип. Оказывается, быть европейцем – вовсе не автоматически значит обрести европейское благополучие, которое, кстати, не очень-то европейское и не совсем благополучие. Зато забот, тревог и неудобств – все больше: вот и русских сильно ущемлять, оказывается, нельзя, и профашистких патриотов прославлять запрещается, и лат, долго державшийся в межвалютном пространстве, стремительно поехал вниз, вместе с евро, вот ужо нагрянут турецкие орды гастарбайтеров и европейские жестокие законы.

Русские же полны оптимизма: наконец-то у них появляется шанс стать настоящим европейским народом, ведь вкупе с украинскими, эстонскими, литовскими, молдавскими, чешскими, германскими и прочими русскими они составят около 20 миллионов, а это уже не Малая Европа, это уникальная демографическая, лингвистическая и культурная ниша по размерам – между Испанией и Голландией. И у Риги есть вполне реальные шансы стать русской Европой или, если быть чуть понахальней, европейской Россией, которая численно вполне сопоставима с будущей Московией, с сегодняшней русской Россией в пределах Европы, но культурно и духовно – значительно более высокой.

Русские европейцы существенно разнятся, даже сегодня, от израильских и американских русских – только б не затеряться и не растереться в европейский космополитический порошок.

Да Рига – это уже вполне Европа, но в ожидании несамостоятельных, вынужденных решений.

Рига стала еще уютней.

Американский комфорт – из любви к себе, европейский – из уважения к себе. Мы, русские, не любим и не уважаем себя, поэтому у нас все так неудобно. Но мне европейская концепция комфорта гораздо милей американской, а потому уют Риги – кофеен, пивных, бульваров и парков, закоулков, девочек, дизайна, речи, вежливых отношений и обращений, все это так по мне.