Александр Сальников "Завтра тоже будет день"

(однодневная поэма)


(продолжение, начало см.в 90-96 номерах)

 

14

Кеша Карасев

В длинном драповом пальто, висящем почти до пят, в офицерских сапогах, непонятно каким образом приобретенных, начищенных вонючим гуталином и блестящих как котовы яйца, в некотором подобии офицерской портупеи, надетой на деревенскую косоворотку, и в белой суконной кепке, в дверях появляется высокий широкоплечий парень с узкими хитрыми глазами с "восточным разрезом", как определял он сам, прямыми русыми волосами, забранными на затылке в длинный хвост, и с белыми, едва заметными, усиками.

Он галантно, пижонно-кокетливо раскланивается всем, называя каждого из нас, даже своих близких знакомых и сверстников, коими в одном лице является Дмитрий Совместный, на "вы" и по имени отчеству, что категорически не принято в журналистской среде. Это Кеша Карасев, местный президент России. Иннокентий Осипович, - так он сам себя величает и любит, когда другие его называют никак иначе, а только Иннокентием Осиповичем, - сам провозгласил себя президентом России при очередном осеннем правительственном кризисе.

"Если правительство России не в состоянии справиться с сегодняшней ситуацией в стране, - заявил он на всю область со страниц нашей газеты, - то я выдвигаю себя в президенты Российской Федерации. Наделяю себя всеми правами президента, создаю свое правительство и принимаю на себя всю заботу о Родине!" Затем он начал издавать свои указы. В одном из первых Кеша временно перенес столицу России из Москвы в наш город, так как Москва, заявил он, не в состоянии сегодня справиться со всем грузом проблем, возникших в стране, в силу своей коррумпированности и застойности.

"Народ мой! вожди твои вводят тебя в заблуждение, и путь стезей твоих испортили.

Мужи твои падут от меча, и храбрые твои - на войне.

И будут воздыхать и плакать ворота столицы, и будет она сидеть на земле опустошенная...

Сделалась блудницею верная столица, исполненная правосудия! Правда обитала в ней, а теперь - убийцы!

Серебро твое стало изгарью, вино твое испорчено водою.

Князья твои законопреступники и сообщники воров; все они любят подарки, и гоняются за мздою; не защищают сироты, и дело вдовы не доходит до них..."

А по сему - тьфу на них! И тьфу на тебя! Библия – мудрая книга.

В очередном своем указе Кеша перенес в наш город и Мавзолей Ленина, отведя ему место на одном из пустырей, где до сих пор находится мусорная свалка. "Почему бы и нет, если в Москве поговаривают и вовсе о сносе этой народной святыни?" – заявил Кеша.

По профессии Кеша Карасев фотограф, и, говорят, довольно не плохой, но увлекается музыкой и величает себя композитором. Он пишет музыку. Я не слышал, какую именно, но, судя по нему, думается, что она не менее оригинальна, чем он сам. Еще Кеша называет себя свободным художником и страшно обижается на тех, кто смеет усомниться в этом.

- Вы, Иннокентий Осипович, напишите обо всем, - говорит ему Совместный. Кеша жалуется на то, что вчера вечером, когда его президентская особа пребывала в баре после трудового дня, какой-то пьяный хам треснул ему по морде. Как мог этот хам не знать нового президента России?! А может, как раз знал. Во всяком случае, Иннокентий Карасев рассматривает этот инцидент не иначе как политический акт, имеющий цель дискредитировать его как настоящего президента страны в глазах общественности. - Напишите, - продолжает Димка, - а мы напечатаем. Вот вам лист бумаги, вот ручка. Садитесь за этот стол...

- Нет, Дмитрий Владимирович, - отвечает Кеша. - У меня нет времени писать, да я и не привык. Обычно я диктую нужные мысли своей секретарше, если в этом есть необходимость. Лучше я вам обскажу все поподробней, а вы уж напишите заметочку.

- Минутку, - говорит Димка и поворачивается к двери. - Аркадьев! - кричит он. Ему самому не хочется писать всякую чушь о Карасеве. - Аркадьев!

В комнату входит студентик и вопросительно сверкает на всех глазами.

- Познакомься, если не знаешь, - говорит ему Совместный. - Иннокентий Осипович Карасев, новый президент России. - Совместный улыбается. - Иннокентий Осипович расскажет тебе об одном инциденте, о котором надо написать заметочку.

Карасев снова начинает рассказывать студентику случай в баре, а тот скрупулезно записывает все на бумаге. Конечно, у Кеши никогда не было никакой секретарши, но раз он президент, то ему, как он, вероятно, полагает, необходимо иметь по штату молодую красивую секретаршу и он врет об этом без всякого стеснения. Ведь вся политика, по сути, и есть вранье, игра в дурака. Именно так Кеша к этому и относится, хотя ведет себя всегда нарочито серьезно.

- Дима, - подходит Катенька к Совместному. - Что такое бисса? Скажи, пожалуйста, если знаешь.

Она только что прискакала с задания и услышала где-то новое словечко.

- Бисса? - Димка задумывается и смотрит в пол. - В каком это контексте? - спрашивает.

Катенька достает из сумочки какую-то брошюрку, листает:

- Вот, - говорит она. - "Эта деревянная поделка древнего племени была не менее редка и ценна, чем неронова ванна из биссы".

- Ах, неронова ванна! Теперь понятно. Бисса - это вид редчайшей черепахи, обитавшей в древние времена. Ее панцирь был очень красив и поэтому люди, охотясь за ее панцирем, уничтожили весь вид этих черепах. У императора Нерона была ванна, отделанная панцирем биссы. Отсюда и "крылатка": редка и ценна, как ванна из биссы.

- Вундеркинд, - восхищается Катенька. Она садится за свой стол и закапывается в бумаги.

Я стараюсь ничего не слушать. Мне надо завершить отчет. Пядь за пядью он сдает свои позиции, но медленно, слишком медленно. Мне все мешает, словно плохому танцору. Как они могут работать в такой атмосфере? Уж "вундеркинду"-то, точно, наплевать. Иногда мне кажется, что он просто врет, сочиняет, как и его дружек Кеша. Все равно все уже привыкли верить ему на слово. Очень уж много он знает. Даже подозрительно. Мне иногда хочется проверить его знания и уличить его во лжи, чтобы не зазнавался. Но для этого надо знать еще больше. Надо знать источники. Конечно, он умный парень, но не может же он знать все, в конце концов. Хотя я еще никогда не слышал, чтобы на какой-нибудь вопрос он не мог ответить.

- Коршунов! - кричит наш старик из секретариата.

- Нет его! - отвечает Белов.

- Здесь он, - говорит мэтр, проходя по коридору в "ту комнату". - В туалете.

Студентик уже написал заметку и читает ее Карасеву. Тот делает небольшие поправки, но, в целом, остается вполне доволен. Затем он делает несколько звонков по телефону и, кокетливо раскланявшись со всеми, удаляется из конторы, унося с собой и кепку, и пальто, и офицерские начищенные сапоги, и жидкие усики вместе с холеным хвостиком на затылке.

15

Без будущего

- Коршунов! - снова кричит через стенку наш старик.

Нет ответа.

- Коршунов!

- Он что, еще не выходил? - спрашивает Белов.

- Погиб при испражнении, - острит Питер.

Катенька хихикает.

- Коршунов!

- Чего? - Фотограф появляется из своей лаборатории и удаляется в секретариат. До нас доносится только его грубое бубнение, да монотонное ворчание старика. Сначала все прислушиваются к звукам за стенкой в ожидании небольшого скандальчика, но потом, когда выясняется, что ничего вразумительного невозможно услышать, интерес к этому пропадает, и все возвращаются к своим делам.

Помню, однажды Коршунов все же подписал сам свою фотографию и радостный принес показать мне. Я посмотрел на фото, на подпись и чуть не упал со стула. Затем прочитал вслух. Там было написано: "Ну, дочка, попробуй сначала на матрасе". Все засмеялись и фотограф, обидевшись, тут же перечеркнул подпись, хотя к снимку она, в общем-то, подходила. На фотографии была запечатлена молодая мама с дочкой в плавательном бассейне. Женщина помогала девочке забраться на надувной матрас. Мне было жаль потом, что я так поступил. Смех - страшное оружие против инициативы. Но в тот момент я не мог удержаться.

Понемногу из-под моей руки выходит некое подобие журналистского материала. Это главное, потому что материал нужен к завтрашнему дню. А рассказы и романы могут подождать. Сегодня их еще нет, и они меня не накормят. Интересно, накормят ли они меня, когда будут?

Я слышу, как Димка с Беловым затеяли спор о политике. Но мне некогда их слушать. К тому же, я не люблю политику и не люблю политиков. Не люблю президента, и не любил всех предшественников его. Я не люблю их как-то подсознательно, словно нелюбовь эта привита с детства, впитана с молоком матери и они в этом виноваты лишь постольку, поскольку стали политиками. Есть люди, которые не любят математику, ненавидят мучное или желтый цвет. Есть люди, которые не любят политику. Я воспринимаю политику так же примитивно, как и математику: если к двум прибавить два, то будет только четыре, а не пять. Если народу живется плохо, если он ропщет, значит, политики зря занимают свое место. Вот и все.

Я знаю, что богатые и бедные - это категории постоянных величин. При любой политике эти величины могут менять только форму, но не содержание. Это аксиома. Я очень хорошо это усвоил еще в юности, живя в рабочем поселке на самом краю вселенной. И теперь, встречаясь с представителями верхов и низов, я вижу, что пропасть между ними все глубже. Но, помилуй бог, развалить такую державу! Огромнейшую страну, веками сплачиваемую нашими отцами и дедами. "Первопроходцам исполать и честь! И полководцам исполать и слава!" Империя погибла от самовластия себялюбов. Все стали глядеть не вширь, а вверх и мир сузился. Еще гуляя на своей свадьбе, я был уверен, что перед нами целый мир, что за мной огромная держава. Мы жили в том мире и в той империи и думали, что так будет всегда. Но вот империя исчезла в одночасье. Исчез целый мир. Его уже не вернуть. Я вижу это в глазах своих стариков. Да и стоит ли его возвращать? Он погиб от глупых политиков. И мое племя снова проиграло. Оно всегда будет проигрывать, потому что это племя без будущего и я бегу из своего племени в неизвестный и чужой мне мир племени чужого. Я хочу занять в этом мире свое место. Я готов умереть в борьбе за это, чтобы отвоевать для своего рода хотя бы ступень выше той, на которой стою.

- Советы чужды для России, - говорит Димка. - Эта тяга к советам, к собраниям - иноземная, заимствованная.

- А как же Вече? - возражает Белов. Он спорит с Совместным и печатает на машинке материал о пресс-конференции. - Ведь на Руси издавна было Вече. Суть - те же советы. Еще до царей.

- Не идеализируй. Споры на Вече всегда решались в пользу знати и при ее решающем слове. А потом позвали варягов. Кого угодно, но чтобы был царь. Ведь кто только нами не правил: немцы, евреи, осетины, хохлы...

- Евреи не правили, - вставляет оскорбленный Пашка. – А русские тоже правили не лучше.

- Так ты за царя или советы?

- Думу надо ввести.

- Это те же советы, только с другим названием.

- А что царь? Сам он ничего не решает...

- Ну, это смотря какой царь. На Руси разные цари были. Грозный, Петр Первый, Сталин...

- Да я не о том. Я о тенденции. В России народ всегда ждет, пока ему скажут, что делать, пока кто-то возьмет правление на себя. Нет самостоятельности. Народ не только безмолвствует, как у Пушкина, он еще и бездействует.

- Чего же ты ждешь от русского народа? Новой революции? - спрашивает Словак. - Наш народ еще до сих пор боится Октябрьской.

- Ничего он не боится! Если найдется человек, который сможет повести за собой, народ пойдет снова и снова. Вспомни конец восьмидесятых, а позапрошлый год? Если бы нашлась сильная партия, сильный лидер...

- Нашелся целый президент, - говорит Любка, но никто не обращает на нее внимания, и слова ее испаряются в атмосфере.

- Возьми того же Кешу. - Это Белов, отрываясь от машинки. - Дай ему хоть одну вожжу, он не задумываясь вцепится в нее и уж ни за что не отпустит. Он-то укажет, что надо делать для счастья, и если вдруг разовьет свои идейки до идей, то не остановится и перед новым Октябрем.

Едва закончив свою речь, Белов снова принимается стучать.

- Кеша слишком мелок, не больше областного масштаба, да и то с помощью газеты и с большой натяжкой, - смеется Димка. – Он и сам не принимает себя всерьез, он просто дурачится. Ему льстят свои интервью в областной газете. Это все игра.

- Однако баллотируется в депутаты, - говорит Словак. - Шутка лишь до тех пор остается шуткой, пока над ней можно смеяться. - Иногда Словак говорит довольно умные вещи, и я откладываю в сторону свою рукопись, чтобы послушать. - В конце концов, все мы областного масштаба, если не переступаем вдруг за пределы.

- Не надо так серьезно относиться к разного рода самозванцам. - Это снова Димка. - И потом, я думаю, что было бы намного хуже, если бы никто не претендовал на власть. Пришлось бы снова звать варягов. Да и приди к власти тот же Кеша, мне кажется, было бы нисколько не хуже. Уж наша газета наверняка бы процветала.

Все смеются и решают, что на всякий случай Карасева стоит поддерживать. Мне Кеша не симпатичен и я не согласен с ними, но тоже улыбаюсь, потому что пока это звучит как шутка.

- А какая у Карасева платформа? - спрашивает Володя.

- Сантиметров двадцать, - шутит Любка.

- Твой любимый размер, - подкалывает Словак. Он любит подкалывать.

- Свобода любви и нравов, - Это просыпается Сирин. - Еще, кажется, Кеша против приватизации некоторых предприятий, только я не понял, каких именно.

- А я вообще не понимаю, что дает эта приватизация, - говорит Любка. - Кому от нее легче? Зачем ее придумали? Например, с квартирами...

- Чего уж непонятного, - Словак поворачивается к ней, разваливается на стуле с нравоучительным видом и даже делает ручкой театрально-учительский жест. - Понятней некуда, - говорит он. - Приватизация - это экспроприация наоборот. Если после 17 года отнимали у богатых и делили между бедными, то после Горбачева стали отнимать у бедных и делить между богатыми. Вот цель приватизации.

- Нет, серьезно, кто-нибудь объяснит? - не верит Любка всей серьезности объяснений Словака. - Мне хочется зна... - Она не договаривает и замирает с открытым ртом, уставившись на дверь. Все невольно поворачиваются в ту же сторону.

16

Газы

Мы смотрим на двери, и на наших лицах появляются улыбки. В дверях стоит студентик с противогазом на голове. У него сейчас ужасно идиотский вид.

- А тебе идет, - говорит вдруг Любка.

О политике и экономике все тут же забывают.

- Дай-ка померить, - тянет руку Питер.

Студентик снимает противогаз и объясняет, что только что ходил брать интервью в комитет по гражданской обороне и там получил презент, пока никто не видел.

Катенька смеется всесте со всеми. Студентик доволен, что вызвал наконец такой интерес к своей особе. Но едва противогаз выплывает из его рук, как о нем снова забывают. Питер вертит средство индивидуальной защиты перед своей физией, примеряясь как бы одеть. Ему тоже хочется блеснуть перед Катенькой бесшабашностью.

- Давайте повесим противогаз над дверью и напишем: "Перед входом предохранись!" - предлагает Игорь, до сих пор молча писавший материал.

- Лучше: "Не влезай - убьет!"

- Нет: "Не влезай - убьют!"

- Или: "Осторожно - газы!" - подхватывает Словак. Он любит подхватывать.

- Или: "Так будет с каждым!" - Это Димка.

Питер наконец-то натягивает противогаз на свой кочан, но его длинные волосы торчат со всех сторон и он начинает походить на лишайную гориллу в последней стадии облысения.

- Ну, как? - мычит он изнутри.

- Ты так моложе лет на пять, - язвит Словак. Он обожает язвить.

- М-м-м! - возмущенно мычит Петр.

- А что, так хоть морщин на лбу не видно, - говорит Любка.

Питер в сердцах стягивает противогаз и бросает его на стол. Но Катенька смеется и он все-таки доволен собой. Потом противогаз надевают все по очереди, кроме Катеньки и Любки. Я делаю это последним и иду смотреться в зеркало у умывальника. Гляжу. На меня из зеркала смотрит обыкновенный солдафон с наглядных пособий по гражданской обороне. Удивительно однообразит людей это практическое средство противохимической защиты. Я смотрю на себя в зеркало и не вижу человека. Единица. В такого стрельнуть одно удовольствие. Я начинаю понимать, почему не люблю любую форму: она однообразит, обезличивает. Мне становится душно и неприятно, я сдергиваю с себя противогаз с желанием поскорее увидеть свое истинное лицо. Возвращаюсь в комнату и бросаю противогаз на стол Питера.

- Кто идет курить? - Это Белов.

Идем все, кроме некурящих, а таких у нас только Катенька и Словак.

- Слышали новость? - спрашивает Володя. - Вчера на сеансе Кальмана трехлетняя девочка умерла.

- Вот это да! Как случилось? - спрашивает Любка, раскуривая сырой "Пэлмэл".

- Сердце. Она сердечницей была.

- Если что-то подобное случится на сеансе Зюзина, то наша газета сядет в большую лужу, - говорит Питер.

- Не каркай!

- Я не каркаю. Просто мы ведь тоже хотели писать об этом Кальмане, а редакция "Борея" опередила. Тогда мы нашли Зюзина. Татьяна его раскрутила, но ведь это ни о чем не говорит. С этими экстрасенсами осторожней надо. Теперь вон "Борей" в глубокой заднице.

- Родители кретины, - Это Володя. - Повели больного ребенка на массовый сеанс. Да еще за билет тысячу заплатили.

- Стрелять надо таких целителей! - Это Игорь.

- Попробуй, пришей ему дело с нашим законодательством. Он ведь и пальцем до ребенка не дотронулся. Чистая случайность.

- Леша! К телефону! - слышу я миленький голос Катеньки.

Оставляю возле пепельницы окурок и иду в комнату.

- Кто? - спрашиваю.

Катенька пожимает плечами:

- Мужской голос.

В трубке слышны короткие гудки. Странно. Кто бы мог мной интересоваться? Кладу трубку на рычажки и она вдруг снова взрывается звонком.

- Да?

- Мне бы Сомова.

Действительно, мужской голос.

- Слушаю вас.

- Это по поводу вашего материала о русских немцах, уехавших в Германию. Видите ли, мы тоже немцы и тоже хотели бы уехать. Вы не дадите нам адрес той семьи, чтобы списаться с ними? Одним ехать страшновато, у нас там никого знакомых. Мы давно собираемся уехать, только все не решаемся. Вы поможете?

- Напишите им письмо со своим адресом. Я перешлю в Германию. Если они захотят с вами переписываться, то они ответят вам.

- А вам писать на адрес газеты?

- Конечно.

- Спасибо. До свидания.

- Пожалуйста.

Счастливые люди. У них есть возможность. Они могут себе позволить. Пусть боятся, пусть не уедут, пусть не решатся, но при них всегда есть возможность. Я кладу трубку и иду докуривать сигарету.

17

Тайное обожание

В курилке теперь только Игорь.

- Продаю тему, - говорит он. - Сам просто не успею сегодня. Если хочешь, позвоню и перенесу на другой день. Берешь?

- Кота в мешке?

Игорь усмехается и закашливается, подавившись сигаретным дымом.

- Открываю мешок, - говорит он. - С "афганцем" одним надо встретиться. Он свое дело открыл. Что-то совместное с "маде ин". Он офицер в отставке. Ему сейчас реклама нужна. Газете прибыль и тебе прибавка.

- А сам что?

- Еду на презентацию через полчаса. Там после будет сабантуйчик небольшой, можно сесть на хвост. Фирма платит. Если хочешь, едем со мной. Выпивка гарантирована.

Он затягивается сигаретой и выпускает дым струйкой. Делает он это с таким видом, будто все в его жизни зависит только от его желания. Он уверен в себе и даже очень. Иногда я завидую этому его качеству. Оно помогает Игорю добиться своего. Монголенков всегда уверен в своих словах, даже если и не знает, о чем говорит. Но от своей уверенности он еще больше начинает верить в свою правоту. "Выпивка гарантирована". Сигарета между средним и указательным пальцем правой руки. Левый глаз чуть прищурен, чтобы не попал дым. Губы вытянуты, словно он целует сигарету, лицо похоже на шкодного утенка из мультика про Скруджа. Но излишняя уверенность мешает ему замечать свои недостатки и признавать собственные ошибки.

- Я пас, - говорю. - А что за "афганец"?

- Толком сам не знаю. Мы с ним на Дне вывода войск познакомились. Обменялись визитками. А вчера он звонит и говорит, что нужна реклама. Я обещал подумать и ответить сегодня. Ну, берешься?

- Не знаю. Если желание появится.

- А на презентацию почему не хочешь?

- Работы много.

- У меня тоже два материала не дописаны еще.

Мы докуриваем сигареты, бросаем окурки в консервную пепельницу и идем в комнату. Игорь начинает собираться на презентацию. Он укладывает в свою черную дорожную сумку все необходимые бумаги, одевается, дает мне визитку "афганца" и мы прощаемся.

- Если не поедешь, визитку завтра вернешь, - говорит он и уходит.

Тут я замечаю, что Катенька с какой-то особенной грустью смотрит ему вслед. Он не замечает. Катенька поворачивает голову к окну, словно в задумчивости. Ее рука, только что строчившая на листе иероглифы оригинала, вдруг останавливается и замирает в воздухе, зависнув над последним полусловом абзаца. Через минуту за окном проносится фигура уходящего Монголенкова и только теперь я понимаю, что значит зависшая в воздухе рука. Задумчивый Катенькин взгляд был продуман и прост. Игорь. Неужели я единственный, кто заметил это? Гляжу по сторонам. Питер по-прежнему увлечен Кингом, Белов в той комнате, Совместный на телефоне... Да и сама Катенька уже сосредоточенно строчит очередной "кирпичик". Ни одного намека. Никакой подсказки. Лишь легкий взгляд. "Легкое дыхание". Совсем без надежды. Жаль. Но теперь я ее более уважаю и никому не открою ее тайны. Особенно Игорю. А может, мне показалось? Присматриваюсь к Катеньке. Никакого намека. Да, в ней есть женщина.

Я возвращаюсь к своему отчету и пытаюсь сосредоточиться. В конце концов написать отчет не так уж сложно, уговариваю я себя, надо только сосредоточиться. Я сосредотачиваюсь. Но думаю, почему-то, об Игоре. Думаю о том, что он любит ходить на презентации. Таким образом он убивает сразу нескольких зайцев: Обедает в меру возможности, собирает необходимую информацию для будущих возможных материалов, заводит нужные знакомства и, конечно же, напивается на халяву.

Я стараюсь не отвлекаться. Я сосредотачиваюсь и пишу.

А Катенька меня удивила.

Я не отвлекаюсь. Уже из под моего "Леопарда" выходит несколько неплохих строк и дело со скрипом сдвигается с мертвой точки. Если так пойдет и дальше, то... "Выпивка гарантирована". Минуту за минутой я заставляю себя работать и ни на что не обращать внимания. Сколько прошло времени? Я вдруг снова слышу болтовню Любки и решаю, что ничего больше не смогу здесь написать. Я останавливаюсь. Мой "Леопард" не в состоянии выдавить больше ни слова. Но до полного отчета осталась лишь концовка. Не так уж плохо.

- Ну, пока.

Меня трогает кто-то за плечо и исчезает за дверью. Я поднимаю голову и вижу перемены. В комнате только Димка с Любкой и я. Когда все успели уйти? Кто сказал: "Ну, пока"? Кто тронул меня за плечо? Пора, решаю я. Пора. Я надеваю свою пролетарскую куртку, натягиваю шапочку, складываю бумаги в сумку и прощаюсь с присутствующими.

18

Здравствуй, оружие!

Когда я проснулся, было уже далеко за полдень. Над костром снова кипел котел. Поправив выехавшую из штанов рубашку, я собрал куртки и сложил их в рюкзак. Заглянув в котелок, я обнаружил в бурлящем кипятке три плотвы и небольшого щуренка. Запах речной ухи разносился по всему лугу.

- Выспался? - спросил отец. Он подошел помешать похлебку.

- Угу, - проворчал я, протирая глаза. - Чего не разбудил, когда рыбачить пошел?

- Нарыбачишься еще.

Отец стал сматывать лесу с удилища, присев на принесенный чурбан возле куста шиповника. Я сел рядом на корточки и стал наблюдать за его работой.

- Долго я спал?

- Часа три, - отец посмотрел на часы. - Нет, два с половиной.

Он воткнул в землю удилище, вырезанное из ветки и заостренное с конца, а снасти убрал в вещмешок.

- Не проголодался, пока спал?

Я отрицательно покачал головой. Воткнутое в землю удилище показалось мне похожим на прекрасное индейское копье. Я вытащил его из земли и стал бегать с ним по лугу, швыряя то в кузнечиков, то в бабочек. Копье легко взлетало вверх и всегда втыкалось в землю, поворачиваясь на лету толстым и заостренным концом книзу. Это мне особенно нравилось.

Отец ел уху и смотрел на меня. Когда я оборачивался на него, он улыбался мне, и я улыбался ему в ответ. Нам было хорошо. Во всяком случае, мне было просто здорово. Еще мне хотелось, чтобы отец тоже побегал со мной по лугу, пометал копье-удилище. Но я знал, что он не станет этого делать и не приставал к нему.

- Хочешь пострелять из ружья? - спросил вдруг отец.

Я не поверил своим ушам. Я не мог даже и мечтать об этом. Хотел ли я пострелять из ружья? Какие могут быть вопросы.

Мы наладили мишени из веток и палок, пристроив их на кусте шиповника. Отец показал мне, как нужно держать ружье и целиться. Я выстрелил. Приклад больно ударил меня в правое плечо. Ни одна мишень не пошевелилась.

- Нужно крепче прижимать приклад, - сказал отец. Он снова зарядил ружье и дал мне.

Я опять промазал.

- Ничего, - сказал отец. - Нужно тренироваться.

Он дал мне еще патрон. Я снова промазал. Отец каждый раз подбадривал меня и давал другой патрон. Он понимал, что я не мог бы остановиться, если бы не поразил хоть одну мишень. Он понимал, что я должен был их поразить сейчас или никогда. Мне кажется, он позволил бы истратить на это все имеющиеся патроны. И мне не хотелось подвести его.

Наконец, на пятом выстреле я сбил одну из мишеней.

- Отлично, - сказал отец. - Попробуй еще.

Я истратил около десяти патронов, чтобы поразить три мишени.

- Это хороший результат для первого раза, - одобрил отец.

Тогда я гордился собой. И гордился отцом. Я всегда им гордился.

Когда солнце село и начало темнеть, появилась мошкара. Целое полчище мошкары кружило над нашими головами. Мы намазались мазью от насекомых, но это слабо помогало. Только дым от костра пугал этих тварей и мы старались сесть так, чтобы дым шел над нашими головами.

Спать мы решили по очереди. Первым быть в карауле выпало мне. Отец дал мне свои часы, чтобы я знал время, лег на куртки возле костра и сразу уснул. Он всегда засыпал быстро. Даже мама завидовала этому его качеству. Когда сумерки сгустились, мрак окутал все вокруг, и я мог видеть только те несколько метров луга вокруг костра, которые тускло освещались его светом. Да еще луна отражалась в реке и едва серебрила верхушки черных сосен. Я прислушивался к каждому звуку, к каждому шороху. Вскоре я почувствовал, что становится холодно, и подсел поближе к костру. Теперь с одного боку я просто горел от жара, в то время как другой бок мерз от ночного холода. Мне приходилось почаще подворачивать к огню то один, то другой бок.

Я уже начал было дремать, как прямо над костром в воздухе прочертила какая-то огромная черная птица, ухнула и скрылась во мраке. Я вздрогнул, и дремота слетела с меня в один миг. По телу пробежали мурашки. Я подбросил в костер приготовленных веток и посмотрел на отцовские часы. Прошло всего сорок минут.

Стрелки словно не хотели двигаться.

Вдруг где-то рядом, в стороне куста шиповника я услышал какие-то шорохи. Я прислушался. Шорохи повторялись вновь и вновь. Мне слышался какой-то непонятный слабый треск, словно кто-нибудь крался по сухим веткам. Стараясь не шуметь, я подтянул к себе отцовское ружье и зарядил его, направив в сторону куста. Но шорохи не прекращались. Тогда я вынул из костра одну головню, на которой еще плясали небольшие языки пламени, и швырнул ее в куст. Было слышно, как какой-то зверек, испугавшись, пустился наутек к лесу. Больше шорохи возле куста не повторялись. Остаток времени я сидел в оглушительной тишине, и она пугала меня не меньше, чем шорохи. Я уже, было, снова стал клевать носом, когда услышал голос отца:

- Сколько времени?

Я вздрогнул, потом придвинулся к затухающему костру и пригляделся в тусклом свете к циферблату.

- Еще пятнадцать минут, - сказал я. - Спи.

Но отец приподнялся и сел.

- Ничего, я подежурю. Ложись.

Он подбросил веток в костер и освободил мне место на куртках. Сон одолевал меня, и я не возражал против того, чтобы поспать. Едва приняв горизонтальное положение, я отключился.

Рано утром, еще до восхода солнца, отец разбудил меня. Едва начало светать.

- Пора, - сказал он. - Собирайся.

Я встал совершенно разбитым. Пока мы возвращались к тропе, где нас оставил отцовский приятель, нам пришлось отдыхать три раза. Я едва держался на ногах. Когда мы вышли на тропу, солнце уже выглядывало из-за горизонта и окрашивало весь мир в сказочный розовый цвет. Кажется, такого красивого восхода я не видел больше никогда. Вскоре мы услышали звуки приближающегося мотоцикла.

19

Без веры

Нет троллейбуса. Говорят, что где-то на линии поломка. Поломка чего? Никто не знает. Перехожу на другую троллейбусную линию и еду до Торгового переулка. Теперь придется идти пешком до площади и там пересесть на тринадцатый. Иду мимо торговых рядом. Улица переполнена. Кругом торговля. Президент разрешил. Протискиваюсь сквозь. Пробегаю глазами мимо. Лосины, ботинки, сапоги, куртки, дольчики "чертовски хороши", батники, пуховики, жвачки, шоколадки, пепси, книги... На одном из самостийных настилов лежит толстая красная Библия. Я узнаю ее. У меня дома есть такая же. Точь в точь. Я даже догадываюсь, откуда она у торговца.

Летом в этот город приезжали американские миссионеры во главе с Джоном Линстедом. Столкнулся я с ними случайно. Уже по дороге домой после рабочего дня на Комсомольской я вдруг увидел из троллейбуса большую толпу. Сначала мне показалось, что это драка. Люди нападали на прилично одетого, степенного седоватого мужчину. Они тянули к нему руки, отталкивали друг друга, выхватывали какие-то книги и удовлетворенные с трудом выбирались из толпы. А к мужчине шли, бежали, врезались в толпу со всех сторон все новые и новые прохожие. Я выскочил из троллейбуса на остановке и поспешил к месту происшествия. Упустить такую сцену непростительно для газетчика. Оказалось, что это вовсе не драка, а наоборот, вполне культурное и мирное мероприятие. Это просто американцы приобщали к культуре невежественных русских. Это просто приехали американские миссионеры. Они прямо на улицах города бесплатно раздавали религиозную литературу: какие-то брошюрки и Библии. Но они, видимо, не ожидали такого ажиотажа.

- Уан! Уан! - успокаивала людей молодая американка из миссии. Ее вопли, должно быть, означали: "Не толкайтесь, пожалуйста, господа! Берите по одному экземпляру!"

Ее никто не слушал. Хватали, кто сколько мог. Женщины и мужчины, бабульки и мальчишки вырывали друг у друга картонные коробки с бесплатной литературой.

- Мне! Мне! Мне!

Цапали по несколько книг, прятали их в куртки, пальто, за пазуху, в сумки и снова протискивались к миссионерам, чтобы урвать очередной кусок.

- Граждане! Не берите! Бросьте эти книги! Это шпионы! Это фашистская зараза! - кричал рядом с толпой какой-то худощавый длинный парень, похожий на голодного студента.

Где там! Над ним только смеялись. Бросить то, что дают бесплатно? Только не в России. Разве можно не взять бесплатную Библию или еще что бы то ни было, когда само слово "бесплатно" в России сейчас священно, оно действует как гипноз, как магнит, как наркотик, как паралич.

Едва у миссионеров кончились книги, как тут же на улице началась торговля ими. Продавали Библию по 250 рублей. Американцы удивленно таращили глаза и что-то лопотали на своем языке в адрес непонятных диких русских. Они, небось, думали, что мы так рвемся за Библиями, чтобы с жаждой вкусить слово Божие. Ан нет. Мы более практичны, мы рвемся, чтобы захватить побольше товара, который можно продать.

На следующий день в театре имени Зайцева были объявлены проповеди Линстеда. Всем пришедшим обещались бесплатные Библии. Толпа горожан атаковала вход в здание театра с такой мощью, что пришлось вызвать две милицейские машины для поддержания порядка. Американцы фотографировали одержимых русских у входа в театр и едва сдерживали толпу, умоляя о порядке через переводчиков. Около входа та самая девушка-миссионерка предлагала всем записаться на занятия по изучению Библии. Однако на занятия никто не записывался: там не обещали раздавать бесплатных книг. Я тоже попал в театр и получил свой бесплатный экземпляр.

С тех пор город целый месяц торговал словом Божиим. Вот и та, которую я только что видел, наверняка из их братии. Товары мелькают как мысли.

20

Философы в лохмотьях

Напротив "Военной книги" сидит безногий Иван – наиболее знаменитый побирушка этой улицы города. Побирушки всегда ошиваются там, где больше народу. Иван относится к той группе, которая облюбовала территорию от знаменитой башни до центральной площади. Расстояние небольшое, но побирушек здесь много, почти на каждом шагу можно встретить. Одно время героиней местных газет была бабка Татьяна. Она побиралась возле банка, со стороны служебных ворот для транспорта. Популярность бабки Татьяны объяснялась тем, что она была одной из первых официальных побирушек. Мода на них в местной прессе тогда только началась и Татьяна с удовольствием позировала перед фото-телекамерами и рассказывала про себя всякие жалостливые истории. Потом она добывала свежий номер газеты со своей фотографией и с волнением читала материал о себе. Или приставала к прохожим, предлагая им послушать этот увлекательный материал.

Теперь в эпицентре внимания Иван. Он взял тем, что у него нет ног, но есть гармонь. Он сидит, навалившись спиной на низенькую ограду, разделяющую проезжую часть улицы от пешеходной и тихонько играет на инструменте. Гармонь звучит уныло, вяло, с некоторой фальшью, совсем как народная душа. Иван уже освоился в новшествах времени и за любую съемку настойчиво требует денег.

- Платите деньги! - кричит он, если кто-то начинает его фотографировать. - Вы нарушаете права человека! Платите деньги! - Прячется за свою гармонь и орет: - Граждане, он нарушает права человека! Я так не согласен! Платите деньги!

Иногда журналисты дают ему несколько рублей, иногда не дают ничего. Но за интервью все равно приходится платить, иначе они не скажет ни слова. Но если цена его устраивает, Иван становится настоящим рассказчиком, философом в лохмотьях. Платите деньги! Каждый раз он рассказывал все новые истории о своей жизни. От этого в газетах появлялась совершенно противоречивая информация, и вскоре от Ивана отстали.

Как-то в этот город приехал на гастроли знаменитый исполнитель романсов Александр Калинин. Мне об этом рассказывал наш фотограф. Так этот "романист" тоже не разрешал себя фотографировать, снимать на видео, не давал никому интервью и даже автографов. Дело было в том, что он с потрохами продал себя одной крупной фирме, которая все подобные вопросы решала только за плату. Платите деньги, господа! На концерте были качки-телохранители, которые строго блюли указание фирмы. Они чуть не разбили фотоаппарат об голову Коршунова, когда тот хотел втихаря снять певца. Даже дети, выходившие на сцену с цветами, возвращались к раздосадованным мамашам без автографов. Платите деньги!

Я прохожу мимо Ивана и стараюсь не смотреть на него.

Снова ряды спекулянтов-предпринимателей. Товары и слева и справа. Китайские пуховики на каждом шагу. Они уже выходят из моды, и рынок переполнился ими. Эти пуховики скупают по дешевке с пекинского поезда и перепродают в городе втридорога. Прошлой зимой мы с женой тоже ходили к поезду и купили пуховик, но он оказался бракованным, и мне пришлось мерзнуть на рынке, чтобы снова продать его. Жене очень хотелось иметь пуховик. Они тогда были в моде. Мы купили его на последние деньги. Когда жена заметила на нем брак, поезд уже ушел. Она очень расстроилась, что нам теперь не удастся его продать. Но дурак нашелся. Дураки всегда находятся, если их поискать. Платите деньги!

Год назад у пекинского поезда можно было купить вполне приличные джинсы или кроссовки всего за один рубль. Только рубль это должен был быть металлический и обязательно с изображением Ленина, в общем, рубль времен СССР. К тому времени у нас уже не было таких рублей. Они стали редкостью и стоили дорого. Мы так и не могли понять, зачем эти рубли нужны были узкоглазым. Разные ходили слухи. Кто говорил, что они их переплавляют, кто говорил, что они продают их нумизматам.

Теперь в России времена меняются со скоростью ветра.

За всем, что можно купить по сходной цене - очереди. Покупают впрок, насколько позволяют средства. Все берут впрок. Улицы до краев заполнены народом. Кажется, весь город вышел на улицы, чтобы купить или продать. В этом стала суть жизни. Никто больше не работает. Спекуляция сегодня - экономическая политика страны. Это твой бизнес, Россия, - бизнес обмана. Ты по-прежнему великая страна, Русь. Страна великой спекуляции. Ты по-прежнему первая в мире. Первая по нищете и обману, по неприспособленности к жизни. Страна несбыточных надежд.