Сергей Михальчук "Мама"

Сергей Михальчук

( 1925 – 1995 )

Мама

- 1 -

Сколько воды уплыло, сколько раз на деревьях зеленый убор сменился, а закрою глаза — и оживает, словно только вчера было...

Знойный летний день. То ли воскресенье, то ли какой-то праздник, и я чуть не с самого утра играю у большака. Не просто играю, — жду маму. Она ушла в местечко на ярмарку, понесла продавать яйца, сыр и горшочек масла, прикрытый сверху свекольным листом в прозрачных капельках росы, который я сорвал на огороде.

Где-то на улице мальчишки гоняют железные обручи, играют в чижа... А на дороге — ни души. Все, кому нужно было в местечко, давно проехали и прошли, а с ярмарки возвращаться еще рано.

Большак, если глядеть в сторону местечка, тянется ровненькой белой полосой, словно кто полотно белить среди зеленых полей разостлал. А если обернуться в противоположную сторону, то увидишь, как на другом краю деревни большак вливается в улицу, и его, как и улицу, обступают вишневые сады, палисадники с буйными зарослями цветов, высоченные березы, липы и клены.

Противоположный конец села — это совсем другая страна, где я бывал всего несколько раз. Там злющие собаки и слишком уж задиристые мальчишки. И еще там — школа, куда я в будущем году пойду учиться. А за школой, если повернуть влево, начинается дорога в лес.

Но в ту сторону я не гляжу. Я не свожу глаз с большака, на котором вот-вот должна показаться моя мама. Я узнаю ее издали, пусть она только дойдет до дубка, который растет на пригорке.

Я играю у большака. Большак... Большая дорога. Дорога в большой мир. А у нас ее еще называют «гостинец». Мне очень нравится это название. Наверное, потому, что, кто бы ни приезжал к нам, кто бы ни приходил большаком — тетя Оля, дядька Иван, мой двоюродный брат учитель Михась, — никто не заявится в хату с пустыми руками. У каждого — подарок-гостинец.

Интересно, а какой гостинец мне принесет сегодня мама? Пряников-лошадок? Розового петушка, такого сладкого, что слипаются губы? А может, мятного горошка, который так приятно холодит во рту?.. Не знаю. Но уж что-нибудь да принесет.

Наконец, возле дубка показывается первая подвода, за нею — вторая. Подводы меня интересуют мало: мам a пошла пешком. Но все-таки нужно быть внимательным: может, какой добрый человек подвезет ее.

Подводы с грохотим, похожим на раскаты далекого грома, переезжают мостик в логу и поднимаются на пригорок, на котором стою я. Ни на первой, ни на второй подводе мамы нету.

Когда пыль, поднятая колесами и лошадиными копытами, улеглась, я увидел, что на тропинку, которая бежит вдоль большака, из-за дубка вышла женщина с плетеной кошелкой в руках.

Обычно даже по воскресеньям мама ходит в длинном, до самых пят, полосатом домотканом платье. Но сегодня она принарядилась, словно в гости: надела темно-синюю шерстяную жакетку и обула сапожки на высоких каблучках с длинными голенищами и блестящими застежками. И повязала новый платок...

По обе стороны мостка в логу растут густые кусты репейника и осока, и тропинка, обходя их, на какое-то время сливается с большаком. Женщина привычным движением подбирает одной рукой подол, вторую, с кошелкой, отводит в сторону и ловко перепрыгивает через канаву.

Больше я не сомневаюсь — это моя мама. Она увидела меня и теперь спешит, спешит...

— Мама! Мамочка! — кричу я, срываюсь с места и стремглав лечу ей навстречу.

Ровным полотном большак кажется, если глядеть на него сверху и издали. А когда бежишь, на каждом шагу натыкаешься на какие-то ямки, выбоины, колдобины, камни. Об один из них я сбиваю палец, но даже не останавливаюсь, чтобы посмотреть, до крови или нет. Ничего не вижу, ничего не слышу — бегу, только ветер в ушах свистит.

— Ма-а-ма-а! — рвется у меня из груди.

С разбега я обхватываю ее за колени, зарываюсь разгоряченным лицом в щекотливые, припудренные пылью складки темно-синей юбки. Мама ласково гладит меня по голове.

Наконец, чуть-чуть отдышавшись, я скашиваю глаза на кошелку.

Что такое? Это ведь не наша кошелка! Наша сплетена из еловых корешков, она светло-розовая и без верхней крышки. А эта с крышкой и сплетена из лозы...

Я поднимаю глаза. Передо мной совсем не мама, а какая-то чужая, незнакомая тетя. Наверное, она даже не из нашей деревни, потому что я никогда не видел ее на улице.

— Обознался, голубчик, — говорит женщина и снова гладит меня по голове.

От жгучего стыда я готов зареветь на весь большак. Вот-вот из глаз брызнут горькие слезы. Нужно удирать, скорее удирать отсюда, но я чувствую, что не могу тронуться с места.

Тем временем женщина ставит кошелку на землю, открывает крышку и достает длиннющую — как только в кошелке поместилась! — конфету, перевитую красной ленточкой и белой бахромой.

— На. Бери, бери. Не бойся.

Затем снова наклоняется над кошелкой и, покопавшись в ней, протягивает мне круглый, облитый сверху чем-то блестящим и, наверное, сладкий-пресладкий пряник.

— Бери, дитятко, бери, не стесняйся, — говорит мне чужая, незнакомая женщина, совсем не похожая вблизи на мою маму. А глаза у нее добрые и ласковые, как у мамы, и такие же ласковые, теплые руки.

Она идет дальше по большаку, а я стою, сжимая в одной руке конфету, а в другой пряник, и долго смотрю ей вслед.

И сбитый на ноге до крови палец ни капельки не болит.

- 2 -

Июньским вечером 1945 года товарняк, на котором я добирался в родные места из госпиталя, притормозил на знакомом с довоенных времен разъезде. С помощью попутчиков я кое-как выбрался из вагона, подхватил протянутые мне костыли и не успел сделать двух шагов, как поезд снова загремел на рельсах.

Я обождал, пока перед глазами не проплыл последний вагон, перебрался, проваливаясь костылями в сыпучий гравий, через железнодорожное полотно, вышел на полевую дорогу и остановился, чтобы перевести дух и вытереть выступивший от волнения и напряжения пот.

Долго отдыхать я не мог. В мыслях я уже заходил на наш двор, нажимал на щеколду в двери, видел до щемящей боли родное мамино лицо. Что она делает теперь? Знает ли, предчувствует ли, какой сюрприз приготовил ей «старшенький»?! Я нарочно не послал телеграмму, чтобы зря не волновалась, не бегала за околицу. Отец, наверное, сейчас крошит на скамейке острым топором табак. Он всегда крошит по вечерам табак, утром некогда. А Гришка с Миколкой скорее всего еще гоняют по улице...

Я спотыкаюсь о какой-то камень, затаившийся миной в пыли на дороге, и острая боль обжигает левую ногу. Невольно скреплю зубами и снова останавливаюсь. А зря я все-таки отказался от сопровождающего, рана еще как следует не зажила, теперь натружу ногу, и все начнется сначала...

Правда, в дороге я чувствовал себя нормально. Госпитальные друзья-москвичи перевезли с одного вокзала на другой, посадили в вагон. Даже Москву немного показали. Да и в вагоне было кому принести кипяточку, помочь при случае. А здесь — ни души. Хоть бы какая повозка или попутчик...

По госпитальным коридорам на костылях я бегал довольно живо. Но теперь убеждаюсь, что разбитая проселочная дорога — еще не для меня. Болит нога, жжет под мышками от костылей, деревенеют пальцы рук. Да и «сидор» — вещмешок с нехитрым солдатским скарбом — оттягивает плечи.

Только бы добраться до Рымарщины. Там будет полегче.

Где-то далеко тарахтят колеса. Мелкий перестук врывается в мои размышления. Он приближается, становится громче, отчетливей.

— Э-гей, погоди! — слышится сзади. — Не спеши, солдат, пожалей ноги.

Повозка останавливается, с нее соскакивает бородатый дедок в офицерской фуражке с голубым околышем, подбегает ко мне.

— Не Алеси ли Лукашовой сынок? — спрашивает он.

— Нет, отец, я не здешний, — отвечаю я. — Мне еще до Воробьева ковылять. Слышали про такую столицу?

— Как не слышать, — смеется дедок. — Слышал, солдат, слышал. Не такой далекий свет, твоя столица, верст двенадцать от нас. Хотя для такого ходока, как ты, и верста — дорога. Пошли, сынок, садись.

Он помогает мне снять вещмешок, подсаживает на повозку, подкладывает под раненую ногу соломы, пристраивается с краешка сам. Я вытягиваюсь, разгибаю ногу в колене, и мне кажется, что в ней и впрямь унимается, утихает боль.

— Где это тебя, сынок?

— Под Варшавой.

Дедок, кажется, аж привскакивает на своем месте.

— Вот как! Смотри ты! И Лукашова Мишку там же. Как и тебя — в ногу. Только ему, написал, чуть не до колена оттяпали. Ампутировали, значит. С месяц назад написал, что выезжает, а самого все нету и нету. Алеся уже все глаза проглядела. Он же у нее один остался, Мишка, да еще Манька-вертихвостка. Хозяина немцы расстреляли, а двое старших как пошли перед войной в армию служить, так до сегодняшнего дня ни слуху, ни духу. Если бы живы остались, вернулись бы или хоть весточку прислали. Совсем, брат, прибилась Алеся. А может, ты с Мишкой ее встречался где-нибудь? Может, в госпитале вместе были?

— Нет, дядька, я и фамилию такую первый раз слышу.

Темнеет.

Мы поднимаемся на крутой косогор. Внизу, там-сям поблескивают огоньки.

— А вот и наша Рымарщина, — говорит дедок.

Он соскакивает на землю, берет коня за узду и плавно спускает повозку с горы. А когда спуск заканчивается, идет рядом, но не садится.

— Это ж, чтоб на добрый лад, так и я мог бы тебя до Воробьева подкинуть. Да вот везу в кузницу ножи для косилки, такая, понимаешь, петрушка. Знаешь что, сынок, загляни ты к нашему председателю. Язеп человек покладистый, сам без руки из партизан вернулся. Даст коня. А подвезти я внука пошлю. Так и говори: Самусев Янка подвезет.

Въехав в деревню, дед Самусь придерживает лошадь у поворота, помогает мне слезть и забросить за плечи «сидор».

— Язепова хата — третья по левую руку. Стучи в двери, не гляди, что огня в хате нету, — наказывает мне дедок и, пожав на прощанье руку, снова вскакивает в повозку, взмахивает кнутом.

Несколько минут я стою неподвижно, опираясь на костыли. Затем осторожно ковыляю в густых сумерках к третьей хате по левую руку, на которую мне указал дед Самусь.

И вдруг из калитки на другой стороне улицы выбегает женщина. Раскинув руки, как птица крылья, она бежит наискосок через улицу прямо на меня. Я догадываюсь, кто это, замираю на месте и только покрепче упираюсь костылями в землю. Если женщина налетит на меня, я не устою, и мы оба окажемся на земле. Но она осторожно припадает ко мне, целует в губы, в глаза, прижимается мокрой от слез щекой.

— Михаська... Михасечек... Сыночек мой! — шепчет она и снова прижимает меня к себе, и я ощущаю на своем лице ее слезы.

Я и слова не могу сказать — горло, словно петлей, перехватило, уши закладывает комариный звон. Я хочу подойти к забору, чтобы ухватиться за него, но женщина опережает меня, подставляет плечо, обнимает и переводит через улицу.

— Я... Я не Михась, — наконец с болью выдавливаю я.

Отшатнувшись, женщина в упор глядит на меня. Лицо ее словно каменеет, руки обвисают, как плети. Мне кажется, что она вот-вот упадет на землю, забьется, захлебнется в отчаянном крике, и вдруг, совершенно обессилев, я прислоняюсь к забору.

Но тут женщина вскидывает голову, кладет мою руку себе на плечо и негромко говорит:

— Пойдем, дитятко, в хату.

Мама...

Публикуется с сокращениями.
Перевод с белорусского Михаила Герчика.