Евгений Боданский "Галоша"

Мы не виделись с ним много лет. Иногда перезванивались, а встретиться времени не хватало. И вот я прибежал к нему в больницу. Трудно было узнать в этом полном, лысом, страдающем человеке худенького черноволосого беззаботного мальчика, который сидел со мной на одной парте. Он силился что-то сказать , но говорить ему было трудно. Когда я наклонился, то услышал: "Женька! А помнишь галошу"? И мы оба рассмеялись, я громко, а он - пересиливая боль, почти беззвучно.

Кто из моих сверстников не помнит московских школ довоенного образца? Кирпичные четырехэтажные коробки, начисто лишенные каких-либо украшений. В период борьбы с архитектурными излишествами никто не мог к ним придраться. Одни прямые линии. Изогнутыми были разве что водосточные трубы. Если и были какие колонны, то без "причесок". Не ионические, не дорические и, естественно, не коринфские. Просто кирпичные столбы.
Двор прямоугольный, пыльный, с большими тополями и изломанными кустами. Задний двор совсем уж грязный, без всяких признаков растительности. Иногда на нем появлялось какое-то подобие баскетбольных площадок или беговых дорожек. Но потом все это приходило в полную негодность, и опять та же грязь и пыль.
В нашей школе учились только мальчики, поскольку обучение в те годы было раздельным. В вестибюле гипсовый Сталин, а позднее - Ленин, выполненные, как и школа, по типовому проекту и тоже, я бы сказал, без архитектурных излишеств. Войдя в школу, вы упирались носом в бюст вождя. Несмотря на то, что любовь к вождям прививали с самого нежного возраста, мы предпочли бы упереться носом в бюст нашей "англичанки".
Во время перемен в коридорах творилось что-то несусветное. Звенит звонок, и в то же мгновение вся школа наполняется страшным шумом. В течение десяти минут расходуется вся энергия, накопившаяся за предыдущие сорок пять. Кто-то лупит малыша. Кто-то с помощью приема самбо бросает на пол приятеля. А вот мальчик поменьше сидит на плечах мальчика побольше. Одной рукой он держится за "конскую гриву", вторая рука - сабля. Сходятся два таких кентавра и рубятся до тех пор, пока один из них не распадется на две части. Кто-то съезжает вниз по перилам лестницы. Из уборной просачивается в коридор сизый дымок и запах плохих папирос. Из класса раздаются истошные вопли: кого-то приговорили к экзекуции и тут же выпороли. Старшекласники столпились вокруг учителя черчения и требуют, чтобы тот переправил в классном журнале единицы на четверки. Один наиболее обиженный подходит сзади и производит "иньекцию": аккуратно протыкает иглой брюки несчастного ничего не подозревающего учителя и затем выливает туда полный шприц холодной воды.
Зал, а проще - большая комната. Там принимали в пионеры, проводили комсомольские собрания, устраивали вечера. В этом зале во время юбилея нашего директора, Лидии Петровны Мельниковой, приветственный адрес прочитал отец одного из учеников школы, Юрий Левитан. Во время войны он читал по радио сводки от Информбюро. Говорили, Гитлер грозился повесить его за язык на Красной площади, как только войдет в Москву. Текст адреса был совсем никудышный, а как звучало! С тех пор я не верю в то, что форма менее важна, чем содержание.
А теперь заглянем в классы и посмотрим, что творится там. Классы - большие комнаты с очень высокими потолками. Громадные окна, грязные стены, портреты вождей, Горького, Маяковского, стенная газета, три ряда изрезанных перочинными ножичками черных парт. Посредине парты - круглая дырка, а в ней чернильница - непроливайка. Небольшой стол учителя с такой же чернильницей и один колченогий стул. Одна из самых невинных шуток состояла в том, что учителю в чернильницу клали кусочек карбида, тщательно завернутый, прошу прощения, в презерватив. Потычет ничего не ведающая училка перышком в чернильницу, и вот уже прет оттуда неаппетитная пена. И запах, как на стройке. А нам - веселье. На стене за спиной учителя - доска. Можно натереть ее чесноком. И воняет противно и писать на ней мелом после этого невозможно: мел скользит, а следов не оставляет.
На потолке в два ряда лампочки, закрытые большими матовыми стеклянными шарами. Школ в центре Москвы сразу после войны не хватало, и мы бывало занимались во вторую, а иногда даже в третью смену. Сидим в классе, а за окнами темно. Выкручиваешь на перемене лампочки, засовываешь в патроны мокрые промокашки и закручиваешь их снова. Все в порядке - свет горит. Мокрая бумажка проводит ток. Проходит какое-то время - гаснет одна лампочка. Промокашка высохла. Затем вторая, третья. В чем дело? Непонятно. Но не будешь же заниматься в полной темноте. Отпускают домой. Так мы учились использовать теоретические знания на практике.
В торцах коридоров кабинеты: зоологический со скелетом в кепке и с окурком в зубах, физический с электрической машиной и сообщающимися сосудами и химический с вытяжным шкафом и всякими пробирками и реактивами.
Уроки пения. - В школе был один рояль. Стоял он в зале, где и проходили уроки пения. Наша Сарра Борисовна умудрялась одновременно петь, поправлять нас, дирижировать, аккомпанировать на рояле и рассказывать о том, что оперу "Фауст" написал композитор Гуно. На районных смотрах художественной самодеятельности, благодаря энтузиазму Сарры Борисовны, мы обычно занимали призовые места.
Химия. - Химию начинали преподавать то ли в шестом, то ли в седьмом классе. Преподавательница была маленькой, очень молоденькой и очень беременной. В Америке этим принято гордиться. В России всегда этого стеснялись. Почему? Наверное в Америке, глядя на беременную женщину, думают о последствиях, а в России - о причинах. Живот учительницы был предметом споров и продолжительных дискуссий. Первый этап обучения химии закончился для нас, когда эта беременная девочка поставила двойку одному оболтусу, а он, победоносно оглядев класс, произнес: "Вы мне поставили двойку, потому что вы ... беременная". Все замерли, учительница расплакалась, выбежала из класса и больше к нам не вернулась.
Литература. - Как-то задали выучить наизусть две первые строфы из стихотворения А.С.Пушкина "Осень". "Октябрь уж наступил ...", и так далее. Его многие знают. Я теперь тоже. А тогда ребятам было не до Пушкина. Накануне они всем классом были на катке. Из-за этого никто не успел приготовить уроки. Первому - двойка, второму - двойка. А после этого вызывают отличника. Выходит он к доске и начинает пересказывать содержание стихотворения, причем очень близко к тексту. И делает это так быстро, что учитель не успевает его остановить.
Он доходит почти до конца . Осталось всего две строчки.
Когда под соболем, согрета и свежа
Она вам…она вам… что-то жмет,-
после этого последовала довольно длинная пауза. Потом он, как бы рассуждая с самим собой, проговорил:
не помню, что жмет, но точно помню, что
жмет, пылая и дрожа.
Английский. - Идет урок.
"Николаев, к доске"!
"За что? Я ведь сидел тихо, никого не трогал и Вам не мешал".
Каждый занимается своим делом, не обращая никакого внимания на учительницу. Шум, гам. С трудом можно услышать ее голос: "Мальчики! Я уже всех в этой четверти по одному разу спросила. Учите уроки, завтра начну спрашивать по второму разу".
Хулиган. - Экзамен. Учительница молоденькая, стройненькая, хорошенькая. Совсем недавно из пединститута. Наверное, отличницей была. Перед ней сидит хулиган-переросток.
"Ну, что ты молчишь? Отвечай на вопрос. Слушай, я тебя уже третий раз спрашиваю об одном и том же. Ты хоть слышишь меня? Ну, о чем ты думаешь? Думаешь ли ты вообще о чем-нибудь"?
"Да. Я думаю, что хорошо было бы Вас...".
Учительница падает в обморок.
Зоология. - Какая тоска сидеть в классе, когда на улице весна. Бубнит что-то учитель, а с улицы проникает липкий запах распускающихся почек. За окном капель, ручейки бегут, сугробы почернели, на кончиках сосулек солнышко горит. Засмотрелся мальчик в окно. Учитель ему замечание. Он отмахнулся. Учитель снова. Тот огрызнулся. Разозлился учитель и выгнал его из класса. А школа находилась неподалеку от зоопарка. Проходит некоторое время, и вдруг открывается рывком дверь. На пороге стоит тот самый мальчик, которого из класса выгнали. И следом за этим раздаетя его срывающийся от волнения, сиплый голос:
"Сидите? Сидите? А там белые медведи е...я"!
Всех как ветром с парт сдуло. А учитель бежал впереди всех.
Военное дело. - Теперь уже никого не удивишь иконой. Да и в церкви можно встретить и учителя, и директора школы, и даже Президента. Но не всегда так было. В очень недалеком прошлом все они, а уж школьники и подавно, должны были быть атеистами.
Но вот однажды мальчик принес в класс иконку. На перемене показал он ее приятелю, тот другому. Кто-то поставил ее на учительский стол. Откуда-то, это уж совсем странно, появилась небольшая свечка. Ну спички-то сразу нашлись - курили почти все. И вот на столе иконка, перед ней горящая свеча. Ну, дети - есть дети. Им только дай подурачиться. Попадали все на колени и давай петь, кричать, причитать, поклоны земные бить. И преобразились все до неузнаваемости. Кто шарф на голову натянул, кто пиджак наизнанку вывернул. Вот, орут все, как оглашенные, и так этим увлеклись, что не заметили, как перемена окончилась, и звонок прозвенел. Только вдруг открывается дверь, и на пороге Гитлер. Конечно не настоящий Гитлер, а учитель, у которого такое прозвище было.
Кто знает, кем прозвища придумываются? Фольклор. И ведь такие прилипчивые бывают. Иногда они объясняются комплекцией человека, его внешним видом, именем. Толстую учительницу звали Медузой, Анну Георгиевну - Ангиной, лысого зоолога - Череп, учителя, у которого был нервный тик и он из-за этого смешно подергивал головой - Осел, мальчика Диму - Демон, а Зимакова, конечно, Зяма. Но иногда вообще непонятно, откуда они берутся. Был у нас мальчик, которого звали Венера. Вы бы только посмотрели на этого Венеру - маленький, неказистый, всегда сопливый, немытый и нечесанный. А настоящего-то его имени я и не помню, Венера, да и все.
Так вот, входит в класс Гитлер. Он военное дело преподавал. Был тогда такой предмет. На этих уроках шагали строем, строились в шеренгу и по двое, поворачивались направо, налево и кругом, надевали противогаз. Гитлера в школе не любили. Долдон. Ну, он, естественно, обалдел. Столбняк на него нашел. Проходит минута, другая. Он стоит в дверях, а все в таком непотребном виде. Наконец, очухался он и как крикнет: "Стройся! Смирно!" Все, в чем были, выстроились. Стоят, ждут, что дальше будет. Следующая команда была: "Староста! За директором!"
Вышел староста из класса, но за директором не пошел. Понимал, что все равно этого не избежать, но ему ужасно не хотелось, чтобы свеча горела на столе, когда директор войдет в класс. Послонялся он по коридорам немного, заглянул в класс, а свечка все еще горит. Чувствует, что больше тянуть нельзя. Заходит в класс и говорит: "Лидия Петровна сказала, что если Вам нужно, то идите к ней сами, ей сейчас недосуг сюда на четвертый этаж подниматься". "Ах, так? Ну, ладно." Берет он классный журнал, ставит на него иконку, прислонив к своему животу, ставит перед ней свечку и командует: "За мной!"
Трудно объяснить, откуда вся школа узнала, что надо бежать в коридор, урок ведь шел. Но класс шел с четвертого этажа на первый , как сквозь строй. Хохотали все до колик. Такого смеха наша школа потом уже не слышала. Так Гитлер и вошел с головой колонны в директорский кабинет. Лидия Петровна сначала тоже прибалдела, ну а потом засмеялась. Удивительно, но все обошлось без последствий и для детей и даже для нее. А было это еще в совсем суровые времена, при жизни того, кому мы все были обязаны счастливым детством.
Так вот мы и учились. А вот когда и как мы запомнили таблицу умножения, такие красивые слова, как суффикс и герундий, научились грамотно писать, отличать инфузорию-туфельку от хламидомонады, узнали, что "чуден Днепр при тихой погоде", выучили бином Ньютона, реакцию омыления и закон всемирного тяготения, узнали, как размножаются ежи и ужи, убей Бог, не помню.
Да, а про галошу-то я чуть было не забыл. Когда мы учились классе в седьмом, нам всем без исключения нравилась одна учительница. Осиная талия, крутые бедра, все выпуклости и впадины на месте. А походка? Просто с ума сойти можно. И вот после "совета в Филях" созрел план нападения на нее. Сначала перед уроками был сломан выключатель, а проводки, подходящие к нему, соединены, чтобы свет горел, как ни в чем не бывало. В середине урока, когда за окнами стало совсем темно, и учительница, повернувшись к классу спиной, писала что-то на доске, над головами у нас со свистом пролетела галоша, ударилась в сломанный выключатель, проводочки разошлись, и в классе стало совсем темно. А дальше последовала сцена, которую, к счастью, из-за темноты, никто не видел. Самые отчаянные, отталкивая друг друга, бросились на бедную искусительницу, и каждый постарался нащупать те самые выпуклости и впадины, которые не давали им спокойно жить. Глухая борьба, и учительница вылетела в коридор, на ходу поправляя прическу.

Хорошая все же у нас была школа!

Форест Фоллз, Калифорния, 1999-2005