Олег Блажко "Стихи, сочинённые во время бессонницы "

(впервые напечатало в журнале Terra Nova)


Не пишется.
Не пишется.
Ни образов, ни слов.
Умолкла флейта, молчаливый Кришна
следит как в рваной вате облаков
мелодия погасла.
Еле слышно
ещё звучит серебряный мотив,
но вот уже пропал.
Скребёт по нервам
тоска. И пьётся ночь - аперитив
с трудом
под книг дешёвые консервы
в которых смысла нет.
Здесь всё не так.
Мир прост как в детстве - "мама мыла раму",
организован с давних пор бардак
под древним сводом солнечного храма,
сообществом содействий и защит
от всяких бед.
Доволен потребитель.
Спокойно Чикатило ночью спит -
здесь слабое звено не он.
Обитель
хранит следы усердия ослов -
"оставь надежду всяк сюда входящий"...
Не пишется.
Ни образов, ни слов.
Ночь пьётся натощак под шелестящий
звук впопыхах измятого листа,
убит старухой Герман из обреза,
за тройкой и семёркой - пустота
и горе от ума.
Но антитезой -
в безумии не больше светлых дней,
в пророки ли уйти с башкой обритой...
Горит звезда.
На корточках под ней
Аллах читает праджня-парамиту,
а Будда скорбно шепчет "Отче Наш",
на рынках говорят -
Спаситель помер...

Не пишется.
Сломался карандаш.

Писать стихи не стоит -
дохлый номер

***

Неприкаянный дух
Как холодно, Господи...
Фон снегопада
и цепь декораций в театре без сцены,
неясно блестят золотые оклады
в мерцании свеч.
На расписанных стенах.
Печально и просто
молитва звучала,
печально и просто
святителей лики
смотрели с икон в сумрак людного зала,
смотрели на окна, где светлые блики
в плену витражей,
замерев,
застывали
расцветив неярко орнамент несложный,
душистой и лёгкой,
прозрачной вуалью
тёк ладана дым к алтарю осторожно.
Меня отпевали.
И небо с землёю
менялись местами и стали другими,
и кто-то уже поманил за собою,
и кто-то назвал
моё новое имя.
Седая тоска заметала дорогу,
извечная грусть неприкаянных духов -
седая тоска...
Тропка узкая к Богу
засыпана снегом.
И издали глухо
доносится пенье церковного хора
и время выходит.
И близятся сроки...
Ушедшие раньше, мы встретимся скоро,
мы между мирами и так одиноки.
Мы так одиноки, нам фон снегопада
и цепь декораций,
а в пьесе играют
все те,
кто ушёл от безумного ада,

но так и не смог
дотянуться
до рая.


***

Всё закончится...
Всё закончится...
Всё закончится. Может быть, скоро.
Остановится время у входа
в суматошный и призрачный город,
где при общем стеченьи народа
обезглавят
начало поэмы,
недописанной за недостатком
свежих мыслей, сюжета и темы,
да и места в измятой тетрадке,
где писались, небрежно и в спешке,
эпизоды из трагикомедий -
оживали и метили в пешки
заскучавшие первые леди,
и всю ночь
прошатавшись без цели,
возвращались с пустыми глазами,
равнодушно и молча смотрели
на шестёрок, что стали тузами
в неопрятной затёртой колоде,
пролежавшей лет сорок без толку
на скрипучем,
облезлом комоде
под тяжёлою книжною полкой,
сплошь заставленной макулатурой,
не открытой с покупки
ни разу,
под охраной смешного Амура
с поцарапанным гипсовым глазом
да обломанной кем-то стрелою,
что нацелена вглубь
коридора...


Время выжжено, стало золою...
Всё закончится.
Может быть, скоро.

***

За эпизодом - эпизод,
всё ниже небо над землёю,
как свечка теплится восход
в стекле бутылочном.
И строем -
на фото круг знакомых лиц,
что повстречались мне когда-то,
и бесконечный яркий блиц
их освещает.
Виновато
глядят усталые глаза,
на снимках, среди белых пятен
от умерших тому назад...
И голос памяти невнятен -
не помню многое.
Прости,
тебя я тоже позабуду...
Мы только тени на пути,
мы дети,
верящие в чудо.

А их лимит давно иссяк.
Старухе - битое корыто.
Вернулась к мужу в особняк
к уютной жизни
Маргарита,
а Мастер сгинул навсегда
в дурдоме,
в сумрачной палате,
с ним канул в "было",
без следа,
роман о Понтии Пилате,
подался Воланд из Москвы,
не дав обещанного бала,
остались мёртвые - мертвы,

и новый круг,
и всё сначала.

Впечатан "жёлтый" на века
на перекрёстках в светофоры,
полупрозрачная река
из ждущих,
растеклась по норам
домов, заброшенных среди
миров,
рождённых эпилогом.

Где одиночества дожди.
Где холодно
в гостях у Бога...