Михаил Блехман "Одиночество"

Черешневые стены казались вишнёвыми после очередного дня. Вышел в кремлёвский сад, сел на скамейку. Ещё не зазвенели трамвайные звонки, не выстроились и не исчезли очереди за молоком.

Один. Как всегда. Но в эти часы одиночество - счастье.

Если все против вас, то вы... - против всех, - сказал бы он на исповеди. Но исповедь не выпадала, и он отвечал - себе и всем: за всех.

С самого начала поставил себе цель. Шёл к ней, продираясь через неблагодарное непонимание этих тысяч, тысяч, тысяч - нищих. Блаженных нищих.

Сорвал себе ногти, разбил голову о множество стен, искал проклятый ответ на вопрос - что есть истина? Жертвовал умом, честью, чужими жизнями и собственной душой - только бы объяснить им, докричаться до них. Ведь было дано ему, так пусть примут этот ответ из его рук, не продавая душу дьяволам. Он продал свою ради них.

Не хотели. И не хотят. Может, и не захотят никогда? Счастливы среди всех своих несчастий. Ну как объяснить им, что они несчастны?

Черешневые стены с капельками его крови.

Ещё не зажглись люстры и торшеры в их домах. Даже керосиновые лампы, и те не зажглись ещё.

Они обожают его, как Мессию. До тех пор, пока он для них - Мессия. Возненавидят так же сильно - когда разочаруются. Ему не позволено разрушить прекрасную мечту. Было же сказано: ждите Мессию. Он пришёл, но оказался - окажется - другим. Исполнившаяся мечта - уже не мечта, цена ей грош. Или мечта - или Мессия, который к тому же и не Мессия вовсе. Им нужен кумир - чтобы было кого обожать и ненавидеть. Истина им не нужна. Спаситель им не нужен.

Одиночество. Единственный, любимый напиток. Говорил, острил, нравился - а в мыслях проживал настоящую, потустороннюю жизнь. Проживал не второе "я", а первое - и единственное.

Знал, был уверен, - и потому всё время сомневался: его дело может сделать только он. Работал на износ. И был один.

Ещё не пришло время тысячам блаженных нищих потребовать нового спасителя вместо пришедшего в негодность. На проповедь отпущено три года. На четвёртый - нищие требуют, чтобы их накормили и обули, а сами в это время подбрасывают в костёр сухие веточки. И новые три года забирает себе новый мессия.

Под Новый год они желают себе нового счастья. Как объяснить им, что они несчастны?

- Любимый, ты простудишься...

Подошла. Села рядом.

Всё та же. Всё ещё, по-прежнему - пятнадцатилетняя. Обнял её за плечи.

- Согрей меня... Пожалуйста...

Сидели и думали о своём. Друг о друге.

- Ты что-то хотела сказать?

Почувствовал...

Кивнула. Прижалась.

- Обещай, что не рассердишься...

Замер. Застыл.

- Говори, не рассержусь.

Почти всхлипнула.

- Я боюсь...

- Меня?

- Твоего гнева... Не сердись...

Сжался, съёжился.

- Я снова ему написала...

Ответил не сразу.

- Я не сержусь... Ты же знаешь - я ненавижу его.

- Родной мой, ну почему?.. Я ведь с тобой...

Его глаза слились с кремлёвскими стенами.

- Ненавижу.

Он умирал, и, кажется, это было несложно. Легко. Становилось легко.

- Ненавижу.

- Мой единственный... Ты - весь мой мир... Почему ты не слышишь меня?.. Об этой любви невозможно говорить... Она идёт дождём, смотрит окнами домов, цветёт ирисом и багульником... но у нас с ними нет другого языка... мы немые, и потому - разве ты не слышишь - мы так громко бессловесно кричим, - почему ты не отзываешься?.. Мы взываем к тебе нашими капельками, всеми, до самой крохотной: услышь.. услышь... услышь...

Ещё не открыли вагоны метро.

- Помнишь, ты учил меня - ты так чудесно меня учишь, - что наш мир - в мыслях Бога: Он думает о нас - и мы живём... Мне непонятно так сложно, - я поняла не это, но похожее: моя жизнь живёт по твоей... Как музыка по нотам... Она рассыплется без нот, потеряется, сама в себе не узнает музыки...

И министерства ещё не открыли, и даже булочные.

- Мой родной, моё счастье... Видишь, я ничего не умею сказать... Моё прошлое - это мои корешочки... Не руби их, любимый... Я и без них буду твоей... Но оставь меня с ними... Возьми их вместе со мной, они не причинят тебе зла... Лучше пусть они будут нашими общими... Вот видишь, я не умею... Я не умею сказать так, как ты...

Умирал. Чувствовал её ладонь на ране. Эта ладонь могла бы остановить кровь - если бы не была меньше раны.

- Я написала ему потому, что ужасно волнуюсь... В том письме - всё о тебе, любимый... Конечно, я не дала ему это понять явно... Я могу дать это понять явно только тебе... Он ответил, что мои письма - для него праздник...

Поцеловал её ладонь. Почувствовал капельки крови.

- Пусть придёт ко мне. Я первым протяну ему руку. Пусть придут к нам оба - он и Марина. Я протяну им обе.

Прижалась. Зевнула. Закрыла глаза.

- Вот видишь, как хорошо... Мой любимый...
Собрался с силами.

- Только не пиши.

Вишнёвые стены становились черешневыми.

Его соперник, смеясь над приставкой "Лже" в имени "Дмитрий", подходил к Москве.

Михаил Блехман - blekhman@hotmail.com

Харьков, 1991 г. - Монреаль 2005 г.