Андрей Силенгинский "Мир внутри себя"

Этот Мир был любопытнее предыдущего. Сказать по правде, Айнгельм готов был держать пари, что он был самым любопытным Миром из всех его Миров. Барон с немного снисходительной улыбкой наблюдал, как Мир, прищурив и без того маленькие глазки и беспрестанно шевеля остроугольными ушами, летал по комнате, внимательно изучая каждый ее уголок. Должно быть это был совсем юный Мир, неожиданно для самого себя подумал Айнгельм, хотя он не мог с уверенность сказать, применимы ли к этим вечным спутникам людей обычные понятия возраста.
Особенно забавно было смотреть на Мира, когда тот подлетал к горящим в массивных серебряных подсвечниках свечам. Мир, находясь между Айнгельмом и пламенем свечи, становился почти полностью прозрачным, а лепестки огня преображались, вырастая в размерах, приобретая невиданные формы и играя всеми цветами радуги. Огонь, судя по всему, очень интересовал Мира, на его изучение он потратил довольно много времени.
Айнгельм не мешал Миру знакомиться с комнатой, не спешил заводить разговор. Сейчас важно с самого начала установить добрые взаимоотношения, без какого бы ни было намека на недопонимание или натянутость. И хотя барон был изрядно голоден - предыдущий Мир, ладить с которым становилось все трудней, исчез два часа назад, как раз перед временем обеда - он терпеливо ждал, пока его новый спутник целиком удовлетворит свое любопытство.
Как это всегда бывает, настроение Мира передалось человеку, и Айнгельм сам начал с неподдельным любопытством осматривать свою спальню. Предметы, которые видишь изо дня в день, становятся настолько привычными взгляду, что делаются незаметными, почти что невидимыми. Если один из них внезапно исчезнет, возникнет смутное ощущение, что чего-то не хватает, но может пройти немало времени, прежде чем ты поймешь, чего именно.
Поэтому сейчас Айнгельм рассматривал элементы интерьера спальни как будто видит их в первый раз. Он вспоминал историю каждой вещи и чувствовал, что Мир впитывает его мысли - нет, не на уровне информации, скорее в виде чувств, эмоций.
Вот голова единорога, прибитая к стене. К позволительной гордости - отнюдь не всякому удается обзавестись подобным трофеем - примешивалась солидная доля горечи и чувства вины. Та славная охота стоила жизни одному из загонщиков, юному Перстофу. Барон знал его с детства и всегда очень по-доброму относился к этому шустрому проворному мальчугану. В тот злополучный день его проворность оказалась недостаточной... Глаза зверя и сейчас, казалось, горели лютой ненавистью. А может быть в них просто отражалась ненависть самого Айнгельма.
Над кроватью, в изголовье висит почти полуметровый коготь дракона - амулет, отгоняющий злых духов. Кроме своей основной задачи коготь придавал своему обладателю силу, ту силу, которая заставляет женщин покидать покои барона исполненными счастья и надежды вернуться сюда еще раз. Айнгельм в свое время отдал за коготь три меры золотом, но не жалел об этом.
Зеркало в полный рост в тяжелой золотой раме. Барон предпочитал серебро в интерьере, но зеркало было подарком, сделанным матушкой, и Айнгельм не мог им пренебречь. В отличие от многого другого, исчезновение зеркала - вздумай оно однажды не оказаться на своем привычном месте - барон заметил бы незамедлительно. Пожалуй, стоило признаться себе, что он страдал легкой формой нарциссизма. Ему нравился высокий атлетичный мужчина, которого он ежедневно видел в зеркале. Точеные черты лица безоговорочно указывали на высокое происхождение, а на то, что барону уже под сорок, указывали никак не морщины, а лишь пряди благородной седины в черных как смоль волосах. Мир тоже посмотрел на свое отражение, после чего двинулся дальше.
Книжный шкаф, ломящийся под тяжестью древних фолиантов. Возле него Мир задержался совсем ненадолго, а между тем, за некоторые из этих книг многие маститые алхимики и астрологи отдали бы правую руку... причем, может быть даже свою.
Возможно, Миры вовсе не интересовались науками, а возможно, великие тайны, скрытые за кожаными переплетами на пожелтевших страницах, были для них все равно что детские забавы - кто может похвастаться, что настолько хорошо знает Миров?
Деньки в последнее время стояли жаркие, и камин давно не использовался по назначению, однако Мир немало покрутился вокруг него, не преминул заглянуть даже внутрь, почти целиком исчезнув в дымоходе.
Наконец Мир закончил свой осмотр и обратил свое внимание к тому, с кем рядом ему предстояло провести многие месяцы, а может быть и годы. За последние три года Айнгельм сменил четырех Миров и в этот раз твердо решил продлить партнерство как можно дольше. Все знают, что чересчур частые смены спутников говорят о некоторой неуравновешенности характера. К тому же это не очень удобно для самого человека. Барон настроился на исключительно дружелюбный лад и, видя, что Мир готов к началу общения начал мысленный разговор первым.
- Приветствую тебя, друг мой! Я - барон Грастус Айнгельм фон Кордстауф.
Миру безусловно это было известно, но правила приличия необходимо было соблюсти.
- Привет! Я - Мир.
Это представление было излишним еще в большей степени, но Миры никогда не обходились без того, чтобы назвать себя.
- Я вижу, ты голоден, - без предисловий начал Мир. - Может, прикажешь подавать обед?
Айнгельм с благодарностью кивнул. Конечно, он вполне мог пообедать и в одиночестве, но об этом не хотелось даже думать. Хотя Миры, разумеется, сами не ели, принятие пищи в их отсутствии теряло всю прелесть. Наслаждение изысканными блюдами - а Тюнт, его повар, был великолепен в своем мастерстве - превращалось в простое набивание желудка. Завтракать и ужинать барон привык в своей спальне, а на обед спускался в обеденный зал, это было неизменной традицией, которую Айнгельм не нарушал даже во время болезней. Лакей уже дважды стучался в его покои, спрашивая не пора ли накрывать на стол, но Айнгельм отсылал его. Теперь время пришло!
Барон дернул за шнур звонка и незамедлительно направился в обеденный зал. Он знал, что стол будет накрыт с предельно возможной быстротой, это было одним из его непременных требований к прислуге.
Действительно, когда Айнгельм спустился по винтовой лестнице, стол уже был сервирован, а стоило ему занять свое место, Лерна тотчас же поставила на фарфоровое блюдо глиняный горшочек, от которого исходил просто фантастический аромат, который показался барону знакомым. Нетерпеливо сняв крышку, он расплылся в блаженной улыбке. Так и есть, сегодня Тюнт явно решил его побаловать: жюльен из печени василиска, вымоченной в драконьей крови, с эмастеанскими трюфелями! Блюдо, достойное королей, настолько же вкусное, насколько и дорогое. Айнгельм, вовсе не жалующийся на скудность своих владений и пустоту сокровищницы, едва ли мог позволить себе его слишком часто.
Но прочь, прочь суетные мысли о деньгах и ценах, они мешают насладиться изумительным вкусом божественной пищи. Айнгельм целиком отдался этому занятию, отключившись от всего остального мира. Мир, плавающий поблизости, казалось, получал от жюльена такое же удовольствие, что и человек. Впрочем, в известной степени так оно и было. Вопрос о том, чьи ощущения первичны, относится к числу парадоксальных, из разряда загадки о курице и яйце, и вряд ли на него когда-либо будет получен простой ответ. Человеку испытывать эмоции помогает Мир, Мир получает отражения этих эмоций. Или наоборот, эмоции испытывает Мир при помощи человека, можно говорить и так эдак, суть от этого не меняется.
Увы, все хорошее имеет обыкновение заканчиваться, и чем лучше это хорошее, тем оно заканчивается быстрее. Таким философским размышлениям предавался барон, с легким оттенком грусти глядя на опустевший горшочек. Впрочем, обед еще далеко не закончился, превосходный черепаховый суп и последовавшее за ним жаркое из нежнейшего мяса молодой косули не оставили места для грустных мыслей. Обед достойно венчало земляничное парфе, с которым Айнгельм справился уже с некоторым трудом.
Посидев еще какое-то время за столом, барон поднялся и вышел на террасу, чтобы полюбоваться открывающимся видом на залитые солнцем луга и выкурить трубочку на свежем воздухе. Однако не успел он как следует раскурить трубку, как послышался отдаленный стук. Похоже, стучат в ворота замка, подумал Айнгельм. Свои манипуляции с трубкой он не прекратил, но с нетерпением стал ждать известий о госте. Барон не назначал никому встречу на этот час, однако любил принимать гостей, даже незваных. Среди них попадались весьма интересные собеседники, а разговор с умным человеком в его списке удовольствий, получаемых от жизни, занимал одно из самых высоких мест. Где-то на одном уровне с охотой и ... В общем, очень высоко.
- Кто бы это мог быть, а? - спросил Айнгельм Мира, прекрасно зная, что если тот и осведомлен об этом больше самого барона, то ничем не выдаст этого знания.
Мир скривил губы и пожал плечами в карикатурно-человеческом жесте.
- Сейчас узнаем. Будем надеяться, кто-нибудь, кто сможет нас развлечь.
Деликатно постучавшись и испросив разрешения, вошел лакей.
- Маанц Раульсенг герцог Лахсшвейгский просит принять его.
Айнгельм никогда не слышал этого имени, но тем сильнее был его интерес к предстоящей встрече.
- Проводи герцога в бордовый зал, я сейчас подойду.
Барон торопливо затянулся, хотел было оставить трубку, передумал и взял ее с собой. Курение было модной забавой, и маловероятно, что гость окажется из числа людей, не переносящих запах табачного дыма.
Айнгельм не ошибся, герцог оказался страстным курильщиком и вскоре, обменявшись необходимыми любезностями, они оба дымили каждый своей трубкой. Айнгельм с интересом разглядывал гостя - тот внешне был его полной противоположностью. Маленький полный человечек был абсолютно лыс. Творец, вылепливая его голову, был, судя по всему, очень голоден и потому все части лица Раульсенга, от рта до надбровных дуг, были крупными и мясистыми. Вообще, если бы не богатые одежды, герцог скорее напоминал бы крестьянина, нежели человека благородного, но в прозрачных серых глазах светился недюжинный ум, и это обещало приятную и содержательную беседу. Интересно, как выглядит его Мир, подумал барон. Видеть чужого Мира он, конечно же, не имел возможности.
- Я, к моему величайшему сожалению, уже отобедал, но если Вы, сударь, голодны, я прикажу накрыть на стол, - предложил Айнгельм.
Коротышка смешно замахал руками.
- Нет, нет, нет. Я уже тоже покушал. В трактире "Три свиньи", что в двух лигах отсюда. К моему не меньшему сожалению, - Раульсенг скорчил такую уморительную гримасу, что барон не удержался от улыбки. Герцог улыбнулся в ответ.
Хозяин и гость удобно расположились в стоящих рядом креслах и принялись обсуждать погоду и политические новости. Когда эта непременная дань этикету была отдана, барон спросил герцога о его увлечениях. К немалой радости Айнгельма тот заметную часть своего досуга отдавал изучению естественных наук.
Беседа приняла оживленный характер, нашлись и точки соприкосновения, и вопросы, по которым собеседники могли поспорить. Отстаивая свою точку зрения по поводу преувеличения некоторыми авторитетами влияния расположения Сатурна на способность человека к изучению иностранных языков, барон поднялся в спальню и принес книгу, написанную более трехсот лет назад. Книга эта вызвала у гостя бурный восторг, Айнгельм же занес в актив Раульсенгу тот факт, что она ему вообще известна. Этот труд Дарилогиуса не относился к числу самых популярных, никогда не переводился и был большой редкостью.
Разговор сам собой перешел на эту книгу, затем на Дарилогиуса, а затем на последние годы его жизни, которые он посвятил изучению Миров. Раульсенг признался, что и сам предавался размышлениям об этих таких привычных и одновременно таких загадочных существах.
Айнгельм внутренне поморщился - он не особо жаловал мирологию. Практически все изыскания в этой области сводились к заумным философским рассуждениям, оторванным от жизни и неподкрепленным никакими фактами и доказательствами. Миры никогда ничего не рассказывали о себе, никто не знал, откуда они появлялись и куда исчезали. Можно было только догадываться, существовали ли они вообще вне связи с человеком.
Внешне, однако, барон ничем не выдал своего недовольства и продолжал поддерживать разговор, надеясь, что тема его вскорости сменится сама собой. Но герцог, похоже, увлекся не на шутку.
- Скажите, дорогой барон, а кто такие Миры, по Вашему мнению?
Айнгельм пожал плечами и обменялся взглядами с Миром. Тот улыбался. Ну и вопрос! Если герцог ждет на него прямого и четкого ответа, помимо тех сведений, что известны любому ребенку, то он слишком многого хочет от простого смертного. Миры - это... Миры!
- Сомневаюсь, что смогу сказать нечто неведомое Вам. Быть может Вы, посвятивший себя - или по крайней мере часть себя - их изучению, поделитесь со мной своими соображениями? - ушел от ответа Айнгельм.
- В том-то и дело, в том-то и дело, дорогой мой барон, что не поделюсь! - затараторил Раульсенг. - Просто нечем мне делиться. Ни мне, ни кому-то еще из живущих сейчас или живших прежде людей абсолютно нечего сказать о Мирах. То есть, мы знаем, как они выглядят, знаем, что они сопровождают каждого человека, помогают человеку чувствовать и испытывать эмоции, помогают разобраться в его желаниях и стремлениях. Все это мы знаем из непосредственных наблюдений за Мирами. Но кто они? Или правильней будет сказать, что они? Что из себя представляют? Здесь наши знания равны нулю.
- Что ж, - попытался немного охладить разгорячившегося гостя Айнгельм. - Это действительно одна из загадок природы. Любопытная, но далеко не единственная, - он решил взять инициативу по переводу разговора в другое русло в свои руки. - Вот, например...
- Нет, и еще раз нет! - Раульсенг рубанул ладонью воздух. - Природа в самом деле богата на загадки, но эта стоит особняком, она уникальна в своем роде. Мы просто настолько привыкли воспринимать существование Миров как обыденный факт, что не даем себе труд задуматься над этим. Попробуйте представить, что Миры взяли и исчезли в одночасье. Что случится с людьми?
- Кое-кто из философов прошлого проводили такой мысленный эксперимент, - подавляя зевоту, сказал Айнгельм. - Выводы получались разными. Кто-то считал, что человечество вымрет, кто-то - что люди, утратив разум, опустятся до уровня животных. Были и такие, которые предполагали, что человек научится обходиться без Миров. Умозаключения можно делать любые, но, - барон развел руками, - реальность такова, что Миры - неотъемлемая часть нашей жизни. С таким же успехом можно фантазировать на тему, что будет, если вдруг все люди потеряют обе руки.
- Интересно, интересно. Очень интересно! - герцог весь подался вперед, буквально впившись взглядом в собеседника. - То есть Вы, барон, рассматриваете Миров не как самостоятельные сущности, а как некие части человеческого организма?
- Не знаю... - задумался Айнгельм. Такая сторона вопроса не приходила ему в голову. Между тем поразмыслить над этим оказалось неожиданно интересно. - Скорее не как части, а как дополнения к человеку. С другой стороны, Миры могут смотреть на людей под таким же углом зрения.
- Оставим в покое то, что думают Миры - в конце концов, мы этого никогда не узнаем, - отмахнулся Раульсенг. - Поговорим о нас, людях. Представьте себе, что Ваш Мир находится не рядом с Вами, а внутри Вас. Внутри, - он сделал руками жест, как будто бы хотел погрузить их в глубины своего округлого живота. - Что бы изменилось? Да, Вы можете видеть Мира, но не можете его потрогать. Вы слышите его мысленный голос, но для этого ему необязательно находиться снаружи.
- Продолжайте, прошу Вас, - барону было любопытно, к чему клонит Раульсенг.
- А теперь скажите мне, любезный барон. Зачем Миру быть рядом с Вами, когда он может быть внутри Вас, быть частью Вас?

Зачем... Этот странный вопрос преследовал Айнгельма и после того, как герцог поблагодарил за гостеприимство и откланялся. Ответ был, простой и одновременно сложный, как и сама жизнь. Ни зачем! Жизнь устроена так, как она устроена, и нелепо задаваться подобными вопросами. Примерно такой ответ барон и дал своему гостю, но этот ответ почему-то никак не мог устроить его самого.

***

Доктор Макс Ролсон закрыл за собой дверь палаты и довольно потер руки. Похоже, он находится в шаге от грандиозного прорыва в практике лечения психических расстройств. Прорыва ожидаемого, предсказанного им самим, но от того не менее волнующего.
Итак, очень может быть, что уже завтра он объявит научному миру, что болезнь Шнайдера поддается излечению. Доктор сжал руку в кулак, поискал глазами что-нибудь деревянное, не нашел, махнул рукой и ограничился троекратным сплевыванием через левое плечо. Помогают ли плевки от сглаза? Или они действенны исключительно против черных кошек, переходящих тебе дорогу? Ролсон вполголоса засмеялся над своими мыслями.
Из бокового коридора вывернул высокий широкоплечий мужчина в накинутом поверх светло-серого костюма белом халате. Растительность на его голове была распределена забавным образом: лицо украшала датская бородка, а череп был гладко выбрит.
- Добрый день! Вы - доктор Максимилиан Ролсон? - скорее констатировал факт, чем спросил бородач.
- Да, это я, - Ролсон автоматически пожал протянутую ладонь. - А... с кем имею честь?
- Энди Мун, репортер "Медик Кроникл" - рукопожатие было энергичным и продолжительным.
Доктор Ролсон, человек весьма кроткого нрава, тем не менее в любое другое время незамедлительно выгнал бы непрошеного гостя вон, а потом сделал бы серьезное внушение тем, кто пропускает на территорию клиники посторонних. В любое другое время - но не сегодня, не сейчас. В который раз подивившись поистине поразительному чутью журналистов на сенсации, доктор предложил Муну пройти с ним в свой кабинет.
Его радушия хватило не только на согласие ответить на несколько вопросов ("сколько угодно, мистер Мун, сколько угодно!"), но и на то, чтобы предложить репортеру рюмку замечательного коньяка, который он позволял себе в самых исключительных случаях.
Такое поведение знаменитого доктора не могло не обескуражить Энди, но, поразмыслив, он увидел в этом только положительные стороны. Судя по всему, у доктора имеются хорошие ответы на его вопросы. Опорожнив рюмку - работа работой, а от такого коньяка грех отказываться - Мун включил запись и приступил к интервью.
- Скажите, доктор, вот Вы в последнее время занимаетесь исследованием болезни Шнайдера...
- Вынужден сразу же Вас поправить, любезный мистер Мун, правильней сказать, что я занимаюсь лечением болезни Шнайдера. Причем, не только ее. У меня, знаете ли, клиника, а не исследовательский центр, моя работа - лечить больных.
- Да, да, конечно. Но не ошибусь ли я, если предположу, что значительная часть Ваших пациентов страдают именно болезнью Шнайдера?
- Не ошибетесь, мистер Мун, не ошибетесь. Болезнь, симптомы которой впервые подробно описал доктор Шнайдер двадцать пять лет назад, эпизодически встречалась и раньше, но в последнее десятилетие превратилось в настоящую проблему. Серьезную проблему, надо сказать, - Ролсон подумал, не будут ли выглядеть его слова слишком нескромными, но пришел к выводу, что волноваться ему не о чем, раз он ни в чем не погрешил против истины.
- В чем Вы видите причину столь значительного распространения этого психического расстройства в последнее время?
- Это вопрос не по адресу, - доктор развел руками. - Я могу делать предположения, но они будут недостаточно компетентными. Чтобы ответить на Ваш вопрос, нужно широкомасштабное исследование, проводимое при помощи социологических служб. Насколько я знаю, оно сейчас проводится, но окончательных результатов пока нет. Я же, повторюсь, занимаюсь лечением.
- Хорошо, тогда опишите, пожалуйста, симптомы болезни Шнайдера.
- Они сейчас известны едва ли не каждому. Если избегать специфических терминов, это утрата жизненных стимулов, желаний, если хотите. И связанная с этим крайняя эмоциональная бедность.
- Звучит не особенно страшно.
- Не скажите, не скажите. Если человек сидит дома, и ему ничего не хочется делать, то это отнюдь не болезнь Шнайдера. Это простая лень, апатия, может быть легкая форма депрессии. А вот если он будет умирать от голода, но не подойдет к столу и не поест, потому что ему не хочется есть - это куда страшнее, правда?
- Быть голодным и хотеть есть - разве это не одно и то же? - Мун пока задавал вопросы, ответы на которые были ему известны. Он кирпичик за кирпичиком выстраивал здание своей будущей статьи.
- Как видите - не одно и то же.
- Понятно. Вы лечите эту болезнь?
- Да.
- Успешно? - Мун задал этот вопрос небрежным тоном.
- Я боюсь сглазить, но думаю, что вечером Вы сможете получить на этот вопрос однозначно утвердительный ответ.
- Что же произойдет вечером?
- Я надеюсь, не позже чем через два-три часа одного из наших пациентов, мистера Анжело, поздравить с выздоровлением, - Ролсон заготовил эту фразу с начала интервью и с нетерпением ждал, когда он сможет ее произнести.
- Вы в этом уверены?
- Практически на сто процентов. Показания приборов уже сейчас показывают, что пациент здоров. Нам остается ждать, когда это подтвердится его поведением.
- Как он должен это подтвердить?
- Очень просто. Например, попросить поесть.
- Каким же образом он питался до сих пор?
- Сейчас я расскажу Вам о процессе лечения, и все станет понятно.
- Сделайте одолжение, - журналист поудобнее устроился в кресле.
- В стену палаты мистера Анжело вмонтированы два прибора. Об одном из них Вы, возможно, слышали - это гипноизлучатель. Он и раньше находил применение в медицине. Под его влиянием в сознании пациента создается иллюзия, человек погружается в некий вымышленный мир.
- Что это за мир? - поинтересовался репортер.
- О, это вопрос индивидуальный. Все подробности зависят от подсознания пациента, мы можем судить о его мире только по косвенным данным. В данном случае - это нечто сказочно-средневековое. Мистер Анжело видит вокруг себя огромный замок, он ходит из одной комнаты в другую, на самом деле не покидая пределы своей палаты. Более того, в его сознании наличествуют четкие воспоминания о якобы проведенных им конных прогулках, охоте и прочих развлечениях.
- Забавно... Но зачем это вообще нужно?
- Эмоции, мистер Мун, эмоции. Пациент должен испытывать целую гамму эмоций, все оттенки, а не просто гнев, страх, радость... В стенах палаты это очень сложная задача.
- Но как же он будет испытывать эмоции, ведь Вы сами сказали, что при болезни Шнайдера эта способность практически атрофируется?
- А вот для этого есть второй прибор, который мы называем МИР - микроэлектронный интенсификатор Ролсона, - доктор скромно потупился и продолжал. - Он помогает пациенту чувствовать, ощущать, испытывать эмоции. Причем, пациенту сообщили об установке этого прибора, это важно. Сейчас это знание спрятано глубоко в его подсознании, но как только МИР будет выключен, это знание поможет больному.
- Подождите, насколько я понял, МИР выполняет функцию протеза? - Мун казался разочарованным.
- Нет! Тысячу раз нет! - доктор встал с кресла и принялся расхаживать по кабинету. - Когда человек ломает ногу, он не может на нее опираться. Тогда он опирается на костыль, который временно выполняет функции сломанной ноги. Со временем кость срастается, нога слушается человека все лучше и лучше, он начинает меньше опираться на костыль и больше на выздоравливающую ногу. Проходит время - костыль заменяют на палку, а ее в свою очередь - на легкую тросточку. И наконец - вуаля! - костыли и палки больше не нужны! Больной может обходиться без них, его нога здорова.
- Любопытная аналогия, - пробормотал Мун, мысленно поздравив себя с найденным удачным заголовком будущей статьи. "Костыль для разума"! Или "Костыль для души"? Первое - точнее, второе - лучше звучит. Надо будет выбрать...
- Аналогия еще более полная, чем Вы предполагаете! - воскликнул Ролсон. - Мы тоже, если можно так сказать, меняли костыль на палочку, то есть "тяжелую" программу МИРа мы периодически заменяли более облегченной. С каждым разом мистер Анжело все меньше и меньше полагался на прибор, хотя сам он этого и не замечал. Он испытывал все больше и больше эмоций, приписывая их действию МИРа.
- Так пациент знает о существовании МИРа? - перебил Ролсона репортер. - Вы же говорили, это знание спрятано в подсознании.
- Так и есть, так и есть, - закивал головой доктор. - Подсознание мистера Анжело нашло интересное разрешение этой проблемы. МИР присутствует в жизни пациента - но не в виде прибора, а как наполовину эфемерное существо, сопровождающее его повсюду. Так как мистер Анжело, естественно, не считает себя в чем-то неполноценным, он наделил подобными существами всех людей.
- Очень интересно, - сказал Мун. - Так что там происходит с нашим костылем?
- Во время своей последней беседы с мистером Анжело я убедился, - доктор сделал торжественный жест двумя руками, - что он готов полностью отбросить костыль.
- Когда же это произойдет? - Энди действительно было очень любопытно.
- Прямо сейчас! - Ролсон не был чужд некоторой склонности к театральным эффектам.
Он подошел к письменному столу и ввел - с клавиатуры, а не голосом - несколько команд.
- Вот и все! Сейчас оба приборы отключены. Нам остается только немного подождать. А пока - не угодно ли еще рюмочку?
- С удовольствием! Но у меня есть один вопрос.
- Да, да, пожалуйста! - находящийся в великолепном расположении духа Ролсон сделал широкий приглашающий жест. Он был готов ответить не на один, а на любое количество вопросов.
- А тот, первый прибор. Гипноизлучатель. Он, после такого долгого использования, не сыграет подобную роль, роль костыля?
Доктор рассмеялся.
- Помилуйте! Я понял Ваш вопрос, но ведь иллюзия создается самим прибором. Пациент никогда до этого не жил ни в каком сказочном мире. Какой бы костыль вы не использовали, у вас не вырастит нога там, где ее раньше не было, верно?
Репортер засмеялся вслед за доктором. Действительно, он был мастером проводить убедительные аналогии.

***

Мир исчез внезапно. Они всегда исчезали внезапно, но этот раз был особенным. Барон понимал, что Миров больше не будет. Больше того, он догадывался, что на самом деле их никогда и не было. Мысль была странная, на фоне предельно четких воспоминаний, но Айнгельм не сомневался, что все совершенно правильно. Как говорил герцог, Мир должен быть внутри нас.
Барон не спеша подошел к зеркалу и почти не удивился тому, что вид мужественного красавца в зеркале доставляет ему удовольствие. Как и раньше, но раньше рядом был Мир. Мир должен быть внутри нас, повторил барон.
Радуясь приобретенному умению самому испытывать эмоции, он огляделся вокруг себя. Голова единорога вызвала в памяти азарт охоты и радость пополам со смущением. Коготь дракона, часы... Часы! Надо же! Раздражение также ему вполне доступно. "Черт побери, - подумал барон Грастус Айнгельм фон Кордстауф, - что случилось с прислугой?! Когда, в конце концов, мне подадут ужин?"