Дмитрий Хмельницкий "Нескучная историческая эпоха"

Исполнилось 105 лет со дня рождения Н. Тимофеева-Ресовского


Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский – фигура редкостная. Один из крупнейших генетиков ХХ в., ученик Кольцова, друг Нильса Бора, учитель Дирака, он и жизнь прожил редкостную, совершенно неестественную для советского гражданина, коим формально являлся. В 1925 г. едва окончивший университет 25-летний зоолог был приглашен руководить отделом генетики в Институт мозга Общества кайзера Вильгельма в Берлине. И руководил им вплоть до ареста чекистами в 1945г. Жизни Н.В. Тимофеева-Ресовского посвящена, в частности, знаменитая повесть Д. Гранина «Зубр».

В 70-е гг. он наговорил на магнитофонную пленку воспоминания, опубликованные только в 1995 г. Эта книга воспоминаний необыкновенно интересна не только благодаря великолепному, сочному, свободному – до хулиганства – языку. И не только потому, что таким языком Тимофеев-Ресовский описывает ключевые для XX в. научные открытия, своих знаменитых друзей и коллег. Это воспоминания абсолютно свободного человека, свободного от любых предрассудков – коммунистических и антикоммунистических, фашистских и антифашистских. К концу 30-х гг. таких людей в СССР уже больше не оставалось, по крайней мере – на свободе. Новое поколение начало появляться только в 60-е гг., с трудом и с переменным успехом вытравляя из себя комсомольское воспитание, советскую мораль и стереотипы. Тимофееву-Ресовскому ничего вытравлять не пришлось, потому что «болезнями советской интеллигенции» он никогда не болел. И это позволяет ему с одинаковой насмешкой и отстраненностью рассказывать об итальянском фашизме, нацизме и коммунизме, которые он – что тоже большая редкость – наблюдал изнутри.

История XX в. – это в большой степени предыстория и история Второй мировой войны. И тем большее значение имеют для всех, кого интересует реальная история, свидетельства такого квалифицированного наблюдателя, как Тимофеев-Ресовский. Впрочем, особенно отстраненным его назвать нельзя. Тимофеев-Ресовский приехал в Веймарскую республику, успев повоевать в Красной Армии и даже какое-то время в банде анархистов, которые грабили немецкие обозы. Он жил и работал при нацистах вплоть до конца войны. Участвуя во всевозможных научных сборищах, объездил в 20–30-е гг. всю Европу – и демократическую, и тоталитарную. Его старший сын Дмитрий, связанный с Сопротивлением, был арестован и погиб в концлагере. И что удивительно, у Тимофеева-Ресовского никогда не было никаких проблем с гестапо. Советскому человеку в это трудно поверить. Он – крупный руководящий работник в столице рейха, заведующий научным отделом, насчитывающим до 80 человек, и при этом гражданин страны, с которой ведется война на уничтожение, член семьи «врага народа», сам иногда печатающий для сына фальшивые документы на казенной машинке! Даже от необходимости ежемесячно ходить отмечаться в полиции Тимофеев-Ресовский был избавлен благодаря любезности местного начальника полиции. Похоже, что знаменитая циничная фраза энкавэдэшников «У нас зря не сажают!» в отношении гестапо была совершенно справедливой. То, что случилось бы с Николаем Васильевичем в аналогичной ситуации на родине, легко представить себе по тому, что с ним в конце концов и случилось. При всей своей проницательности Тимофеев-Ресовский совершил роковую ошибку, чуть не стоившую ему жизни, – дождался в Берлине прихода Красной Армии. И, разумеется, был немедленно арестован. Только через два года, умирающего от пеллагры, его нашли, вылечили и доставили в «атомную шарашку», в самый привилегированный «первый круг ада». Ведомство Берии приобрело крупного специалиста по радиационной генетике. Мировая наука его потеряла.

В опубликованных ниже отрывках из мемуаров Владимир Николаевич Тимофеев-Ресовский рассказывает о жизни в Германии, о фашизме, нацизме и коммунизме – как он их видел, понимал и ощущал.


* * *


«…Мы очень мало замечали всё, что происходило тогда в Германии. Вильгельм – так Вильгельм, Гинденбург – так Гинденбург. Все немцы. Нам-то что? Мы иностранцы. Нас это всё не касалось, как касалось немцев. Немцы переживали, страдали душой, многие немцы из года в год не могли поверить, что будет хуже. Но им предсказывали всё, до самого конца: вот через несколько лет начнется война, в этой войне вы сапогами истопчете всю Европу, а потом вас каким-то образом победят, победа будет не ваша… и от вашего этого нацизма ничего путного не останется…

Вы вот всё спрашиваете, как мы жили, когда нацисты забрали власть?.. Ведь мы жили с обыкновенными советскими паспортами. И до войны, и во время войны. Тут вы немножко упрощенно, по-советски, представляете себе заграницу. Не забывайте, что, хотя немецкий нацизм был очень схож с нашей системой, потому что тоже был тоталитарным режимом, диктатурой одной партии… но разница была всё-таки довольно существенная. Во-первых, не было коренной ломки экономической системы. Во-вторых, не было предшествующей Великой русской революции и Гражданской войны… Одним словом, страна к началу 20-х гг. была в полном разгроме.

У них, наоборот, процветание началось и всеобщая борьба с безработицей. Не такая, как у нас, а откровенная. Там борьбу с безработицей начали так: отправили всех безработных землю копать. Их стали хорошо кормить, платили им немножко денег, и они занимались физическим трудом…

Второе, очень существенное: мы в результате революции и Гражданской войны оказались за китайской стеной… Одно время, в 20-е гг., вроде как бы под влиянием еще Ленина… начали налаживаться нормальные отношения с заграницей – советский гражданин мог за 35 рублей купить заграничный паспорт и ехать даже лечиться куда угодно. С зимы 22–23-го до зимы 28–29-го у нас был практически свободный доступ за границу… А внутри страны юридически роль паспортов играли трудовые книжки. Но несколько лет, практически только пятилетку, была такая более или менее свобода.

Эта отрезанность от всего мира – она в Германии не существовала. До Первой мировой войны по всей Европе можно было даже без заграничных паспортов, просто по визитным карточкам разъезжать. После Первой мировой войны введены были визы и заграничные паспорта для враждующих государств… Внутри стран люди жили без паспортов по-прежнему. Значит, в англосаксонских странах… да и в романских, достаточным видом на жительство было наличие в кармане адресованного вам письма. В Германии высшим удостоверением личности, по которому вы могли получать любые деньги, было почтовое удостоверение. Ежели вы много почты получали заказной, то для простоты на почте можно было получить удостоверение с фотокарточкой. Вот по этому почтовому удостоверению… в соседние государства, особенно нейтральные – в Швецию, Данию, Норвегию, Голландию, – немцы могли ездить свободно… Так обстояло дело в межвоенное время.

Гитлеризм отличался и от нашей системы, и от итальянского фашизма, с которым его ни в коем случае нельзя путать. Фашизм – это специальное изобретение, специально для Италии. Он имеет к немецкому нацизму очень мало отношения, так же как, по сути дела, к нашему коммунизму. Он вообще из всех тоталитарных режимов, я бы сказал, наименее универсальный. Италия прелестная страна, сплошь усеянная руинами… с прекрасным климатом, апельсинами и всякой приятной всячиной, но она была в страшно безалаберном состоянии… Грязно было всюду невероятно. После Первой мировой войны всё еще ухудшилось, и взвыли в первую очередь богатые туристы – американцы и англичане. Этим воспользовался Муссолини. Он резонно заявил, что всё это связано со знаменитой французской демократией, что в парламенте десять партий, все они соревнуются, ссорятся, мирятся. И ни хозяина, ни порядка в стране нет. И решил завести хозяина и порядок. Хозяином, естественно, себя назначил. А порядок – очень просто. Фашисты надели черные рубахи, пояса, обзавелись револьверами и холодным оружием в виде дубинок и этим простым способом завоевали всю Италию… Муссолини стал премьер-министром и дуче и принялся за восстановление итальянской экономики, то есть за привлечение всех богатых людей со всего мира в качестве туристов в Италию. Он отдал приказ: срочно всем фашистам, и особливо их дочкам, матерям и прочему бабьему полу, заняться мытьем железнодорожного состава. Итальянские железные дороги стали неузнаваемы… Вот так начался фашизм. И фашизм действительно 95% итальянского населения приветствовали искренне, потому что… итальянцы были реалисты. Они хотели mangiare (итал. «есть». – Д. Х.), причем жрать им хотелось каждый день.

Значит, фашизм в сущности был чисткой Италии, чисткой от всякой грязи в обыкновенном смысле слова. А немецкий фашизм был не фашизмом, а нацизмом. Это была национал-социалистическая партия, которую Гитлер с сотрудниками очень ловко прибрал к рукам. Нельзя забывать, что крупный коммунистический деятель Геббельс стал, собственно, его правой рукой, политической. Да-да, он владел всей нашей демагогией. У нас это, конечно, отрицается, скрывается. Как всем нашим деятелям, так и чужим у нас соответствующие биографии придумываются. Но это общеизвестно было. Но до 36-го внутри страны, окромя, значит, легких еврейских погромов, никакой особой политики не было. Жили себе люди по-прежнему, немножко хуже, конечно, но ничего особенного не происходило. А во время Олимпиады в Берлине в 36-м, когда со всего мира иностранцы съехались, была свобода, как в догитлеровские времена…

В середине 30-х гг., как раз в 37-м, наконец догадались вызвать меня в обширное наше Отечество, даже через генеральное консульство или полпредство, как оно тогда называлось. Мы очень хотели вернуться. И хотя знали, что там делается, всё-таки немного недооценивали. Но нам друзья написали, что возвращаться к нам сюда из-за границы можно только прямо на тот свет или, в лучшем случае, если повезет, то в Магадан. Так и билетик брать не в Москву, а сразу в Магадан… Ну, я поэтому оттягивал, оттягивал, а потом началась война, уже нельзя было возвращаться, даже при всем желании. Остался в качестве вражеского иностранца там. Меня особенно не тревожили. Все мои иностранцы были интернированы, очень мирно, спокойно сидели и дальше работали. Но всё-таки большинство моих сотрудников были немцы, а так как все они были молодые люди, то были призваны и пошли воевать. Но в Бухе у нас было очень хорошо. Практически не было шпиков. Из университетов евреев выгоняли. Но университет – казенный. А Kaiser-Wilhelm-Gesellschaft формально было общество частное. Чисто научно-исследовательских институтов в этом обществе было уже 36 штук. Они были не тронуты. Мы нескольких очень хороших еврейских ученых спасли такими наивными способами, которые тут бы не сработали, а у немцев срабатывали. Затем мы устраивали многих полуевреев. Иногда даже ежели внешность совершенно неотличима от немецкой, а по паспорту еврей, то таких мы тоже укрывали иногда в Бухе.Конечно, гитлеровская Германия была очень ужасна, но в каких-то отношениях всё-таки несравнима со сталинским режимом. Сталинизм был много ужасней, да и жизней он потребовал много больше. Никак 48 млн. было угроблено в этот сталинский режим. Это почти целая Германия…

Летом 43-го был посажен сын мой старший. Так и пропал. Он действительно возглавлял маленькую группу молодежи, распространявшую листовки в лагерях для пленных. А меня посадили наши…

В 45-м… и почти на два года. Летом 47-го я прибыл на Урал. Тогда на лестницу еле мог влезть, потому что ногу на ступеньку поставишь, а подъемной силы нет…

ОСО-то дало мне 10 лет. Всё это сняли только после смерти Сталина… Я помню, в конце 53-го… когда пришло мне снятие судимости, вызвали меня в Касли. Там какой-то генерал-лейтенант МВД сидел в кабинете первого секретаря Каслинского района. Я вхожу, он встает, из-за стола выходит, жмет мне руку, говорит: „Поздравляю! – вручает мне бумагу с большой печатью и продолжает: – Николай Владимирович, будем считать всё бывшее небывшим“. Я жму ему руку и говорю: „Включая пеллагру, ваше превосходительство“».