Юрий Скрипников "Реминисценции"

(начало в предыдущем номере)


О челноках, стукачах и прекрасных дамах


Итак, о челноках. По сути дела, все очень просто. Самолет вылетает из пункта А в пункт Б, а разгрузившись, вновь возвращается в А. Теперь наполним эту краткую формулу содержанием. Речь идет о полетах наших военно-транспортных самолетов за границу. В те времена воздушный мост между Союзом и Ближним Востоком был обыденной повседневностью.
"Ну, да", - скажет пытливый читатель, - пилоты, самолеты, гордые соколы воздушного океана - это все понятно. Но при чем здесь ВИИЯ?" А при том, что за пределами Союза все радиопереговоры между бортом и землей ведутся на английском языке. Военные же авиаторы в массе своей слабовато знают иностранные языки. Поэтому в состав экипажа включается бортпереводчик - слушатель ВИИЯ или офицер. В самом начале учебы все слушатели английских групп проходили летную комиссию, где нас прослушивали, простукивали и вертели на хитром кресле. Не думаю, что требования к нам предъявляли такие же, как к кандидатам в летчики-истребители, однако процентов двадцать эту комиссию не прошло.

Львиную долю челноков составляли полеты в Сирию и Египет. Летали из разных мест - из Калининграда, Крыма и Подмосковья. Обычный маршрут в Египет пролегал через Будапешт, потом через Адриатику между Югославией и Италией, и дальше через Средиземное море. Садились тоже на разных авиабазах - Кайро-Уэст, Иншас, Бени-Суэйф и так далее.
В Сирию летали в основном из Крыма через Турцию и садились в Дамаске. По ВИИЯ ходило множество рассказов о встречах с американскими истребителями, особенно над Турцией. Среди пышного виияковского фольклора попадались явные апокрифы. Один из них, в частности, повествовал о том, как наш самолет, сбившийся с курса над Средиземным морем, навели на нужный аэродром с американского авианосца. Хотя, кто его знает, в те времена, когда на Средиземном море наши и американские корабли и самолеты все время терлись боками друг о друга, там действовали определенные писаные и неписаные правила. Так что, может быть, эта история и правдивая, хотя я в этом сомневаюсь.

Несколько отвлекусь от темы. Чаще всего правила нарушали наши. Например, есть железное правило, что поскольку авианосец во время взлета и посадки самолетов не может менять курс, ни один корабль в это время не имеет права идти ему наперерез (хотя бы из соображений собственной безопасности). В семидесятых годах наш эсминец, проявляя нездоровое любопытство (а точнее, насколько я слышал, одной группе товарищей до зарезу нужно было сфотографировать что-то на авианосце именно с такого ракурса), нарушил этот запрет. Он пошел на пересечку курса английского авианосца "Арк Ройал". По закону справедливости, в самый неподходящий момент у него в машине что-то сломалось, эсминец потерял ход и был протаранен авианосцем (к счастью, не утоплен). Эсминец оттащили через Дарданеллы на Черное море, а в нашей печати появилась заметка о пиратских действиях натовских кораблей на Средиземном море. Дело было представлено так, будто озверевший авианосец долго гонялся за бедным советским кораблем.
Вернемся, однако, к нашим баранам. Челноки длились около двух недель. Летали в гражданском, хотя позывные самолета чаще всего были военные (но иногда и гражданские). Обычно, приземлившись, скажем, в Кайро-Уэст, экипаж ночевал там, а утром отправлялся с Богом в обратный путь. Но следующее утро цикл повторялся. Загранкомандировкой это можно было считать лишь с большой натяжкой, поскольку за пределы авиабазы выходить запрещалось, и валюта не выдавалась.

В основном летали на АН-12, но также и на АН-22 - совершенно невероятных размеров махине. Самолет этот настолько огромный, что, увидев его низко летящим в воздухе, приходилось себя уговаривать, что это реальность и такая фиговина действительно летит. Грузы были самыми различными, начиная от реактивных истребителей (крылья у них, естественно, отстыковывались).
Как я уже говорил, в основном летали в Египет и Сирию. Но не только. Это мог быть и Алжир, и Йемен, и Индия - вся география. В 1971 году над Атлантикой пропал АН-22, летевший в Перу с грузом гуманитарной помощи для пострадавших от землетрясения. Не знаю, что там была за помощь, но это был военный самолет, и среди погибших есть бортпереводчик - слушатель ВИИЯ.
Вот, что представляли собой челноки.

Можно с уверенностью сказать, что в это время Сирия и Египет были самыми открытыми государствами в мире. В том смысле, что никаких тайн для израильской разведки там не было. Поэтому, отбросив в сторону классическую советскую сдержанность, наши себя особенно и не маскировали. Например, в Латакии (основная сирийская военно-морская база) со стороны стоянки ракетных катеров на весь порт по громкоговорителю разносились команды типа: "Советским командам обедать!"

Степень нашего доверия к братским арабским союзникам хорошо характеризует такой эпизод. В 1971 году наши самолеты-разведчики МИГ-25 совершили несколько облетов территории Израиля. Полеты совершались из каирского аэропорта Кайро-Уэст и обставлялись массой ложных маневров и уловок, чтобы верные союзники, ради которых они проводились, не догадались, что МИГ-25 идет в боевой вылет, и не настучали быстренько израильтянам. На взлете и посадке охранялись наши два самолета-разведчика полком МИГ-21, а на земле - советским спецназом, "Шилками" и нашими ракетными комплексами. Арабов к ним и на дух не подпускали.
Сами разведывательные полеты совершались с совершенно первобытным нахальством и классической русской простотой. МИГ-25 просто-напросто набирал максимальную высоту и проходил над всей территорий Израиля с юга на север, производя фотосъемку, а потом уходил в сторону Средиземного моря.

Только не подумайте плохо о евреях! Они старались его сбить. Очень старались. Запускались ракеты земля-воздух "Хок", поднимались на перехват "Фантомы"… Но просто физически не могли достать самолет, который летел на высоте 25 километров со скоростью около 3М (в три раза быстрее скорости звука). Я представляю, как матерились (возможно, даже по-русски) израильские офицеры, когда "Фантомы" на максимальной для них скорости 2М отважно запускали ракеты со своего потолка в 18 километров! Огорчив до невозможности множество израильских военных, МИГ-25 приземлялся в Кайро-Уэст.
Я слышал, что два наших летчика за эти полеты получили звание Героя Советского Союза. И за дело. Насколько мне известно, этот эпизод славных ближневосточных войн никогда не упоминался в нашей печати. Правда, о нем писали американцы. И тоже скорбели и очень переживали. Ведь большую дулю мы показывали не столько Израилю, сколько американцам. Ну, действительно, как можно сбить самолет, до которого просто невозможно достать?

Вообще отношения наших с евреями складывались в тех краях своеобразные. Например, когда в 1970 году в Египет были переброшены наши истребительные части, евреи с завидной корректностью не совершали налетов, когда в воздухе были наши летчики. Через какое-то время наши, забывшись, атаковали израильские самолеты и сбили один "Скайхок". Евреи быстро поставили их на место. Через две недели наши МИГ-21 попали в красиво устроенную засаду и потеряли четыре самолета сбитыми, проиграв вчистую. Три летчика погибли. Общий счет 4 - 1 в пользу Израиля.

Наши ракетчики отмахивались куда более удачно. Они участвовали непосредственно в боевых действиях около трех месяцев в 1970 году. За это время сбили 21 еврейский самолет ракетами и прикрывавшими их позиции "Шилками". Правда, один из дивизионов евреи разнесли с воздуха так, что только щепки полетели. Ради справедливости нужно отметить одну пикантную деталь: первым самолетом, который сбили наши ракетчики, был египетский бомбардировщик ИЛ-28, о пролете которого братья-арабы как-то забыли нашим сообщить.

Причем здесь опять-таки ВИИЯ? Да притом, что виияки были в самом центре всей этой катавасии: они переводили и стреляли, и водку пили, и что хотите. Как-то в Сирии двое слушателей напились на военной базе, взяли "уазик" сирийской части и поехали в самоволку в Дамаск. По дороге спьяну орлы вмазали "уазик" в столб, разбив его вдребезги. Чтобы не мелочиться, виияки подожгли останки машины и потом сказали, что попали под налет израильской авиации. Их, естественно, быстренько раскололи, отправили в Союз и исключили из института.

Но хватит о войне.
Обратимся вновь к суровым реалиям, скажем так, домашней жизни ВИИЯ. Отличительной их чертой было беспредельное стукачество. Нас, взраставших и мужавших в условиях развитого социализма, стукачами не удивить. Но ВИИЯ и здесь выделялся на общем фоне. Бытовала пословица: "Если пить, то вдвоем, чтобы потом знать, кто тебя заложил". В то время мне был двадцать один год и отличался я чисто детским идеализмом. Как-то просто не приходило в голову, что друзья-приятели могут преспокойненько тебя закладывать. Поэтому я был весьма неприятно удивлен, когда незадолго до нашего расставания начальник курса подробно пересказал мне все мои неосторожные разговоры и шуточки в курилке и в казарме.

Честно говоря, логика стукачей в ВИИЯ остается для меня загадкой по сей день. То есть все мы знаем, как люди становились стукачами, попав на крючок КГБ. Можно представить себе человека, которому до зарезу нужно сделать карьеру, поэтому он и стучит. Нужно ему, вот он и стучит. Но все дело-то в том, что на западном факультете ВИИЯ в основном был контингент, которому не нужно было стучать, потому что об их карьере думали папы. Получилось так, что спустя несколько лет после завершения моей военно-полевой эпопеи я случайно узнал, кто же именно стучал на меня в ВИИЯ. Наверное, лучше было бы оставаться в неведении.
Тема стукачества неисчерпаема. Моему поколению она понятна без особых комментариев, а для поколения следующего может оказаться непостижимой, несмотря ни на какие объяснения, точно так же, как нам непонятен менталитет поколения сталинской эпохи.
Нужно сказать, что когда мой опус о ВИИЯ и его продолжение уже вышли в свет, я получил нарекание от международной читательской массы. Меня упрекнули, что в своем повествовании я увлекся стороной героической - описаниями полетов на границе стратосферы, деяниями стукачей и генеральских детей - и пренебрег деталями простой повседневной жизни.
Тяжело задумавшись, я повздыхал и, наконец, откровенно признаю: да, было дело, было: что пренебрег, то пренебрег, ничего не скажешь.

Ну, что ж, о буднях, так о буднях. О верной солдатской дружбе, о повседневной учебе ратному делу, о песнях….
Итак, о песнях. Безжалостная память тут же обратила меня к шедеврам советского экрана. Сорвав козни врагов страны Советов, разведчик жует травинку и тихо напевает про родные березы. Или - опустим планку пониже - комплексная бригада механизаторов задорно и с огоньком поет, собравшись вместе в конце радостного трудового дня.
Пели и в ВИИЯ. Пели просто так, и пели на прогулке. Нет, нет, я не имею в виду неторопливые прогулки по аллее под шуршание опавших осенних листьев. Прогулка в армии - это совсем другое дело. Я думаю, что служившим не нужно напоминать: полдесятого вечера, заснеженный плац, злые солдатики усердно ходят строем по кругу, натужно распевая идиотски бодрые песни типа "Не плачь девчонка, пройдут дожди, солдат вернется, ты только жди".
В ВИИЯ тоже были и плац, и бессмысленное хождение. Только песни другие. Например, один из курсов нашего факультета исполнял Yellow Submarine. Иногда мне кажется, что "Битлы" написали ее по заказу Министерства обороны СССР. Эта песня просто идеально ложится под строевой шаг. Хотите проверить?
Итак, пятки вместе, носки раздвинуты на ширину ружейного приклада. По команде: "С места, с песней, шаго-о-ом марш!" - выпучиваете глаза и делаете вдох: "In the to-o-wn where I was born, lived the ma-a-an who sailed the sea…"
Видите, чудесно получается.
Наш курс пел "Орлята учатся летать". Правда, с одной вариацией. Вспомните слова этого бессмертного комсомольского шлягера: "Ничем орлят не испугать, орлята учатся летать". Между этими двумя фразами замыслена пауза. Так вот, в эту паузу мы просто вставляли слова "мать, мать". И возникал эффект явно не предусмотренный композитором Александрой Пахмутовой.
Вне строя пели всякие всякости. Очень популярны были псевдобелогвардейские баллады или, например, "Генерал-аншеф Раевский сам сидит на взгорье, в правой ручке держит первой степени Егорья".
А в промежутках между пением слушатели ВИИЯ предавались другим любимым делам - кто учился, кто стучал, кто совмещал оба эти занятия.

Наконец, нельзя не упомянуть еще одну уникальную особенность ВИИЯ. Уже после моего благополучного отбытия из этого учебного заведения туда стали принимать девушек. Их было мало, очень мало. Вначале, если мне не изменяет память, всего лишь одна группа из шести человек. Почему они появились вообще? Логика этого решения очевидна. Поставьте себя на место убеленного сединами заслуженного генерал-полковника. Все у него есть: и должность, и ордена, и всякие блага. Но вот одна заковырка - послал ему Господь одних только дочерей. Что за дискриминация! С сыновьями, значит, нет забот (если, конечно, они не уродились полными и законченными дебилами), а дочерей думай еще, куда пристраивать! И придумали.
С двумя выпускницами из этой первой группы я столкнулся позже, когда в начале восьмидесятых работал переводчиком в одной интересной конторе. Там переводилась документация на военную технику, которую СССР поставлял в слабо- и недоразвитые страны здоровой ориентации. Я работал в отделе, занимавшемся авиацией. В частности, среди всего прочего, мне довелось переводить инструкцию по боевому применению одной из модификаций ранее упоминавшегося мною перехватчика МИГ-25 (больше всего знаменитого полетом старшего лейтенанта Беленко, угнавшего такой самолет в Японию, к исступленной радости американцев). Так вот, в этой конторе бок о бок трудились гражданские переводчики и военные. Работа была одна и та же - только зарплата разная. Офицер-переводчик получал примерно в два с половиной раза больше гражданского коллеги. И еще одно: у гражданских была месячная норма перевода, у военных - не было.
Лучше всех устроились военные девочки. Они были кадровыми офицерами Советской Армии, старшими лейтенантами. То есть пользовались всеми полагающимися офицерам льготами (а это и налоги, и плата за квартиру, и т.д.). Но при этом формы не носили и ни на какие дежурства их не назначали. Мало того, если в какой-то момент товарищ офицер решала, что тяготы и лишения воинской службы не по ней, (ну, например, что хотелось бы сосредоточиться на воспитании детей), она в любой момент могла оставить службу без какого бы то ни было ущерба для себя.

На этом, думаю, можно тему ВИИЯ закрыть. Только, вот еще. Задумывались ли мы о будущей карьере? Да нет, мне кажется, не очень. Во-первых, зачем задумываться в двадцать лет? Во-вторых, по-моему, уже тогда я стал смутно понимать бессмысленность какого бы то ни было долговременного планирования своей жизни. Ну, посудите сами: после ВИИЯ и восьми месяцев дослуживания в строевой части я работал монтажником на стройке в Люберцах и Москве; потом референтом и старшим референтом Управления внешних сношений Госпрофобра СССР; потом сотрудником Интуриста в аэропорту Домодедово; потом переводчиком Министерства обороны; потом садчиком и выставщиком горячего цеха на кирпичном заводе; потом… потом перевернем молча страничку. Так оно и мелькает: проходчик в геологоразведке, помбура в геологоразведке, стропальщик, инструктор областного отделения Общества борьбы за трезвость (да-да, была и такая замечательная работа, которой я очень горжусь), внештатный переводчик международного отдела Всесоюзного Совета евангельских христиан-баптистов и одновременно стрелок ВОХР, переводчик духовной семинарии… Уф! На этом остановимся. Как здесь не вспомнить любимое словечко одного из героев Гиляровского - "Кисмет"! Ведь при всей диковинности только что очерченного - пусть неполно и пунктиром - созвездия моей скромной трудовой биографии каждый шаг, как выяснялось впоследствии, оказывался не случайным судорожным прыжком испуганной лани, а очередным кирпичиком, из которого складывалась дорога под скромным названием: "Мой жизненный путь". Ну да, та самая Yellow Brick Road…., только не из желтого кирпича. Есть там и бурый, и черный, и красный - все цвета есть. Так вот, не будь хотя бы одного из этих кирпичиков, выпало бы какое-то логическое звено и вся дорога извивалась иначе, а, может быть, и вообще, вела бы в другую сторону или завершилась скромным бугорком с датами прибытия в этот мир и отбытия из него.

Как же смотрится на этом пестром фоне ВИИЯ? Да так - одна страничка в биографии. Интересная, но, может быть, все же не самая интересная. А какая самая интересная? Не знаю, я пока участник этого действа, я еще в процессе, скажем так, творения этой самой биографии. Поэтому трудно сказать. Для меня ВИИЯ - один брусок в разноцветной кирпичной дороге.
Ну, хватит. Конечно, соблазнительно начать рассказывать о моей личной карьере в ВИИЯ и о том, как она закончилась. Но вполне достаточно упомянуть, что круг замкнулся и спустя полтора года я оказался вновь в Солнечногорске в качестве рядового Советской Армии. Теоретически, спустя буквально месяц-два, меня должны были демобилизовать вместе с моим призывом. Но практически я на семь месяцев оказался единственным во всем огромном гарнизоне срочнослужащим, который, в отличие от всех порядочных людей, служил уже третий год. В общем, в очередной раз стал я местной достопримечательностью. И этим нисколько не гордился. А очень даже наоборот, стало мне все глубоко по фигу и, вообще, был я какой-то грустный и злой. Именно тогда от тоски я впервые стал вести дневник, который был найден во время рядовой облавы, конфискован и уничтожен начальником штаба части. А жаль.
Но об этом - в следующем опусе.

"Cолдатушки, браво-ребятушки"

Итак, после завершения своей эпопеи в ВИИЯ я вновь вернулся к истокам. Иными словами, оказался в Солнечногорске в качестве рядового Советской Армии. Призвавшись с осенним призывом 1969 года, я должен был отбыть на гражданку осенью 1971. Теоретически…. На практике же все получилось несколько иначе. Естественно, что когда в часть пришли мои документы из ВИИЯ, я был официально объявлен врагом народа номер один. Не знаю, что там было в этих бумагах, но в произнесенной на разводе пламенной, хотя и несколько бессвязной речи начальник штаба, майор Сойкин, призвал следить за мной и пресекать все враждебные поползновения коварного злодея. Демобилизовать меня было приказано в самую последнюю очередь - в кампании закоренелых пьяниц и самовольщиков. Как бы то ни было, настал день, когда мне вручили обходной лист.
Сдано постельное белье, закончены все расчеты с частью. Оставалось только дождаться автобуса, который отвезет нас на станцию. Время я коротал, лежа на голом матрасе в сапогах. Ближе к вечеру, однако, пришел старшина роты и мимоходом сообщил: "Юрка, я в штабе слышал, вроде тебя задержать хотят на недельку. Что-то там с бумагами".

Вот так! К сожалению, я знал, что именно там с бумагами. Существовал постоянно действовавший по Советским Вооруженным силам приказ, согласно которому негодяям, отчисленным из высших военных учебных заведений по недисциплинированности, время учебы не засчитывалось в срок службы. А из ВИИЯ просто так не уходят. Рапорт об отчислении я подал сам, но в результате сложных маневров моего начальника курса отчислили меня все-таки по недисциплинированности.
Вместо дембеля мне светило еще полтора года службы. А оказал мне эту услугу заместитель командира нашей роты - молоденький лейтенант, только что из училища. Об этом приказе в части не знал никто (кроме меня, естественно). Но в своем юном рвении гаденыш-лейтенант раскопал его буквально за два часа до того, как я должен был навеки расстаться с любимой казармой. Кисмет!
Какое-то время после этого мое житье носило оттенок некой нереальности. То есть я был вроде миража в пустыне: что-то там есть, и все же нет ничего.

Недели две прожил в клубе, которым заведовал мой приятель. В столовую не ходил - тошно было. Ребята приносили мне, скажем так, холодный паек в клуб. В роте появлялся только на вечернюю проверку, и то больше по своей инициативе. Потом опять перебрался жить в роту, но все равно был как бы в одиночном плаванье, ни к чему, в сущности, не принадлежа.
В такой ситуации я поступил самым логичным и естественным для русского человека образом - продал узбекам свою виияковскую парадку и запил горькую. Я так думаю, что ротное начальство понимало мое состояние, поэтому, несмотря на серию залетов, все мне сходило с рук. И наш капитан, и старшина (два столпа, на которых держится рота) сами были забубенными пьяницами и хорошими мужиками. Будь на их месте другие, трубить бы мне в дисбате годочков несколько.

От тоски я завел дневник. Помимо философских раздумий там описывались всякие мелкие происшествия, случавшиеся в части. Ну, например, во время банкета по случаю празднования юбилея Московской битвы начальник штаба части, напившись, обозвал дочку замполита блядью. За что и был тут же избит лихим комиссаром. Две недели майор Сойкин ходил с чудесным синяком под глазом.
Вскоре после этого из штаба части украли телефон. Как раз когда наш командир роты, капитан Бойков, был дежурным по части. Ну, стоит ли говорить, что капитан был вдребезги пьян? Я в тот вечер от тоски напросился дежурным по КПП и с большим интересом наблюдал суету вокруг пропавшего телефона. Время от времени из ночной мглы и снежных вихрей возникал наш капитан в расстегнутой шинели и шапке набекрень. Он оглашал морозную тишину всевозможными нецензурными выражениями и топал ногами, но телефон все равно не находился. Так, кстати, и исчез.

Зато нашли мой дневник. Я хранил его в клубе, и надо же было такому случиться, что однажды там была устроена облава! Искали порнографические открытки, магнитофонные пленки и другой криминал. А нашли мою тетрадку, что никак не добавило мне популярности среди офицерского состава. Нужно сказать, что многие записи были на английском языке - целые страницы. Это привело доморощенных дознавателей в еще большую ярость. Наш начальник штаба, майор Сойкин, пылая взором, надсаживаясь, вопил: "Мы еще переведем, что там по-иностранному написано! А потом отправим все это в соответствующие инстанции".
"Ага, а главным переводчиком будешь ты", - подумал я. Вслух же сказал, что в этих самых инстанциях я попрошу проверить достоверность всего, о чем там написано.

Тучи сгущались, и вскоре грянул гром. Случилось так, что я нокаутировал замполита нашей роты, старшего лейтенанта Хвостикова, пьяницу, сволочь и стукача. Произошло это по чистому недоразумению. Как-то вечером мы с моим приятелем Юрой Глушко выпили, и он тут же был заловлен Хвостиковым. Беда заключалась в том, что борзой замполит вознамерился отвести на гауптвахту не только Юру, но и меня. По дороге я дружески втолковывал Хвостикову, что такой казус может очень сильно задержать мой дембель (я все еще втайне надеялся, что задержали меня ненадолго). Лейтенант же упорно бубнил что-то про употребление алкоголя и воинскую дисциплину.

Вообще я человек совершенно не агрессивный (даже когда и нужно бы). Но здесь в голове что-то щелкнуло и, не раздумывая, я влепил лейтенанту правой в челюсть. Был сильный гололед и, взмахнув в воздухе хромовыми сапогами, Хвостиков мигом оказался в канаве. Меня бросило в жар: "Офицера ударил! Все, дисбат!"
За этот подвиг дали мне десять суток губы от командира части - за что я ему очень даже благодарен. Правда, как всегда, была и невинная жертва. За кампанию десять суток получил и Юра Глушко.


(окончание следует)

***

Примечание: Книги Юрия Скрипникова - "Кто вы здесь, в Америке" и "Опусы или опыты коловращения", изданные на русском языке, можно купить ЗДЕСЬ.