Люба Рубанова "Клип-роман"

Я иду по Лиссабону и не перестаю удивляться - какие памятники и соборы, площади и мосты! А средневековые полуразрушенные кварталы с запахами рыбы и пряностей!
Лишь на берегу залива оглядываюсь на панораму и перевожу дыхание: "Обшарпанный шарм! Ты покорил меня больше, нежели дорогой и величественный Мадрид!"
Да, кажется, я полюбила этот город той нежной и тихой любовью, какой любят пожилого человека со следами былой красоты и величия на лице.


* * *

Португальский язык показался сложным, но одно слово запомнилось легко. "Чай", оказывается, просто "ша". Говорю его официантам вместо английского "ти".
Прочитать же название улицы или вывеску для меня невозможно - пасую перед дифтонгами.
Однажды у памятника вслух легко сложились пять букв: PEDRO. "Ура! Я знаю португальский!"


* * *

В разных музеях мира никогда не стояла в толпе туристов у самых известных картин.
Лишь "Святой Себастьян" притягивал меня. Кровь из его ран алой струйкой стекает по коже, и я ощущаю ее тепло на своем теле.

* * *

Проехав почти всю Германию из конца в конец, побывав в ней и зимой, и летом, удивляюсь тому, как много мест напоминает нашу Сибирь.
Такие же сосновые леса, могучий Рейн и много-много снега в горах.
Невольно подумалось: "И зачем они шли когда-то нас завоевывать? Ведь у самих же все есть!"


* * *

Когда Господь создавал Красное море, Он, наверное, перед этим увидел сон: бездну, но прозрачную, чистую, как воздух в горах, и голубую, как небо весной.
Потом Он заполнил расщелину водой и населил рыбами, моллюсками, гадами. При этом сказал: "Живите!"
Почему они все уцелели до наших дней, знает тоже только Создатель, но я видела их!..
И когда проплывала вдоль кораллового рифа, больше завидовала рыбам в море, нежели людям на земле.


* * *

В центре Парижа ищу место для фото. Что-то напоминает Петербург, что-то - Будапешт. Наконец останавливаюсь у двух колонн и, прислонившись к одной из них, улыбаюсь в объектив. Есть!
В автобусе спрашиваю гида, чем же знаменито это место?
- Здесь рубили головы королям, а потом - их убийцам.

* * *

Ван-Гога при жизни не знал никто, сейчас знают все, едут, летят самолетами, идут нескончаемым потоком, чтобы постоять у его картин и ощутить на себе неразгаданную тайну великого безумца.
Мое желание посмотреть "Едоков картофеля" в подлиннике не смогла заглушить даже Бриллиантовая фабрика, заботливо включенная в маршрут по Голландии знакомыми мне симпатичными туроператорами.
Незаметно ускользнув от продавцов ценностями, без гида и экскурсантов иду по Het Stedelijk Museum. Цвет господствует здесь повсюду. Он пронизывает, играет, обволакивает. Я будто в зеркальной комнате или в саду, где разом зацвели деревья и травы. А вот и они: серо-коричневые, неподвижные "Едоки" Ван-Гога, заставившие меня в детстве почти закричать маме: "Я не буду так жить, не буду! Вот увидишь!"
- Впечатлительная девочка.
Мама прячет журнал в шкаф. И мы обе тогда еще не знаем, что путь от деревянного дома, затерянного в лесах Алтая, до Амстердама будет протяженностью в тридцать четыре года.


* * *

Отдыхаю в сквере. Жарко. София - зеленый город, это спасает неутомимых ходоков и путешественников. Незаметно вынимаю ноги из туфель, сижу неподвижно, даже говорить не хочется - редкое для меня состояние.
Пятилетняя девочка на соседней скамейке вытирает слезы, смотрит на меня, потом подходит ближе и что-то рассказывает, несколько раз взглянув на мальчишек, которые оседлали небольшую парковую скульптуру олененка и представляют ее почти "Харли-Дэвидсоном".
Из детского лепета все мне неясно. Ничего себе родственный славянский язык! Однако встаю, беру малышку за руку и иду с ней на поляну, снимаю мальчиков со спины оленя, сажаю туда девочку.
Она счастлива, гладит искусственное животное и припадает щекой к его шее. Но теперь плакать начинают мальчики.
Хочется спросить прохожих: "А еще тут олени есть?"

* * *

На побережье Атлантики наблюдаю молодую влюбленную пару. Он - высокий блондин, немногословный, как все сильные люди, и неторопливый в движениях. Она - обычная шатенка, разве что стройненькая.
Он то заплывает далеко, то лежит на песке, отдыхая от размашистого брасса. Она же - не пловец и не фанат загара: бегает, смеется, целуется.
Насытившись живостью подруги, атлет берет ее за руку и ведет в глубь залива. Там поднимает над головой и бросает в воду.
Секунды тишины - и потом до конца дня слышится на пляже веселое и беззаботное: "Брось меня в океан! Ну, брось меня в океан!"

ПРЕДСКАЗАНИЕ

Гадалка перебирает в руках карты, и ничто не удивляет меня из сказанного ею, кроме любви, обещанной от человека, живущего или работающего где-то рядом. Может, ошибка в предсказании?
Но методично просеиваю в памяти каждого человечка из ближнего круга семьи. Нет, с моей стороны это невозможно ни с кем из них, даже по принуждению!
И о какой большой любви она все время повторяет, когда годы прожиты, слова сказаны, ночи забыты, а подарки пылятся в шкафу - в них так и не вселилась моя душа, потому что тот, кто дарил и говорил о любви, сейчас ненавидит.
Знакомая картина… От многословия все, от открытости моей!
И вот с запоздалым понимаем собственной вины (которую, увы, не отрицаю) закрываю дневник, чтобы через полгода написать в нем: "Я любила тебя тогда, когда тебя еще не было на свете, люблю сейчас, как не любит никто! И я буду любить тебя там, когда мы встретимся".


* * *

Приехав с вокзала домой, застаю в постели чужую женщину. Попытка выглядеть строгой и вечной женой не удалась, потасовка все же начинается.
Два следующих дня не плачу - смеюсь над собой. И зачем сцепились две глупые бабы, ведь мы обе обмануты. Бить-то надо было его, в четыре руки, как старое пианино с фальшивым звуком и пожелтевшими клавишами.

* * *

Я давно заметила: вся наша российская жизнь - это "Маленькие трагедии" Пушкина. Разница невелика: деньги не в сундуках и подвалах, а в обычных коробках разъезжают по стране.
"Скупые рыцари" державы не спешат пристойно содержать не только молодых людей, но и все население страны. И только интриган-ростовщик терпеливо ждет своего часа, надеясь прибрать к рукам больше, чем возможно по совести.
Обалдев от крови и почти привыкнув к ежедневной жестокости, мы пируем даже тогда, когда один из нас обречен. А любить научились так, что никто не указ! Хочу - буду!
Какая уж тут мораль. Неужели так и будет шутить над нами Мефистофель? Ведь Моцарта мы еще не отравили. Или он, злой дух, знает там, наверху, что гений, здесь, на земле, еще не родился?


* * *

Тот, кто спрятал своих детей и внуков в Европе или в Америке, а чужих отправил на войну, громче всех кричит о любви к народу и желании сделать ему добро...
Когда-то певица Алла Пугачева не получила деньги от гастролей по Финляндии, а отдала их на строительство детского сада. Его назвали "Алла". Вот бы поучиться нашим политикам у звезды. Хотя нет, одному уже научились - говорят, как поют, а мы слушаем, слушаем…


ОДИНОЧЕСТВО

Гора Голгофа, на которой так мучился Христос, сейчас внутри храма в Иерусалиме.
Мы поднимаемся по ступеням и припадаем губами к золоченым иконам. Кто-то плачет, не скрывая слез, кто-то, встав на колени, тянет руку к отверстию, где стоял когда-то крест.
Я тоже в этой толпе паломников зажигаю свечи, но среди общего шепота и пения не слышу своей молитвы.
Разве она дойдет до Бога? Да и о чем просить Его в сытой жизни? Чтобы она стала еще сытнее? Нет, не хочу просить об этом и не буду. Помолюсь за других. Но за кого?

* * *

В детстве я часто показывала свой характер и бунтовала против несправедливости. Потому и ношу шрамы от многих драк и волнений по сей день.
Однажды в пионерском лагере (мне еще не было десяти) меня лишили купания в речке за то, что вымыла пол в спальне, когда была дежурной, не на пять баллов, а на три - так решила комиссия проверяющих из таких же детей, как я.
Отряд ушел, а я осталась сидеть на подоконнике. И вместо того, чтобы снова набрать воды в ведро и поработать тряпкой, покидала все подушки на пол.
- Будете знать, какой он чистый!
И ушла из корпуса.
Помню, как стояла потом, окруженная плотным кольцом ребят, единодушно осуждавших мой поступок, молчала перед воспитательницей и отмахивалась от недовольных нянечек, которым в одночасье прибавилось стирки.
За что они все так кричали на меня? Ведь кровати я не перевернула, а могла бы, наверное…

* * *

В Сан-Марино, выпив несколько рюмок превосходного ликера, иду вверх по горе Титано к замку. И чем дальше от стоянки туристских автобусов, тем дешевле товары и напитки. Что ж, понятно, гора нешуточная!
Заблудившись на террасах склона, на каждом шагу встречаю дома, крепкие, приземистые, как сундуки с резьбой и украшениями. Надо же, сплошное Возрождение, и все дворики - внутри! Тесновато было здесь мятежному Гарибальди время коротать в убежище.
Наконец поднялась на самый верх, стою, завороженная открывшимся простором: оливковые рощи, виноградники, поля, дороги…
Все-таки, в чем же счастье человека? Обладать всем этим или хотя бы только видеть?


МАМИНО КОЛЕЧКО

Перед тем как я уехала из родного дома навсегда, мама подарила мне золотое колечко, тоненькое, почти незаметное на пальце. С тех пор не снимаю его с руки никогда, хотя дважды теряла. Один раз - на земле, другой - в море. И вот ведь чудо! Ровно через сутки оно всякий раз возвращалось ко мне каким-то удивительным образом. Находилось там, где я его обронила. Будто чья-то рука незаметно подкладывала его на самое видное место.
Удивленно таращу глаза: вот оно! Как же так? Искала вчера почти без всякой надежды! А оно лежит на песке, поблескивает, и будто слышу мамин голос:
- Доченька, нельзя же все время терять, учись находить, милая…

* * *

Сегодня я услышала объяснение в любви, на которое не могу ответить. По телу прошла истома, и захотелось плакать. Где ты был все эти годы, и зачем сказал то, о чем должен был молчать?
Вот и еще одна стрела святого Себастьяна настигла меня, разрывая душу и тело, заставила мучиться, не спать по ночам и кусать губы. Знать бы, что стрела эта - последняя в моей жизни, тогда бы я нашла в себе силы улыбнуться в ответ на боль, причиненную словами любви малознакомого мне человека.


* * *

С профессором А. Б. пью пиво в кафе. Интересный собеседник и красивый человек, он на какое-то время овладевает моим вниманием, но, не заметив блеска в глазах, вдруг спрашивает:
- О чем думаешь?
- О пьесе своей, линия любви что-то не идет. Оказывается, не раз пережитое труднее описать, нежели сиюминутное.
- Ну, так полюби! Прямо сейчас!
- Да нет уж, пьесу закончу, а потом подумаю.


* * *

Когда в иллюминаторе парома увидела Осло, сразу вспомнила Красноярск, где прошло когда-то в моей жизни несколько кряду счастливых лет, и я познала великую любовь, как в скульптурах Вигеланна. Разве это можно забыть!
Горы вокруг столицы Норвегии то ли стиснули ее в объятиях, то ли укрыли от непогоды. На зелено-коричневый гранит неслышно набегает прозрачная вода фьордов, такая же чистая и холодная, как в Саянах на Енисее. Что-то есть в северных пейзажах благородное, величественное и неукротимое, как сам человек - венец природы. Он может все…
На выезде прошу остановить автобус, иду в лес подышать сосновым воздухом перед дальним переездом: "Ой, здесь брусника, хоть литовкой коси!"
А в Красноярске, говорят, за много километров от города по ягоды ездить приходится. Надо же, города похожи, а люди и судьбы их такие разные.


* * *

Мне было неполных шестнадцать лет, когда я впервые пошла на свидание с молодым человеком, студентом музыкального училища, с красивым именем Ростислав.
Мама волновалась больше, чем я, старшая сестра пребывала в смешанных чувствах. Кажется, я неприлично опередила ее в этом вопросе. От папы новость решили утаить. Вдруг не отпустит? Что тогда?
После ужина, не обнаружив меня на месте, отец выпроводил испуганно лепетавших женщин из дома со словами: "Без Любы не возвращайтесь!"
Так и прождали они меня на автобусной остановке три часа.
Эх, папа, не за то свидание ты отругал нас когда-то, не за то…

* * *

Отец никогда не наказывал меня, хотя человек был строгий. Он работал день и ночь, говорил негромко, но твердо, а когда садился за стол, всегда спрашивал: "Дети ели?" Его авторитета хватало, чтобы усмирить наши с сестрой раздоры и дом содержать в тепле и достатке. Лишь однажды я услышала его испуганный крик.
Было это так. Зимой я вернулась с прогулки и быстро забросила валенки на печь, а остальную одежду повесила сушить тут же. Очень скоро комната наполнилась ужасающим запахом. Стеганое ватное пальто было мокрым насквозь.
- Купалась ты в нем, что ли? - спросил папа.
- Тонула! - весело крикнула я из своей комнаты. И, не придав особого значения случившемуся, стала весело рассказывать.
- Мальчишки вчера на реке прорубь сделали, а ее за ночь чуть ледком затянуло, вот я и въехала туда сегодня ногами выше колен, когда каталась.
Отец побелел, глаза его сделались синими, и он закричал на весь дом:
- Мать, неси ремень, быстро!
Но мама принесла аспирин и горчичники. Родители еще долго переговаривались о том, как бы усмирить мое буйство и мальчишеский нрав: так появился в доме аккордеон, и я стала ходить в музыкальную школу.


* * *

В Кижах несколько раз фотографирую Преображенскую церковь, каждый купол которой (а их - двадцать два) - как свеча в общем пламени этой неземной красоты и русского чуда.
Люблю дерево - коснешься его, и будто сил у тебя прибавляется. Дышит оно, живет и предназначение свое - греть нас, врачевать и успокаивать - несет до конца, до тлена.
В доме поморского крестьянина встречаю много предметов, которые окружали и меня в детстве: домотканые половики, лавки, самодельная посуда, прялки.
Стою, прислонившись к косяку, а в висках буквально стучит: "Продали бабушкин дом, продали…"

* * *

Я люблю Рим, Феллини и фонтан Треви. Когда-то, увидев черно-белое кино гения и своего кумира, я стала тайно мечтать о красоте, о любви и о ночных приключениях в большом европейском городе.
Все случилось, все сбылось, и я не перестаю любить это, но мечтаю о тишине и покое.

* * *

По музейному острову в Осло можно ходить весь день. Здесь увидишь суда, рыбачьи шхуны, снасти, одежду моряков, настоящий плот "Кон-Тики" Тура Хейердала и лодку "Ра II". Берегут все это обстоятельные норвежцы, понимают.
Здесь же - знаменитый "Фрам" Фритьофа Нансена. Исходив все каюты и отсеки, удивляюсь, как это на таком деревянном суденышке он сумел пройти к самой северной точке Земли и даже установить рекорд скорости.
Может быть, потому, что знал: "К морозу нельзя привыкнуть, его надо научиться терпеть". Что ж, великий учитель, я тоже научилась терпеть в жизни всякое, но не полюбила это занятие.


О ЧЕМ Я ПЛАКАЛА В САН- РЕМО

Бывает же такое: много раз слышишь, а потом вдруг увидишь. У меня это случилось с Сан-Ремо - городом фестивалей, казино, музеев и роскошных пальмовых аллей. Север Италии сильно отличается от юга - здесь все по-другому. Официант, однажды за завтраком подававший кофе, обязательно поздоровается с вами, случайно встретив на улице, и его сдержанная улыбка придаст вам силы исходить все: от виллы Нобеля до Шишки - старого центра города, а вечером отправиться в Ниццу.
Я живу в отеле "Парадиз", что означает "рай" не только в переводе, но и на самом деле. Открываю утром глаза и в окнах вижу листья старых кленов и пальм, а вдали море. Что может быть лучше для любящего путешествовать?
Здесь я уже три дня и все тяну шею и пытаюсь не ставить ногу, а отбросить ее от плеча при ходьбе, как это делают знаменитые топ-модели Лазурного берега. Но православная церковь вблизи отеля ежедневно напоминает мне: я - русская и здесь ненадолго. Считаю обычным делом встретить людей (и себя отношу к их числу), которые быстро становятся похожими на тех жителей, в страну которых они приехали: в Германии - на немцев, в Испании - на испанцев, в Чехии - на чехов. В Сан-Ремо мне хочется быть стопроцентной северной итальянкой. Я учусь вежливым фразам и кое-как общаюсь с местными. Без этой игры невозможно странствовать, она притягивает, развлекает, не дает скучать.
Однако последний день подкрался, как дождь весной, как зубная боль, и вот я стою у зеркала, и кажется, похожа на подростка, потерявшего любимую игрушку…
Утром в последний раз иду по улицам прибрежного Вавилона, где даже виллы - извечный атрибут приморских городов - не кажутся чужими и недоступными. Ноги сами выбирают маршрут, глаза созерцают.
В витрине антикварного магазина замечаю картину - обычный пейзаж в раме, старый подсвечник и несколько чашек из китайского сервиза. Откуда все это? Почему оказалось здесь, в этом городе, в одно время со мной?
Неспешные мысли прерывает музыка. На втором этаже старого дома кто-то играет на рояле. Узнаю сонату Бетховена, и вот уже слезы катятся по щекам и сбегают за воротник. Легко плачется, когда ни о чем…
В отель прихожу за час до отправления. Все, я уже готова, ведь в Европе не принято опаздывать.


* * *

Короткий перерыв на работе... Пьем чай и успеваем поговорить обо всем. Я - о прочитанной книге и премьерах в Доме кино, Наташа, математик, - о сыне, учеба которого в институте затянулась на восемь лет, и об урожае на даче. Историк Оля - о своих двойняшках.
Неожиданно входит Рита - самая забывчивая и неорганизованная из нас. Ох, и намучились мы с ней, выгораживая ее перед начальством! Она хоть и биолог, но жесткости естественного отбора как-то недопонимает.
- У меня ребенок будет, - говорит она с порога, - я только что от врача.
И смотрит на нас - как мы прореагируем.
- Во дает! - успеваю подумать, а сама медленно подвигаю в ее сторону тарелку с едой. Брови у меня приподнимаются. Оля с Наташей растерянно молчат какое-то время. И вдруг мы все хором начинаем ее отговаривать:
- Рита! Вы же в "хрущевке", две семьи!.. Как…
- А муж не против. Правда, сказала я ему об этом поздновато. Ну, ничего… Колбаску мне оставили?..
Да, не просто понять женщину, собравшуюся рожать третьего ребенка. Ей можно только позавидовать.


* * *

Коля - трудный мальчик, его бесполезно наказывать, с ним надо разговаривать, а лучше поцеловать в макушку: "Колюничка ты мой, уймись!"
Это он любит и понимает, а я в этом случае гарантирую себе передышку примерно на полчаса от его неадекватного поведения.
Сегодня этот непоседа разыгрался на втором уроке. Он надел себе на голову мою лисью шапку и, словно отчаянный батька Махно, выбежал из класса:
- А русского не будет! Любовь Михайловна в Китай уезжает! Ура!
И помчался, не оглядываясь.
- Коля, почему в Китай? Отдай шапку! - кричу вслед. - Я в Германию еду, и не сейчас, а на каникулах. Вернись!
Но меня уже никто не слышит, в том числе и Коля. Пошло гулять слово по этажам - Китай, и все тут! Легко перевернуть детский мир даже случайной фразой, а вот добиться внимания и тишины не просто, знать надо много и уметь рассказывать. Это я хорошо поняла, поработав в школе.
Где же ты сейчас, мой Колюничка? Твой брат говорил мне, что служишь в горах Осетии. Жив ли? Вернулся ли домой, трудный мальчик?
А знаешь, в Китае я так и не побывала.


* * *

Люблю в поезде наблюдать рассвет, когда поля перемежаются лесом или березовыми рощами, а избы стоят, как прошлогодние копны соломы, черные и покосившиеся. Но бедность эта лишь до первых лучей солнца. Стоит взойти ему - и пошли сиять кругом искры, будто кто подмигнул:
- День начался! Слышишь, еще один день!
Оживает кругом природа, наполняется красками. Кажется, вот-вот польется хрустальный звон от каждого куста, от каждой ветки. И сердце замирает от любви и грусти:
- Кто придумал тебя такой? Россия…
Без тоски по этим полям нигде не живет человек, родившийся здесь, как бы благополучно он ни был устроен в другой стране. Сколько я встречала таких людей по миру! И, слушая их рассказы о детстве или институтской юности где-нибудь в областном центре, усвоила четко: судьбу они, конечно, выбрали себе сами, а вот с родиной как-то не определились.


* * *

Когда-то, начав преподавать в Архитектурном институте, я часто слышала от окружающих:
- А что, у нас в городе есть такой институт?
Сейчас же - все наоборот:
- В Архитектурном работаете? А-а-а, знаю! На Буденновском проспекте, слышала…
Не зря, значит, студенты делали проекты, создавали модели, и аспиранты писали мудреные диссертации. А еще говорят: экономика - главное, и языки…

 

(продолжение следует)