Иван Алексеевич Бунин "Босоножка"

("Босоножка" - малоизвестный рассказ Ивана Бунина. Печатается по тексту издания "Иллюстрированная Россия" № 24, Париж, 1936 г.)

Недавно я шел по Ницце с одним из моих ниццких знакомых, и он вдруг сказал мне:
- Вот как раз тут остановили автомобиль, в колесо которого попал конец шарфа Айседоры Дункан, удавившего ее.
И я вспомнил образ этой женщины, автобиографию ее... Страшная тема для романиста!

Родилась в Сан-Франциско. Больная душевно и телесно мать, брошенная мужем, два мальчика и две девочки, - Елизавета и Айседора, - все росшие без всякого призора, жившие на гроши, которые мать добывала уроками музыки. "Но я не завидовала богатым детям", говорит Айседора, рассказывая об этом. Напротив, она будто бы "жалела" их: "столько было в их жизни узкого и глупого!" И дальше: "Любимым занятием моим было бродить по берегу моря", ибо "ритмическое движение волн" будто бы внушило ей "первое понятие о танце". Вообще, страдала она "только в школе": там однажды на Рождество раздавали детям игрушки, говоря, что это подарок "рождественского деда", и этого было достаточно, чтобы "гениальная" девочка поняла, какими "пошлостями и предрассудками" полон школьный быт. А дома она слушала мамашу: "все религиозные учения - ложь, брак - дикарское рабство женщины..." Бедность дома была такая, что часто совершенно нечего было есть, лавки не давали больше в долг. "Но уже и тогда", откровенничает Айседора, "я была так храбра, что добывала порой котлеты в мясной лавке бесплатно и возвращалась с добычей домой, танцуя от радости".

Подростком она попала к известному в городе балетмейстеру. Но из этого ничего не вышло - ученица и учитель расстались на третьем уроке: "Он стал учить меня пуантам, а я спрашивала: зачем это нужно?"

Когда семья переселилась в столицу, она решила поступить в театр. Там ей предложили небольшую роль в пантомиме. Она взяла ее, но опять возмутилась: "Мне сказали, что я должна приложить руку к сердцу, что должно было означать "люблю", и мне это показалось верхом смехотворности... Я мечтала о раскрепощении души и тела, а меня заставляли выступать в длинном платье, раскрывавшем все тело..." В "Сне в летнюю ночь" она танцевала фею, настолько "опьянев от счастья", что "зал разразился аплодисментами", а режиссер, когда она, "вся разгоряченная", выскочила за кулисы, резким криком: "Тут тебе не шантан!"

Первых подлинных успехов, - довольно относительных, - она добилась, бросив театр, войдя в сотрудничество с одним молодым композитором, сочинявшим специальную музыку для ее танцев, и выступая на частных эстрадах и в богатых салонах. Но заработки ее были еще столь плохи, что она решила ехать за счастьем в Европу (со всей своей семьей). Ехать было не на что, но ведь она была "храбра": обошла с рукой десятка два богатых домов, набрала около трехсот долларов - и пустилась в путь (на маленьком суденышке, на котором перевозили овец и рогатый скот).

Дальнейшее - первые годы ее славы. Мировая толпа и великое множество видных и виднейших из числа этой толпы, не многим, конечно, от нее отличающихся, стали сходить от "босоножки" с ума. |

Сначала было неважно. Лондон "поразил и восхитил". Семья "с восторгом" обозревала его достопримечательности, и это привело к тому, что вскоре восторженное семейство очутилось без гроша в кармане на улице и даже без багажа, взятого хозяином пансиона за неуплаченный счет. Так, буквально на улице, и провела она целых трое суток, после "чего Айседора решила "действовать". Убедив своих спутников во всем повиноваться ей, она на рассвете четвертого дня вошла с ними в один из лучших лондонских отелей, сказала сонному портье, что они прибыли с ночным поездом из Ливерпуля, что багаж! их должен прибыть вслед за ними, и потребовала комнаты и завтрак. Весь день семья провела в постелях, время от времени звоня и спрашивая, не прибыл ли багаж? Обед, "в виду не прибывших туалетов", был тоже подан в комнаты, а на рассвете следующего дня все благополучно покинули отель, постаравшись не разбудить спавшего портье. Днем же, в случайно найденном на улице обрывке газеты, Айседора прочла имя и адрес одной богатой дамы-американки, знакомой по Америке. Тотчас же отправилась она к ней - и вернулась не только с известием о том, что в ее дом приглашена танцевать, но и с денежным авансом. Отсюда все и пошло. Сперва ряд выступлений в лондонских салонах, чем далее, тем все более богатых и знатных, затем - перед членами королевского дома... Принц Уэльский нашел, что у нее "тип красоты во вкусе Гейнсборо", число ее поклонников стало расти...

Год спустя - Париж. Опять то же самое: сперва нищета, голое ателье, дрожащее по ночам от грохота ротационных машин, - под ним была типография, - спанье на полу вчетвером, всей семьей, днем - восторженное паломничество в музеи, храмы, сады и особенно в Лувр. Там, в зале греческих ваз, Айседора и Раймонд оставались часами, он - срисовывая, она - изучая позы греческих танцовщиц, изображенных на вазах. "Дома Раймонд фотографировал меня, танцующую нагой..." Это 1900 г., в Париже всемирная выставка. Айседора "застывает от восторга" в павильоне Родена, "безумствует от счастья", глядя на танцовщицу-японку Сада-Яко, завтракает на Эйфелевой башне с лондонскими друзьями... Есть у нее уже и парижские друзья, один из них, молодой литератор Бонье, очень некрасив, "маленький, бледный, в очках", но в нем есть "что-то волнующее". Беда только в том, что Бонье довольно быстро отстраняется от нее. Почему? "Я была замечательно хороша собой, мне было 18 лет..." Оскорбленная, она дружит еще с одним из своих поклонников. Дружба доходит до того, что однажды, после ужина с шампанским, "под потоком поцелуев, с каждым нервом, трепещущим сладострастием", она готовится "пробудиться к новой жизни", но друг почему-то внезапно вскакивает и, бросаясь на колени, восклицает:
- О! Какое преступление чуть не совершил я! Нет, нет! Вы должны остаться чистой! Оденьтесь сию минуту...
"Глухой к моим молениям, он накинул на меня манто, втолкнул меня в фиакр и всю дорогу проклинал себя в таких сильных выражениях, что я была в ужасе".

Понемногу и Париж покоряется ею, как "возродительницей древней Греции". Она танцует в самых знаменитых домах, знакомится с Сарду, Роденом, Кьеркегором: "Увидав его, я испытала такое волнение, как если бы я встретила Христа".
За Парижем - Берлин, Лейпциг, Вена, Будапешт. Тут она танцует "Голубой Дунай" Штрауса и "Революционный Гимн" (в красной тунике, в честь "героев Венгрии") и встречается с пылким венгерским актером "Ромео". Он "превратил целомудренную нимфу в разнузданную вакханку"... Апрель, - Будапешт в весенних цветах, ежедневные триумфы, дорогое вино... "Трепещущая от ужаса и экстаза, стонущая от боли, я была посвящена наконец в таинство любви... На другой день, в деревушке под городом, в простой деревенской хижине, где мы остановились, и где хозяйка дала нам комнату с крестьянской старинной постелью, вновь началось это мучительное блаженство, сопровождаемое моими жалобными стонами и криками... Мы оставались там весь день, и Ромео без конца осушал мои слезы и заглушал мои крики... Танцуя в тот вечер в городе, я чувствовала себя изувеченной. Однако, ночью, когда я снова увидела Ромео, я горела желанием: начать снова, особенно когда он нежно сказал мне, что моя боль пройдет, что я узнаю рай на земле, каковое пророчество вскоре и исполнилось..."

Рассказ Айседоры о ее путешествие в Грецию не менее замечателен.
Отправилась она туда опять почему-то со всей своей семьей, и вся семья оказалась вполне достойна Греции. Городок Каравассара онемел от изумления при виде каких-то паломников, вышедших из рыбачьей лодки, в экстазе павших на колени и целовавших землю, в то время как один из них, Раймонд, декламировал приветствие Греции на ее древнем языке. А на заре следующего дня городок быль свидетелем того, как эти паломники, - в которых он подозревал сумасшедших, - покинули его с лавровыми ветвями в руках, окружив повозку, в которой лежали их вещи. В прочих деревнях и городках они вели себя тоже вполне по-гречески: путь совершали, обнимаясь от восторга и все время танцуя. Прибыв в Афины, они тотчас направились к Парфенону, где экстаз их простерся до того, что они "не могли вымолвить ни слова". Этот экстаз заставил их принять решение даже навсегда остаться в Греции, образовать род "клана", одним из главных условий которого было безбрачие и поклонение греческим богам. А так как поклонение невозможно было без храма, и у Айседоры скопилась после ее триумфов в Европе некоторая сумма денег, решено было построить и храм, "в котором был-бы запечатлен след нашего гения". И начались поиски места для этого - хождение "по священной греческой земле" в пеплумах и в сандалиях, а затем совершилась и закладка храма - "на месте, называемом Копамос": в присутствии множества народа, "по древнему греческому обычаю", греческий священник в черном клобуке и черной вуали зарезал черного петуха и окропил его кровью первый камень, меж тем как четверо храмосоздателей танцевали на четырех линиях, обозначавших границы храма. "Клан" выработал себе затем очень строгие правила жизни: "приветствие восхода солнца криками радости и пляской", "размышление", питание только козьим молоком и овощами, старания возвратить окрестных жителей к древнему культу... На эту жизнь приезжал смотреть сам греческий король, хотя "клан" считал, что живет он "под владычеством иных царей - Агамемнона, Менелая и Приама". Плохо было только то, что постройка храма, да еще "из драгоценного паросского мрамора", дело было дорогое, хор греческих мальчишек, который набрал Раймонд, чтобы учить его древним антистрофам, надо было кормить... Кроме того, в Афинах была очередная "революция", Айседора опять танцевала что-то революционное... Обстоятельства вообще сложились так, что семья "прозрела, поняла, что не может все-таки быть древними греками", - и бежала в Вену.

В Россию Айседора попала впервые тоже непросто. Приехала на рассвете январского дня в Петербург, взяла извозчика, поехала - навстречу бесконечная погребальная процессия. Что такое? "Трупы рабочих, расстрелянных вчера перед Зимним Дворцом за то, что они, безоружные, пришли просить у Царя помощи в их нужде и хлеба для их жен и детей". Слезы полились из глаз Айседоры: "Если бы я не видела этого зрелища, вся моя последующая жизнь была бы иной!" Она дала себе торжественное обещание "посвятить все свои силы на служение народу и угнетенным". Обещание это не помешало ей, впрочем, придти в полный восторг на парадном спектакле в петербургской опере перед роскошью и богатством всего окружающего, красотой и туалетами женщин, обилием мехов и драгоценностей. В восторг привела ее и Москва:
- Свежий снежный воздух, русская пища и особенно икра бесследно вылечили меня от расслабленности, происходившей от моей предыдущей, чересчур духовной любви. Теперь все мое существо жаждало соединения с сильным мужчиной. Такого мужчину я видела в Станиславском".
С ним у нее однажды вечером произошло вот что: "Я обвила руки вокруг его мощной шеи и поцеловала его в губы. Когда же сделала попытку притянуть его поближе, он выпрямился и воскликнул: - А что же мы будем делать с ребенком? - С каким ребенком? - спросила я. - С нашим, конечно, - сказал он и бросился бежать прочь".

Известна вторая половина ее жизни. Двое ее детей (конечно, незаконных и некрещеных), утонули, свалились в Сену вместе с автомобилем, и она долго была близка к помешательству: скиталась с братом по Албании, потом вернулась в Париж, но жить там не могла, слишком близко Сена!" - уехала во Флоренцию, потом поселилась в Виареджио, в мрачной красной вилле в шестьдесят комнат, в кипарисовом лесу... Тут, по ее словам, те, кто встречали ее на прогулках, говорили про нее: "Трагическая Муза трагического Танца". Тут однажды на пустынном пляже явилась к ней ее утонувшая девочка, манившая ее к себе. Ей сделалось дурно. Придя же в себя, она увидела над собой какого-то молодого итальянца, спрашивающего, что с ней, не может ли он чем-нибудь помочь ей. Она быстро ответила: - "Да, да, спасите меня, спасите мою жизнь, мой рассудок, дайте мне ребенка!" - и итальянец исполнил ее желание.

Во время великой войны ее "всюду преследовало видение окровавленной Франции", и она танцевала "марсельезу" в красной шали и в Америке, и в Италии, и в Аргентине, и в Греции - в том восторге, который она "испытывала всегда, когда ей приходилось изображать восстание, мятеж". Из всех человеческих чувств ее, по ее признанию, больше всего опьяняли именно эти чувства. Недаром она с таким упоением танцевала и "славянский марш" в тот день, когда разнеслась по миру весть о русской революции. Недаром вышла замуж за русского "поэта-крестьянина" Есенина. Брак этот еще достаточно памятен всякому: сплошное пьянство, сплошная драка, - поэт бил "возродительницу древней Греции" и в Нью-Йорке, и в Париже, и в Москве.
Конец поэта был не лучше ее конца.