Андрей Можаев "К нам приехал зоопарк "

На светлой пасхальной неделе пустырь, что против церкви через шоссе, расцветился вдруг похожими на конфеты в броских обертках фургончиками, и сквозь младенческую зелень придорожных акаций зазывно заиграли под солнцем их жестяные бока, сплошь размалеванные фигурками зверей, клоунов, мячами, кеглями и прочим знакомым каждому с детства реквизитом.

            Ольга еще издали отметила их. Но сперва завернула в храм постоять недолго на службе. С недавних пор это у нее повелось: войти, затеплить свечку, постоять в углу за колонной, исподволь наблюдая за чувствами и осваивая новое пространство.

            Из церкви нужно было спешить по магазинам успеть захватить продукты подешевле, но она пустилась все же через шоссе, хотя слегка и коробило от неискусной аляповатости зрелища.

 

            Пустырь, где остановился зооцирк, еще на памяти многих был ухоженным совхозным полем. Да однажды его передали под застройку городу, а заодно упразднили и совхоз. Но план застройщиков не состоялся. Едва довершили прилегающие кварталы – возведение бесплатного жилья для народа свернули. Поле же задичало, утрамбовалось не хуже асфальта в сухую погоду. Правда, раз попробовало самовольно ожить…

            В одно из утр местных поразили наспех укрытые драным разлохмаченным полиэтиленом балаганы и предстала на погляд известная прежде лишь по телепередачам из зарубежья трущоба: природный черноголовый люд в долгополых одеждах, засаленных до вида старинных доспехов, да снующая меж костров чумазая детвора с удивленными глазищами человечков без будущего, - военные беженцы из бывшей Средней Азии. Вот такое неожиданное соседство получил на своей окраине последний благоустроенный микрорайон – бело-голубая мечта многих обывателей.

            Обыватель же поперву растерялся. Но уже скоро на пустырь, привычно, как в церковь, потянулись старушки: кто – с узелком муки из аварийных запасов, кто – с пачкой печенья; а кто-то и с ветхим кожушком. Да недолго простоял тот лагерь. Начальство распорядилось, и однажды пустырь так же внезапно вымер, вернул надлежащий вид, какой пустырю иметь и полагается. А смуглый гортанноголосый люд растворился поздней ноябрьской стынью в близко подступивших к домам лесистых далях, таких далях, куда осёдлым городским, отягощенным заботами о насущном, не добраться.

            Ольге надолго запал тогда в душу тот диковатый образ. И главное – запомнилось, как пришлось тупиться, минуя однажды трущобу. И надо бы людям помочь, да у самой – ничего лишнего. А еще, неловко от непривычно-унизительной мысли о подаянии. Так и миновала тогда. И с той поры всё чаще тупится, встречая прибывающую на улицах нужду. И гвоздем в сердце торчит какая-то без явной вины виноватость, навязанная невольным соучастием в распаде общей жизни. Как тут спастись? Оттого и стало ее тянуть чаще заворачивать в храм и хоть ненадолго забываться у икон - светлых окон души.

 

            Бродячий зооцирк представлений пока не открывал. Служители еще только растягивали неширокий потрепанный шатер шапито, еще только выстраивали надлежащим порядком фургоны, но на главной кассовой кабине уже висели расписание часов работы и цены. Ольга порадовалась. Любительницей цирка она не была, хотя пара ярких детских впечатлений сохранилась. Но и не более. Когда-то, видно, ребячьего веселья доставало даже без клоунов. Сегодня же цирк приходился ко двору из-за сына-трехлетки – поразвлечь да перебить влияние недобрых, грохочущих вроде пустых кастрюль мультиков, главной потехи детворы. А радовалась она всего лишь из-за невысоких цен на билеты. Эта вынужденная скупость тоже вошла уже в натуру вместе с той навязанной смутной виной.

 

            Так складывалась жизнь. Едва они с мужем завели семью, перемены в общей жизни, такие сперва желанные, обернулись распадом. Молодые потеряли в заработке и возможности роста, но свой научный институт ради прибытков или найма заграницей не бросали – до последнего надеялись на государственный разум, против которого сперва митинговали, и опасались остаться вне школы, без цели и самоуважения. А затем родилась дочка с тяжелой наследственной болезнью. К привычной скудости быта добавились безвылазная тоска больниц, разорительные поиски лекарств, случайные приработки - то дворницкие, то грузчицкие. Когда же попытки медицины переломить болезнь сменились простым поддержанием жизни, они узнали, что значит в замкнутых стенах дожидаться у детской кроватки неизбежного. Правда, оставалась еще несообразная для них, как насмешка, возможность лечения за границей. Но где им, неудачникам, добыть таких денег? Даже их однокомнатная квартира далеко того не стоила, а больше ничем особенным они не владели. В том отчаянии Ольга могла бы, наверное, и на улицу выйти побираться, реши это их беду, или и вовсе собой торговать. Но к счастью, у этой домашней, ничем не приметной женщины с округло-спокойными движеньями и манерами хватало смысла сознавать: скорее она сдохнет, чем наберет в сжатый срок нужную сумму! Да и промысел такой временным не бывает – потянет человека к полному вырождению.

            Вот в том-то до предела натянутом ожидании Ольга впервые на памяти завернула в церковь. Завернула, ни на что особо не надеясь. Разве, чуть-чуть обреченность отступит?.. В полутьме после службы поделилась немногословно с сердобольным священником. Тот

первым делом вызнал, крещен ли ребенок, а затем долго разъяснял что-то о первородном грехе, Промысле и бессмертии. Но слова те Ольгу не взбадривали, проходили поверху, она вся оставалась в земном. Ее могла обнадежить лишь помощь предметная и немедленная, а такой не предвиделось. Наконец, батюшка подвел ее, как ребенка, за руку к большой, в рост, иконе:

            - Вот твоя святая. Помолись, поплачь.

Из тех наставлений она только и исполнила, что на сердце легло – взяла у матери денег и заказала девочке крещенье. Пришлось еще тогда машину для священника оплачивать до дому и обратно.

            Смерть дочки смирила Ольгу. Видимо, пережила это прежде самого исхода, когда беспомощная жизнь, часть твоих сил, боли и крови, твоей любви, истаивая, капля за каплей истощает тебя. А это значит – незачем пить, есть и двигаться и вообще топтать эту землю. Вот в  этом междувремении молчаливого отрицанья всякого смысла женщину и смиряло незамысловатое на общий взгляд раздумье, соотносимое отчего-то с той ее, в рост, иконой. Да, жизнь часто бывает жестокой, и тогда забывается, сколько минуло уже мучительных веков и поколений, а ведь любой человек принимает свое горе как самое наибольнейшее. Но все наши беды сила жизни побеждала и донесена до нас, чтобы перелиться в следующие поколения. Так, обдумывая раз за разом этот закон и обязанность, женщина копила силы и решалась начинать всё заново.

            А мужа ее та потеря сломила. Прежде внимательный, но несколько замкнутый, он лишь временами поддавался мрачному самокопанию. Теперь же погрузился в какое-то болезненное смакование беды полностью - раскапывал корни, переоценивал прожитое. В конце концов, извлёк расхожее: «Так, значит, и надо, раз жить не научились». Ольге не нравилась эта склонность к самоуничижению, поглощенность собой, когда самый близкий сострадалец и друг напрочь переставал замечать ее. Но хотелось надеяться – получится всё же семья. Здоровая воля не может не победить, и это уныние растворится в заботах и радостях о народившейся жизни. И неопытная Ольга  пыталась исцелять его слабовольную текучесть чисто по-женски: на откровенность не набивалась и в меру сил сохраняла уют. Но исцелить не сумела. Когда уже донашивала Вовку, муж сбежал. Бросил её, и без того дрожащую от страха, - унизительно, тайком. Оставил записку с приговором их будущему: появления другого больного ребенка не вынесет. И ни прощенья не просил, ни оправданий не подыскивал, сообразив, насколько это невозможно. Хотя, скорее, не счел ее способной понять: с каких-то пор мнил жену, в выгораживании собственной совести, нечуткой, горделивой. И вот, предав их мир, канул в поисках облегчённой жизни где-то в теснотах микрорайона, города, за пределами ее судьбы.

            А Вовка, наперекор всему, родился легко и совершенно здоровым. Даже диатез особо не донимал. Не проявлялось нехороших отклонений и после. И вместе с мальчиком начинала жить наново его мать. Она выстояла, но усохла теперь вдвое, и прежняя одежда обвисала на ней, что облаченье на истовой монашенке. Вместо былой округлости, плавности пришла чужая какая-то угловатость, торопливая сбивчивость. Впрочем, внешность занимала ее немного. К чему? Всё главное, худо ли – бедно, уже состоялось. Она выстрадала надежду и должна растить человека. А растет он трудно. Сколько мнится повсюду опасностей! И какую нужно иметь волю, чтобы одной совмещать ласку со строгостью, быть последовательной и замечать собственные ошибки! И пусть сын растет хоть и небогатым – вырос бы отзывчивым и нелживым. А чтобы прошлое не могло помешать, она решила вычеркнуть его из памяти, избегать созвучных ему настроений.

Первым делом ограничила себя кругом сиюминутности, отдалилась от общих с мужем знакомых. Те же немногие, еще с юности, задушевные подруги, раз за разом натыкаясь на скованность, часто беспокоить ее стеснялись, лишь изредка завозили для мальчика подержанные вещички, прикупленные книжки или игрушки. Но Ольга и тогда принимала их холодно. Конечно, она нуждалась во всем и была им благодарна. Да развилась досадная мнительность, будто вынуждена жить взаймы у людей, а отплачивать пока нечем. Но пуще всего боялась, как бы не накрыла беспечальных глазок сына тень побирушничества и несчастья. И не встретить бы ей тогда снова тот взгляд человечка без будущего. А тут сын стал еще такие вопросы задавать:

            - Мам, а это кто нам подарил? А это кто принес?

            Ко всему, Ольга обострившемся на разную напасть чутьем угадывала: нынешнее сочувствие бедности, не испившейся или уже озолотившейся нищете-промыслу, а скудости с претензией на равное достоинство человека, вот-вот может смениться характерным для такого устройства общества раздражением и даже презрением. Но вопреки всему надеялась еще прожить по старинке – ровно и тихо. Ведь она очутилась далеко не в худшем положении среди многих. Имеет жильё, кое-что на пропитание. Скоро зачислят на работу – после декретного обязаны пока по закону восстановить. Тогда и на детский сад можно будет наскрести. На худой конец, если в институте совсем свернут разработки, придется переехать к матери, а квартиру сдавать внаём. Переселяться, правда, не радует, хотя и без материнской помощи уже сейчас не прожить. Но так донимают мамины всхлипы да вздохи! Такой уж она человек: слишком впечатляется плохим, в людях привыкла подозревать негодное и всегда ожидает худшего. Потому-то Ольга, при всех для себя неудобствах, придерживала мать на расстоянии. Ничего, как-нибудь выживем… А чтоб не слишком унывать, она старалась иногда устраивать праздники. И зооцирк появился как раз вовремя.

 

            Праздника не бывает без ожиданий. Поэтому Ольга еще с вечера нарассказывала сыну разных красивостей о цирке – так хочется передать лучшее из своего детства! – а утром всё оттягивала поход. Заодно постаралась выудить из этого ещё и воспитательную пользу. Сперва заставила вести себя за столом по всей форме приличий, осилить полную миску каши. Затем – поучить буквы. А дальше села подшивать его единственную выходную, на вырост, одёжку. И перемудрила со своим оттягиванием – он ждал, ждал и заигрался. Игра вышла странноватая: Вовка будто ездил на грузовике в магазин-кухню, привозил много чего-то вкусного и потчевал маму. Та благодарила, приучала отвечать «пожалуйста». А когда вздумала узнать, чем сынок потчует, оказалось – вином. Ольга озадачилась, и игре наступил конец. Она задумчиво засмотрелась в высокое окошко своего свободно взмахивающего над грузными кирпичами девятиэтажек дома-башни, что  выстроился на самой границе города и лесистых далей, тех далей, где всё одушевленное, как и в жизни, скоро исчезает из глаз, растворяется, оставляя по себе неизбежную память.

 

            Первой уличной радостью их праздника стало мороженое. Она следила, чтоб увлеченный лакомством сын не споткнулся, не заляпался и слизывал пристойно. И сама осторожничала: держала брикет кончиками пальцев на отлёте – всё же надела под плащ бережёный свой костюмчик, что мать на тридцатилетие дарила. Пускай сынок запоминает ее нарядной… От доброго настроя к Ольге даже плавность, сходная с прежней, вернулась. Так и выступали они, точно забредшие на асфальт утица с утенком, до самого цирка.

            Дальше, по задуманной программе, нужно купить воздушный шар. Но у балаганов оказалось почему-то пусто: ни зазывал, ни торговли, ни посетителей. Только из-за откинутого полога шапито густо несло гарью – это завершился аттракцион с ездой на мотоцикле по дощатой стене. Ольга обошла шатер подальше и у самых фургонов, составленных в плотное каре, увидала таки первых людей: служитель прокатывал на пони мальчишку. Она заплатила, и вскоре счастливый Вовка тоже поплыл верхом на смирной лохматой лошадке. Круг показался маленьким, он не накатался – ведь всё у него в жизни случалось пока впервые – и ей пришлось силой отрывать его от понурой коняги.

            В кассе было прохладно. Зверями не пахло, и брезгливая Ольга свободно перевела дух. Перед ними долго никто не заходил. Кассир – молоденькая женщина с короткой стрижкой, в джинсах и потертом дорожном свитере – глубоко зачиталась книгой. Почувствовала посетителей, лишь когда те вплотную придвинулись. Взглянула: совсем не по-кассирски – приморённо и растерянно, как бы «из дальних странствий воротясь». А мальчику по-домашнему просто, естественно улыбнулась. Задушевностью она напомнила Ольге юную актрису из старого милого фильма «Когда деревья были большими» - приятно, что такие лица еще встречаются. Даже поболтать о чем-нибудь захотелось. Но тут, пока Ольга брала билеты, случилось замешательство. Вовка углядел за спиной кассирши полку с безделушками, призами лотереи, и заканючил у матери «чего-нибудь». А мать, не зная цены, непроизвольно напряглась, как напрягалась при встречах с нищими или с пузатыми медными кружками, назойливо поблескивающими на самых видных местах в церкви. Жаль было тратиться. Вдруг, не выиграют? Придется опять раскошеливаться – без приза от Вовки не отделаешься. В этой проклятой мелочности она совсем упустила: лотерея-то- счастливая, беспроигрышная! Женщина разгадала ее напряженность. Так же просто, как перед тем улыбалась, успокоила:

            - У нас всё очень недорого.

Ольга постаралась не выдать смущения и в лотерею сыграла. Но праздничный настрой от такой мелочи поугас. Зато Вовка остался доволен – ему перепала дешевенькая ручка-четырехцветка из серой пластмассы. Он тут же попробовал выклянчить что-нибудь еще, но мать уже с полным правом повела его во внутренний двор.

            А там праздник вовсе оставил ее. Не было никаких клоунов, жонглеров, ничего – одни тесно набитые зверьем клетки-фургоны со снятыми стенками. Обычный зоопарк на колесах, но звери всё старые, больные. И тоскующие по манежу, аплодисментам, по той жизни, что стала для них единственно настоящей и необходимой.

            Посреди двора выгуливали слониху. Заморенная переездами, она тяжко переминалась, довольно жмурилась и косила умным глазом на служителя, длинным скребком сдирающего с нее лохмотья сухой кожи. По ногам со сбитыми коленями до самых лопаток часто бежала дрожь, но и такое довольство не прибавляло бодрости вялому

животному.

            Еще печальней смотрелись зарешеченные сидельцы. Медведи – бурый и два белогрудых – лежали, тупо уставясь в пространство, едва не друг на дружке. А волки, те даже не маялись, а как-то испуганно посверкивали зрачками. Ну, и остальные прочие – в таком же виде: изнуренные, шерсть войлочная, без блеска, хотя вычесана прилежно. И притом, все куда-то в одну сторону выжидательно глазеют и явно отдыхают на вольном воздухе и нежарком солнце.

            Но все же больней и жалостней всех выглядели обезьяны. Оттого, что ли, что на людей смахивают и пуще других чахнут без простора? Их, лысеющих от старости, набили в фургон целых семь: по паре шимпанзе, макак и гамадрилов и мартышку. От елозанья по тряскому дощатому полу на задах и ляжках у многих открылись целые гирлянды ран. Впрочем, нельзя сказать, чтоб за ними не ухаживали – видны  следы леченья, и в клетке чистенько.

            От этого зрелища звериной скорби Ольгу забрала обида. Припуталось и мелкая мстительность. Она даже лицом ожесточела – кругом обман! Да еще за их же деньги! Понятно, почему посетителей нет, кроме дур вроде нее! Бедным по дешевке – одни отходы. Да еще расстройство лишнее, напоминание ненужное о переломанной нашей жизни вместо хоть какого-то отвлечения! Лучше бы в кино дурацкое сходить! И как теперь Вовку отсюда вытаскивать? Он мальчик возбудимый. Придется как-то отвлекать…

            Ей удавалось забалтывать его до самого обезьянника. Но у той проклятой клетки струпья сразу же поразили мальчика. Личико его вытянулось, и он часто заморгал. Посыпались на Ольгу досадные «отчего да почему». Пришлось объясняться, успокаивать скорым их выздоровлением.

            С невольными этими объяснениями ей пришлось отстраниться от своей обиды. И она вдруг начала постигать то скрытое за нарядными стенками главное, чего до сих пор не ухватывала…

            - Ну, Дэсюшка? Загрустила? Скоро, скоро Таня придет, - сбила Ольгу с мыслей обходящая клетки уборщица. Ручьем разжурчалась, поглаживая прильнувшую к решетке мартышку: - Проголодались, бедные. Старость – не радость, - это уже Ольге смущенно-улыбчиво уточнила.

Ей на вид было под пятьдесят. В линялом сатиновом халате и белой, затянутой под затылком косынке, с размочаленной от воды щеткой, представала она явно надорванной жизнью, тщедушной, а обращалась так ласково, что Ольга вгляделась в нее пристально, как правду выпытывала.

            - Мамочка! Давай обезьянкам что-то дадим? Они кушать хотят! – совсем расчувствовался Вовка.

            - Дадим, сыночка, обязательно дадим. Только не сейчас. У нас же нет с собой ничего. Вот возьмем дома что-нибудь и дадим, - и она, пользуясь предлогом, повлекла сына к выходу.

 

            Поздним вечером, когда мальчик давно спал, а дела были переделаны и надо бы ложиться, Ольга всё сидела на кухне, подпершись ладонью, и не хотела освободиться от дневных впечатлений. Тренированная  науками мысль полностью одолела, наконец, обыденщину. И как она сразу не сообразила со зверями? Списали стариков с довольствия в цирках всё по той же навязанной нищете. Потешили когда-то публику на славу, а одряхлели – так и подыхайте с  голоду. Вот уж кому безысходней всех и кто не имеет никакой возможности выжить в людских безумствах, потому что лишен постоянной

потребности взаимопомощи. Хорошо, еще находятся среди тех цирковых добровольцы-бродяги и, выбрав такой старинный способ спасения без выклянчивания от избытков и паясничанья, отрываются от домов и катят себе сквозь равнодушие и злость, вроде той, какую она в себе открыла. Опираясь на скудеющую людскую отзывчивость, ухаживают за зверьем, а те отрабатывают своими сбитыми боками прокорм и себе, и своим друзьям.

Конечно, найдутся в публике такие, кто назовет это жалкой сентиментальностью и даже углядит в ней прикрытие привычных уже наживы и жестокости. Но какие уж там нажива и жестокость, она сама видела! А может, действительно, гуманней всю эту бессловесность умертвить, как ежедневно миллионами умертвляют животных ради нужд и потребностей человечества, и никто о том не печалится? Но все же, разве не достойней, когда среди рассудительного человечьего племени находятся еще беспокойные чудаки, кому противен любой распад, кто в ущерб своему интересу непрактично берется выхаживать самое безнадежное и, казалось бы, ненужное и кто привязан не ко внешнему, а к сути жизни и готов как чуткий врач следить за токами этого существа, в сопротивлении смерти утверждать назначение человека и будить сострадание?

            Ольга расплакалась. Впервые за долгое время плакала не от тоски саможаления. Острая боязнь новой беды, потери последнего почти подвела ее к границе бесчувствия. И оттого вдвойне совестно и больно за дневные расхожие настроения, за свою огрубелость и замкнутость. Окажись она поотзывчивей – догадалась бы какую-нибудь корку прихватить. Ведь к зверям шла, с ребенком! Сколько б ему радости перепало ту же мартышку угостить! Или, может, ручку бы ту в кассе догадалась оставить незаметно от Вовки. Он еще маленький, без нее поживет. А им бы – хоть капелька экономии… Ее вдохновила эта возможность. Потянуло непременно исполнить. Даже утра невмочь стало дожидаться! Похожее чувство только в детстве случалось: под Новый год, день рождения или еще какой-то праздник с ожиданием подарков, чудесных походов и всеобщей доброты.

            Ольга, воодушевленная, перешла в комнату. Вовка спал, смешно оттопырив губу и неплотно смежив веки, будто за матерью хитро следил. Она улыбнулась, склонилась этому будущему оправданию своей жизни. Состоится ли? Должно, обязано состояться. Как он заморгал сегодня! Сердечко чистое. И такие переживания тоже нужны. Как узнать полноту и цену жизни, не постигнув и печали, и радости? Вот еще бы меру узнать этого соединения, чтоб человека не перекашивало – ведь именно этим детям заново утверждать изрядно растерянное старшим поколением достоинство жизни.

            На тумбочке у кровати Ольга нашла, что искала – ставшую такой дорогой копеечную, еще советского производства, ручку. Но оказалось – Вовка успел ее сломать. Придется выдумать что-то другое. Отступаться от возникшего чувства не хотелось.

 

            На следующий день, дождавшись матери, она отправилась по магазинам таким путем, чтоб под конец оказаться у фургонов. Придумать ничего не придумала, а просто решила купить билеты, просто так. Народу к ним ходит мало – пусть хоть чуть-чуть выручки прибавится. Отделила от денег на продукты две зеленые лопухастые бумажки и зачем-то крепко зажала в кулаке. Её сентиментальный порыв не свернулся при свете дня вроде ночного цветка, и оттого Ольга не задерживалась у прилавков и не сравнивала цены, а стремилась, заминая сапожками новую поросль пробивной полыни, скорей на пустырь, к людям, с которыми тайно пережила сродство души.

            Но опоздала Ольга – словно чуяла, зачем спешить. Пустырь оказался гол. Зооцирк неурочно откочевал: не уплатили местным властям очередной дани, и с вечера приказано было убираться. Они покидали город на восходе. Тронулись при мутно-красном заспанном солнце, а вытягивались на простор, когда оно просияло жаром, играло и купалось в студеной синеве, предсказывая добрую весну.