Михаил Блехман. Старшая сестра

На этот раз она была одна. Сидела на берегу реки под ивой или осиной... Или под клёном. Нет, разумеется, это была не ива, потому что листья падали– падали и лежали повсюду, сыгранными игральными картами, рубашками кверху. В той их истории какая-то была дамой, какая-то десяткой, тузом или валетом – кому это теперь известно или хотелось бы знать? Просто ветер время от времени срывал их с деревьев и бросал на берег и в воду – когда порыв был особенно сильным.

Она сидела одна на берегу под деревом и читала всё ту же книгу, а я старался понять - о чём? Мне не было видно. Я достал часы из жилетного кармана, они показывали, что сейчас самая рань.

Кроме неё, на берегу ещё пока никого не было, только я, но ведь я не считаюсь. Свою плоскую коричневую шляпку с белым цветком она положила на траву, рядом с палочкой, точнее палкой - по-моему, крокетной клюшкой. Я знал бы наверняка, если бы когда-нибудь играл в крокет. При отсутствии личного опыта всегда приходится довольствоваться догадками.

Так всё-таки это была осина? Лучше, я думаю, липа или каштан, или берёза, только бы не тополь – тогда вся книга у неё была бы в пуху. Мы улыбнулись. Нет, она была занята - читала и не улыбалась, ведь из нас двоих не считаюсь именно я?

Надо же такое придумать – липа или каштан, - разве они вырастут на берегу реки? За ними, я думаю, нужен уход, а здесь ухаживать почти некому. Сюда хочется прийти в самую рань, сесть на траву под осиной или под берёзой или под клёном, посмотреть на воду, ещё не украшенную несметными солнечными зайчиками, положить рядом коричневую шляпку с белым цветком и, кажется, крокетную клюшку, и раскрыть незаканчивающуюся книгу. А я буду догадываться, что же в ней написано.

Я снова, как каждый раз, опасался, что вдруг она не заметит меня, но она улыбнулась, потом - не исключено - подмигнула мне и сказала:

- Привет!

Я не удивился, хотя удивиться не мешало бы, но я понял это только потом, а сейчас совсем не удивился.

- Я знаю, чему ты не удивился, - догадалась она. – Тому, что я, наверно, забыла всё, чему нас учат и в школе, и дома? Совсем даже не забыла, к сожалению. Эти правила никак не забываются, сколько ни старайся. Главное правило - знаешь какое? Дама должна при виде мужчины потупить взор, сделать книксен и как следует засмущаться.

- Почему же ты не потупила и хотя бы немножко не засмущалась? – огорчился я в ответ. Она с удовольствием объяснила:

- Начнём с книксена. Сделать книксен сидя ничуть не проще, чем когда летишь вверх тормашками – помнишь?

- Ещё бы! – согласился я. Ещё бы мне не помнить.

- Идём дальше. Потуплять взор мне не хочется – мы ведь тысячу лет с тобой не виделись.

- Не преувеличивай, - неуклюже, но постепенно успокаиваясь, возразил я, прекрасно понимая, что тысяча лет и никогда – это фактически одно и то же. Она поняла, что я понял, и продолжала:

- Почему бы нам не насмотреться друг на друга? Что же касается смущения, то чтобы не смущать тебя, я не стану спрашивать, как должен поступить мужчина при виде засмущавшейся дамы: а вдруг ты забыл?

- А вот и не забыл! – радостно воскликнул я. – Правильно и своевременно воспитанный мужчина должен, как бы сильно дама ни засмущалась, засмущаться ещё сильнее и, с трудом сдерживая волнение, но не сдерживая восторга,  застенчиво улыбнуться засмущавшейся даме и сказать, что безумно смущён и безумно же счастлив её видеть.

- А ты безумно счастлив меня видеть? – перестав улыбаться, спросила она.

- Ещё бы мне не быть! – ответил я и угостил незасмущавшуюся даму пирожком. Как полагается, пирожок я вынул из маленькой стеклянной коробочки.

- Вот и хорошо, - с видимой благодарностью взяла она пирожок.

Смущаться и потуплять взор не понадобилось. Она знающе кивнула, надкусив и распробовав свой подарок:

- Смородиновый.

Я подтвердил:

- Жена испекла сегодня рано утром по вашему семейному рецепту.

Я сел рядом с ней и тоже посмотрел на воду. Река большая, с маленькими рукавчиками, как будто кто-то долго плакал – не исключено, что от радости, но только не исключено, - и ветер, как кулачок, размазал ручейки по щеке. Такая большая река, а я всё не вспомню, как она сегодня называется. Я бы вспомнил, но она называется всегда по-разному, уж я постарался. Последние слова я подумал с небезосновательной гордостью.

- Мне нравится, - сказала она, снова откусывая от пирожка, - что я говорю тебе «ты». Если бы я тебе говорила, как у нас принято, «вы», ты бы мог не понять, что я обращаюсь только к тебе. Впрочем, к кому же ещё я могу здесь обратиться в такую рань?

Она подумала, откусила ещё один кусочек и добавила:

- Да и кто знает, кто из нас старше...

- О грустном не будем! – перевёл я в шутку самую неприятную из тем. – Как тебе пирожок?

- Хочется облизать пальчики, - доела она подарок и смахнула крошку с полосатой юбки. - Но в твоём присутствии не буду, тем более после того, как я и так уже не сделала книксен и не засмущалась, потупив взор.

- Хорошего понемножку, - кивнул я. - Рад, что пирожок тебе понравился.

- Никто не умеет так испечь пирожок, как твоя жена, - откровенно сказала она.

- И никто не сможет съесть его с такой пользой, как вы, мои дорогие юные дамы, - ответил я комплиментом на комплимент. - С вашим-то опытом!

Мы рассмеялись. Она заложила в книге то место, на котором я её остановил, и мечтательно проговорила, глядя на прибегающие и тут же убегающие гребешки:

- Помнится, к пирожку прилагалась цветная открытка...

- Ты всё забыла, - укоризненно покачал я головой, одновременно пытаясь понять, как можно этой штукой сыграть в крокет, и вспомнить, как вообще играют в крокет, - если это действительно крокетная клюшка. – Был только пирожок, открытки не было. Удивляюсь, как человеку может быть мало пирожка?

- А вот и была! – торжествующе возразила она. – Красивая открытка с праздничным пожеланием: «Приятного аппетита!»

- Да нет же, открытка к такому пирожку не прилагается, потому что прилагать открытки к таким пирожкам не положено. На нём самом что-то обязательно написано, помнишь? Вспомни - настоятельная просьба к взявшему пирожок.

Она озабоченно взглянула на меня и на остаток пирожка, но всё равно не вспомнила, несмотря на исчерпывающую подсказку. Помолчала и спросила:

- А на моём было что-нибудь такое написано?

- Прежде чем набрасываться на пирожок, - совсем успокоившись, наставительно поднял я указательный палец, - нужно убедиться, нет ли на нём какой-нибудь важной надписи. Это правило поважнее книксена и даже потупления взора. Чему вас только учат в школе? Нас, помнится, учили намного полезнее. Да и сидели мы парами – мальчик с девочкой, а не так, как вы, - девочки почему-то напротив мальчиков. И играли вы на перемене отдельно: девочки в одном конце двора, мальчики – в другом.

- Правильно, - подтвердила она. – Чтобы мальчики ненароком не увидели наших нижних юбок.

Я пожал плечами:

- У наших девчонок не было никаких нижних юбок.

- Ну, вот! – воскликнула она так, как восклицали все дамы, которым полагалось делать книксен и смущаться. – Вы даже это будете знать! В наше время о таких интимных нюансах и речи быть не может!

Мне нечего было ей возразить, а она только погладила свою всё-таки крокетную клюшку, наконец-то напомнившую мне одного из тех фламинго, которыми приходится играть, когда под рукой не оказывается, я уверен, именно такой клюшки.

- По-моему, он не действует, - озабоченно проговорила она, положив руку себе на макушку.

- Ты забыла ещё одно правило, - я снова назидательно поднял палец, - от пирожка можно только поправиться, а уменьшиться никак нельзя.

- Думаешь, никак? – с надеждой спросила она и глубоко вздохнула. – А ведь бывает, что как-то же получается?..

Прежде чем ответить, я выпил из маленькой бутылочки свой любимый напиток – на вкус что-то среднее между вишнями, заварным кремом, ананасом, жареной индюшкой, ириской и булочкой с маслом.

- Вот видишь, - то ли грустно, то ли радостно ответил я, - на меня тоже не действует. Хочешь попробовать?

Она попробовала, приложила руку к макушке, подождала, чтобы начало действовать, но действовать, как я и ожидал, не начало. Она глубоко-преглубоко вздохнула:

- Я всё-таки надеялась, что на всю семью подействует одинаково. Раз на младшую сестру действует, то на старшую должно же и подавно... Что-то она сегодня задерживается.

Я снова достал часы из жилетного кармана, но теперь они даже не показали, какой сегодня год. А без года часы не отличить ни от минут, ни от секунд.

- Не волнуйся, без главной героини не начнут. Что они могут сами? Не зря же эти листья, когда опадают, не отличаются от надоевших сыгранных карт.

Она пристально посмотрела на меня и тихонько спросила, кажется, опасаясь ответа:

- А без меня?

Наконец-то я понял, что считаюсь! Но даже если бы почему-то не понял, всё равно ответил бы как на духу:

- Ясное дело, и без тебя тоже. Если кто-то сомневается – пусть сам попробует придумать, как бы это всё могло получиться без тебя. Я ему не завидую. Да и кто возьмётся передумать то, что уже давным-давно придумано?

Она смахнула кленовый или берёзовый лист, сыгранной картой упавший на её полосатую юбку, и благодарно улыбнулась мне, хотя, если задуматься, то за что же тут благодарить? Я бы и рад всё это придумать, но, само собой разумеется, сильно опоздал.

Ещё один лист упал на траву, рядом с грибом. Она восхищённо потрогала грибную шляпку и лежащую рядом диковинную трубку, сегодня набитую, если знать в этом толк, лучшим заморским табаком.

- Неужели это тот самый? – спросила она, уже не боясь ответа.

- Один из них, - ответил я небрежно. – В отличие от трубок, эти грибы не отличить друг от друга, хотя встречаются они в самых различных местах. Но считается не место, а ты сам и ты сама. Там, где ты захочешь быть, гриб обязательно найдётся, и вообще всё обязательно будет так, как должно быть, то есть именно так, как ты захочешь.

Она потянулась, совсем успокоившись, посмотрела на речку, имя которой упорно не хотело запоминаться, и проговорила:

- Ты тоже считаешься.

- Думаешь? – на всякий случай переспросил я.

- Уверена и знаю! – махнула она своими русыми волосами. – Если бы не ты, многие никогда не узнали бы, как всё было на самом деле. Или даже подумали бы, что ничего и не было.

Я удовлетворённо кивнул и, наконец-то, удивился.

Солнце поднялось, речка сверкала бессчётными тысячами солнечных зайчиков и кроликов, и мы знали, что один из них вот-вот выбежит на берег, поправит белые перчатки, узнает, который час, и стремглав бросится к норке, чтобы не опоздать к давно известному нам событию чрезвычайной важности. Я заторопился:

- Не опоздать уйти – так же важно, как не опоздать прийти. Если начнут не без меня, а, наоборот, со мной, то кто же тогда расскажет, как всё было? И кто узнает, что всё было именно на самом деле?

Вместо ответа она всплеснула руками:

- Опять без шляпки! Ну, что за ребёнок такой непослушный! А мама с папой, как водится, будут ругать меня.

По тропинке от дома к нам бежала – вернее, летела – девочка в такой же полосатой юбке и с такими же русыми волосами. Только младше и, конечно, как всегда - без шляпки.

- Это судьба каждой старшей сестры, - заметил я. В воспитательных целях она надела свою коричневую шляпку с белым цветком и гордо поправила меня:

- Каждой замечательной старшей сестры. Нас, таких, немного.

С этими словами она открыла книгу там, где была закладка, и приготовилась сыграть одну из самых важных ролей во всей нашей истории – роль старшей сестры. И берёза – или клён – или осина – тоже приготовились. И река приготовилась - большая, с маленькими рукавчиками, как будто кто-то долго плакал – понятно же, что от радости, а ветер, как кулачок, размазал ручейки по щеке. У этой реки множество названий - уж я постарался.

Разумеется, теперь меня уже не было видно, но зато я понял, о чем написано в книге.

Сёстры сидели на берегу. Старшая читала эту свою незаканчивающуюся книгу, младшая заглянула туда и прочла название рассказа: «Старшая сестра».

 

Сёстры Алиса и Лорина Лидделл – фото Льюиса Кэрролла