Марк Ляндо. Мерцание света (эссе)

Марк Ляндо 

Мерцание света

О стихах Виктории Андреевой


   

Мне вдруг стало казаться да мне стало казаться

Что я только лишь гостья в этой странной стране…

                                                                                                                        Виктория Андреева

С чем мне связать стихи этой женщины с таким тонким иудейским, или итальянским лицом, появившейся на пороге моего дома в Томилино, в окружении своего мужа и сына лет 12 тому и так радостно удивившейся букетику незнакомых ей фрезий, которые моя жена подарила ей?… С чем же связались в моей памяти ее строки?

С прозрачными ли овидями Прованса? С терракотовыми их холмами?

С крылатыми ли пиниями генуэзских побережий? А может быть, с многоэтажными каменными призраками ночного Манхэттэна, или с забытыми людьми и Богом русскими церквями и деревнями - под нетопырями осенних туч?

            Вытолкнутые советским духовным прессом на Запад, лет за двадцать до нашей встречи, после эмигрантских мытарств, особенно нелегких для гуманитариев, преподавая и выпуская при этом литературно-философский журнал «Гнозис», встречаясь с последними могиканами русской эмиграции первых волн, но так и не вписавшись в контекст жизни «Американской          империи» – в « Этажи Гадеса» (Арк. Ровнер) - они вернулись в бурно изменяющуюся Россию 90-х.

 

Что же принесли с собой эти странники, казавшиеся нам уже немного иностранцами?

 

Виктория читала свои стихи, и они сразу поразили своей грациозной прихотливостью,.акварельной зыбкостью образов и картин. Скрипичностью звука и прозрачной печалью. «Монтеверди»… «Сон тверди» - переливались имена и названия.

 

лаванды терпкая печаль

сухая прелесть иммортелей

растрескавшиеся пленеры

прованса –

неба

сиреневая пастораль

 ( «Сон тверди»)

 

Нам с женою и сыном – «подмосковным коктебелам», поклонникам Макса Волошина, открытым душой Средиземноморью - все это было интимно близко:

 

ритмичное дыханье гор

их закругление туманно

явленье их отчасти странно

для жителя равнин и дол

их гобеленная печаль

плывет заплаканно и строго

 мечтательным подножьем Бога

в холодную как бездна даль

и в этом долгая услада

для вечереющего взгляда

 (« Пятна света»)

 

Ласкало слух и это:

 

Средь моря посреди земли

Средь неба,гор и Среди –

Земноморья

Сухой стрекочущий мотив

И ветер пряно теребит

Зеленые макушки лета

И речь французская стрижом

Стрижет опушки поднебесья

И эхо праздничным холмом

Сбегает в каменное буролесье

Сезанна…( «Сон тверди»)

 

 

Строчки являлись легко как жест руки. анжабманы, ассонансные, как бы необязательные созвучия вместо рифм, отзвуки французской речи - школа новых поэтик и в тоже время классическое целомудрие души, избегающий тяжких соблазнов постмодерна - все это привлекало.

 

….А вот я смотрю стихи юной Виктории, 60-х годов,когда казалось «все начиналось» в расселинах, представлявшихся вечными, льдов советской «Утопархии»: В Москве тогда закипали художественные течения, возникали литературно-философские кружки, поэты вырывались со стихами на площадь Маяковского: Зачем, Весна.в сонатах городов / Ты снова музыкой дождей и отражений/ Фигур и фонарей, -колен сближений/ и схлестов упоенья и тоски? - писал я тогда.

 

Читаю стихи Виктории из тогдашнего сборника «Нафталинный Пьеро»

 

 Мне – белый флаг надежд.

Мне – в поле сирый ветер,

Протянута рука из под полы

 Одежд

Мне – робкие стихи, неверные

Обеты

И зыбкие мечты передрассветных звезд

 

И, конечно, вспоминается страннический венок Макса Волошина:

 

В мирах любви – неверные кометы

Закрыт нам путь проверенных орбит…

 

 

Это странничество, бесприютность на земле, что в России, что на Западе - постоянный мотив лирики Виктории Андреевой.

А здесь - юная Виктория как бы роднится, с ушедшей тогда уже А. Ахматовой, может быть, уже видя себя в будущем Париже:

 

мир без тебя –

как это просто:

сырой и будний блеклый день

и на трамвайной остановке

поземкой мартовской метель

и снега черная каемка

и я, как ты, с парижской челкой

 «Нафталинный Пьеро»

 

А вот и московское детство, для каждого поэта детство «Ковш душевной глуби»:

 

 чулан в котором помнится когда-то

хранилось платье бабушки Агаты

и шопот музыки как нафталинный шорох

и вечное брюзжание часов

ах там ли здесь ли

 -vale

 - будь здоров

-         камин пред ним бумаги старой ворох

-         в углу затеи чёрных пауков

-         и занавеску ветер чуть колышет

-         и кто-то в кресле спит почти не дышит

-         не слышно в комнате ничьих шагов

-         лишь слабый и полузабытый

-         знакомый сс детства аромат духов

 

Но « Кружится волчок, кружится волчок!», Парки неумолимо прядут свою пряжу, ведут нити… Франция, Италия, Соединенные Штаты - труды, дни, разочарования,вечные тяготы быта…смены квартир, обстояний. Тесные эмигрантские мирки, друзья и враги... Но дух поэта не поддается.

Вот один из ярких лирических бросков – стихотворение «двоится линия холма» это внутреннее возрастание несмотря на громадные противодействующие силы социумов, толп, потоков оглупления в мире «глобальной деревни», враждебной - рвущейся к высям душе:

 

Двоится линия холма

Круги кольцуют атакуя

И центром мощного ствола

Упруго крону неба рву я

И каждой клеткой веткой я

Вверх рвусь извилисто минуя

Препоны тлена и огня

Макушкой острою ликуя

Я- дуб восставший на дыбы

Пятою землю попирая

Корявые мои листы

Непрошеные гости рая…

Извилистую сеть плетя

По небу я ползу ветвями

И солнце – вечное дитя

Играет синими лучами

(«Сон тверди»)

 

Города, океаны, страны потоки карусели людей, судеб. Чужие стены потолки, пейзажи …за окнами - чужая жизнь:

 

три птицы сбившись

Вкруг заемного уюта

Три горьких пленника

Безралостной судьбы

Мы стены слушаем

Мы вдумываемся в сны

Разгадываем

Криптограммы звука

Чтоб века этого оскал безумный

Означить в назидание другим

 ( «Рамо порхающая муза»)

 

И еще одно стихотворение о жизни за океаном:

 

в Нью-Йорке мы живем втроем

прохладный звонкий водоем

и в окнах плавает река

задумчивые берега

и облака по дну ползут

размеренно как ход минут

и неба светлая рука

задумчива и глубока

она спускается в наш дом

когда мы в нем сидим втроем

она выводит облака

задумчиво из глубока

она задумывает сны

которые всегда грустны

деревья тычутся в наш сон

как рыбы в звонкий водоем

деревья плавают во сне

и листья плачутся в окне

 

и деревянною клюкой

стучится дерево в наш дом –

в прохладный звонкий водоем

 

 (Из неопубликованного)

 

Затем Виктория с семьей уже в России, в круговерти со- бытия с нашей жизнью и с неустройством быта, и снова бесконечная редакторская, переводческая работа иногда стихи, редкие выступления но все же здесь родной язык и хоть замороченные, очумелые но свои, российские, иногда и склоняющие к певучей строке ухо - человеки …Москва

 

Приведем отрывок одной из поэтических вершин Виктории, маленькой поэмы «Монтеверди» - это вечный средиземноморский миф о любви – миф об Орфее и Эвридике. Он весь звучит как бы старинной музыкой, ее дальней прелестью:

 

ах! надежды позади

ах! Печали впереди

зыбок этой жизни сон

горек этот миг

терпкость ветра

нежность дня

тихая улыбка далей

окрыленные печалью

высота и глубина…

 

Эвридику ждет Орфей

Отпусти нас царь теней!

 

Сон любовью освящен

Солнцем тихим всходит он!

 

Ах! Печали позади

Ах! Надежды впереди

С тенью нежной Эвридики

Словно гибкой повиликой

 

Прочь от вод холодной Леты

Двое бродят в пятнах света

Свет ликует и поет

Эвридике светлым эхом

Песни звонкие прядет…

 ( «Монтеверди»)

 

Виктории уже нет с нами. Царь теней забрал ее. Но светлое эхо напева ее строк здесь… Пятна света среди морей тьмы прошлого и идущего века. И этот «Сон тверди» (название сборника ее стихов) казалось, непробудный – освещен тихим светом ее глаз. И освящен любовью.

 

Поэт всегда – странник. Он – трепетно здесь, но всегда больше «За» …за холмами, за горами в мирах Несбывшегося (А.Грин)

 

 И хочется закончить эти краткие заметки летящими стихами Виктории, столь созвучными лучшим напевам русской поэзии:

 

 Когда мы станем снегами

И солнце взойдет над снегами

Нездешними берегами

Над нами пройдут облака

И вспыхнет сиреневым блеском

Холодным и зябким блеском

Повторится в них заря

Зеленый и желтый и белый

По небу пройдут несмело

Повиснут над светом белым

Летучие два крыла

 ( Нафталинный Пьеро)

 

 

И еще - эта нежная краска из ее стихов:

 

мерцанье озера

зеркальные глубины

расходится в воде

сиреневая пыль

рябь розовой воды

застенчиво старинной

как перламутр Моне

как омуты минут

 ( там же)