 |
|
|
Марк Ляндо Мерцание света О стихах Виктории Андреевой |
|
Мне вдруг стало казаться да мне стало казаться Что я только лишь гостья в этой странной стране… Виктория Андреева С чем мне связать стихи этой женщины с таким тонким иудейским, или итальянским лицом, появившейся на пороге моего дома в Томилино, в окружении своего мужа и сына лет 12 тому и так радостно удивившейся букетику незнакомых ей фрезий, которые моя жена подарила ей?… С чем же связались в моей памяти ее строки? С прозрачными ли овидями Прованса? С терракотовыми их холмами? С крылатыми ли пиниями генуэзских побережий? А может быть, с многоэтажными каменными призраками ночного Манхэттэна, или с забытыми людьми и Богом русскими церквями и деревнями - под нетопырями осенних туч? Вытолкнутые советским духовным прессом на Запад, лет за двадцать до нашей встречи, после эмигрантских мытарств, особенно нелегких для гуманитариев, преподавая и выпуская при этом литературно-философский журнал «Гнозис», встречаясь с последними могиканами русской эмиграции первых волн, но так и не вписавшись в контекст жизни «Американской империи» – в « Этажи Гадеса» (Арк. Ровнер) - они вернулись в бурно изменяющуюся Россию 90-х.
Что же принесли с собой эти странники, казавшиеся нам уже немного иностранцами?
Виктория читала свои стихи, и они сразу поразили своей грациозной прихотливостью,.акварельной зыбкостью образов и картин. Скрипичностью звука и прозрачной печалью. «Монтеверди»… «Сон тверди» - переливались имена и названия.
лаванды терпкая печаль сухая прелесть иммортелей растрескавшиеся пленеры прованса – неба сиреневая пастораль ( «Сон тверди»)
Нам с женою и сыном – «подмосковным коктебелам», поклонникам Макса Волошина, открытым душой Средиземноморью - все это было интимно близко:
ритмичное дыханье гор их закругление туманно явленье их отчасти странно для жителя равнин и дол их гобеленная печаль плывет заплаканно и строго мечтательным подножьем Бога в холодную как бездна даль и в этом долгая услада для вечереющего взгляда (« Пятна света»)
Ласкало слух и это:
Средь моря посреди земли Средь неба,гор и Среди – Земноморья Сухой стрекочущий мотив И ветер пряно теребит Зеленые макушки лета И речь французская стрижом Стрижет опушки поднебесья И эхо праздничным холмом Сбегает в каменное буролесье Сезанна…( «Сон тверди»)
Строчки являлись легко как жест руки. анжабманы, ассонансные, как бы необязательные созвучия вместо рифм, отзвуки французской речи - школа новых поэтик и в тоже время классическое целомудрие души, избегающий тяжких соблазнов постмодерна - все это привлекало.
….А вот я смотрю стихи юной Виктории, 60-х годов,когда казалось «все начиналось» в расселинах, представлявшихся вечными, льдов советской «Утопархии»: В Москве тогда закипали художественные течения, возникали литературно-философские кружки, поэты вырывались со стихами на площадь Маяковского: Зачем, Весна.в сонатах городов / Ты снова музыкой дождей и отражений/ Фигур и фонарей, -колен сближений/ и схлестов упоенья и тоски? - писал я тогда.
Читаю стихи Виктории из тогдашнего сборника «Нафталинный Пьеро»
Мне – белый флаг надежд. Мне – в поле сирый ветер, Протянута рука из под полы Одежд Мне – робкие стихи, неверные Обеты И зыбкие мечты передрассветных звезд
И, конечно, вспоминается страннический венок Макса Волошина:
В мирах любви – неверные кометы Закрыт нам путь проверенных орбит…
Это странничество, бесприютность на земле, что в России, что на Западе - постоянный мотив лирики Виктории Андреевой. А здесь - юная Виктория как бы роднится, с ушедшей тогда уже А. Ахматовой, может быть, уже видя себя в будущем Париже:
…мир без тебя – как это просто: сырой и будний блеклый день и на трамвайной остановке поземкой мартовской метель и снега черная каемка и я, как ты, с парижской челкой «Нафталинный Пьеро»
А вот и московское детство, для каждого поэта детство «Ковш душевной глуби»:
чулан в котором помнится когда-то хранилось платье бабушки Агаты и шопот музыки как нафталинный шорох и вечное брюзжание часов ах там ли здесь ли -vale - будь здоров - камин пред ним бумаги старой ворох - в углу затеи чёрных пауков - и занавеску ветер чуть колышет - и кто-то в кресле спит почти не дышит - не слышно в комнате ничьих шагов - лишь слабый и полузабытый - знакомый сс детства аромат духов
Но « Кружится волчок, кружится волчок!», Парки неумолимо прядут свою пряжу, ведут нити… Франция, Италия, Соединенные Штаты - труды, дни, разочарования,вечные тяготы быта…смены квартир, обстояний. Тесные эмигрантские мирки, друзья и враги... Но дух поэта не поддается. Вот один из ярких лирических бросков – стихотворение «двоится линия холма» это внутреннее возрастание несмотря на громадные противодействующие силы социумов, толп, потоков оглупления в мире «глобальной деревни», враждебной - рвущейся к высям душе:
Двоится линия холма Круги кольцуют атакуя И центром мощного ствола Упруго крону неба рву я И каждой клеткой веткой я Вверх рвусь извилисто минуя Препоны тлена и огня Макушкой острою ликуя Я- дуб восставший на дыбы Пятою землю попирая Корявые мои листы Непрошеные гости рая… Извилистую сеть плетя По небу я ползу ветвями И солнце – вечное дитя Играет синими лучами («Сон тверди»)
Города, океаны, страны потоки карусели людей, судеб. Чужие стены потолки, пейзажи …за окнами - чужая жизнь:
три птицы сбившись Вкруг заемного уюта Три горьких пленника Безралостной судьбы Мы стены слушаем Мы вдумываемся в сны Разгадываем Криптограммы звука Чтоб века этого оскал безумный Означить в назидание другим ( «Рамо порхающая муза»)
И еще одно стихотворение о жизни за океаном:
в Нью-Йорке мы живем втроем прохладный звонкий водоем и в окнах плавает река задумчивые берега и облака по дну ползут размеренно как ход минут и неба светлая рука задумчива и глубока она спускается в наш дом когда мы в нем сидим втроем она выводит облака задумчиво из глубока она задумывает сны которые всегда грустны деревья тычутся в наш сон как рыбы в звонкий водоем деревья плавают во сне и листья плачутся в окне
и деревянною клюкой стучится дерево в наш дом – в прохладный звонкий водоем
(Из неопубликованного)
Затем Виктория с семьей уже в России, в круговерти со- бытия с нашей жизнью и с неустройством быта, и снова бесконечная редакторская, переводческая работа иногда стихи, редкие выступления но все же здесь родной язык и хоть замороченные, очумелые но свои, российские, иногда и склоняющие к певучей строке ухо - человеки …Москва
Приведем отрывок одной из поэтических вершин Виктории, маленькой поэмы «Монтеверди» - это вечный средиземноморский миф о любви – миф об Орфее и Эвридике. Он весь звучит как бы старинной музыкой, ее дальней прелестью:
…ах! надежды позади ах! Печали впереди зыбок этой жизни сон горек этот миг терпкость ветра нежность дня тихая улыбка далей окрыленные печалью высота и глубина…
Эвридику ждет Орфей Отпусти нас царь теней!
Сон любовью освящен Солнцем тихим всходит он!
Ах! Печали позади Ах! Надежды впереди С тенью нежной Эвридики Словно гибкой повиликой
Прочь от вод холодной Леты Двое бродят в пятнах света Свет ликует и поет Эвридике светлым эхом Песни звонкие прядет… ( «Монтеверди»)
Виктории уже нет с нами. Царь теней забрал ее. Но светлое эхо напева ее строк здесь… Пятна света среди морей тьмы прошлого и идущего века. И этот «Сон тверди» (название сборника ее стихов) казалось, непробудный – освещен тихим светом ее глаз. И освящен любовью.
Поэт всегда – странник. Он – трепетно здесь, но всегда больше «За» …за холмами, за горами в мирах Несбывшегося (А.Грин)
И хочется закончить эти краткие заметки летящими стихами Виктории, столь созвучными лучшим напевам русской поэзии:
Когда мы станем снегами И солнце взойдет над снегами Нездешними берегами Над нами пройдут облака И вспыхнет сиреневым блеском Холодным и зябким блеском Повторится в них заря Зеленый и желтый и белый По небу пройдут несмело Повиснут над светом белым Летучие два крыла ( Нафталинный Пьеро)
И еще - эта нежная краска из ее стихов:
мерцанье озера зеркальные глубины расходится в воде сиреневая пыль рябь розовой воды застенчиво старинной как перламутр Моне как омуты минут
( там же)
|
 |