Игорь Кораблев. Остров

Центр wellfitness обучение фитнес тренеров aalomaster.ru.
  

От ослепительно белого снега на глазах выступали слезы…

Белая пустыня: поля, леса, занесенные снегом, вдали - утонувшие в сугробах одинокие избы. Двумя мертвыми великанами  возвышались в поле припорошенные остовы пары комбайнов. Вереница мертвых, с бойницами пустых черных окон  хозпостроек -  элеваторов, гаражей, хранилищ, ржавых и перекошенных…

Катерина, укутанная в тулуп да бабьи платки, шла на лыжах со свежесрубленной елкой, привязанной к санкам, на ветках, вперемешку с капканами лежали заячьи тушки.

Послышался звук выстрела…

Из-за угла стоявшего на отшибе покосившегося барака с хохотом выскочили два ребенка, Сашка-Чирика да Настя; в руках Сашки еще дымилась «берданка»; за ними, матерясь на чем свет стоит, семенила бабка Маркеловна с простреленным ведром, из которого ручьями вытекала вода…

«ОРЛЕНОК»

Районная школа-интернат №8.

…арской области. Красногвардейского, ордена трудового Красного Знамени, имени… –

висела над дверьми обшарпанная табличка.

 …Сашка с Настей спрятались от сквернословившей где-то Маркеловны с другой стороны дома: они проползли между сугробом, за которым начинался скользкий крутой обрыв к озеру, покрытому льдом, и деревянной пристройкой. Смеясь, Настя  грызла отломанную с карниза сосульку.

- Ну? Теперь поцелуешь? – Сашка вытянул губы трубочкой. – За ведро.

- Подумаю.

- Опять обманула! Смешно же было, дура!  А жениться на мне будешь?

- Подумаю. Кусь-кусь,  -  Ввернула Настька  в рот  Сашки сосульку.

Из-за угла вдруг выскочила Марина, директор интерната – полная  женщина с болезненно одутловатым лицом - в наброшенной поверх платья телогрейке. Следом – Катерина. Поскальзываясь, они семенили так комично, что Сашка не удержался и в шутку  бабахнул из ружья в крышу над их головами, так что женщин засыпало градом сбитых сосулек.

- Ты что же творишь, – подбежав, вырвала Марина ружье и  дала подзатыльник, –  сукин сын, т-твою мать!..

Сашка вдруг перестал смеяться, злобно оскалившись, сжал кулаки. Он чуть не бросился на Марину, но Катерина удержала его.

- Марина… -  кинула она с упреком.

- Что «Марина»?!  Опять, что ли, матушку его всуе помянула?! – Она обернулась к Сашке. - Ах, дура я непедагогичная…

- Марина!

- Идите вы… Извиняться перед ним еще не хватало! Нежный ка…

Договорить она не успела. Сашка толкнул ее в спину, и Марина стремительно покатилась по крутому ледяному обрыву вниз к озеру.

- А-а-а! Убью!… А-а-а! Шкуру… а-а-а!  спущу!.. А-а-а! – голосила она.

И пулей влетела в неглубокую прорубь, из которой сквернословившая по сию пору Маркеловна новым ведром брала воду. Обе оказались в воде.

Катерина залепила Сашке подзатыльник и, смеясь, заторопилась вниз…

 

Через полчаса Марина с Катериной уже парились в баньке. Елка c заячьими тушками, прислоненная к полоке, постоянно падала на женщин. Катерина орудовала веником.

- Чего ты елку-то сюда вперла, сова?  Подбавь жару… - нежилась Марина. - Хорошо… Чуть не заморжевал нас со старухой гад этот… Ой, ой, колется что-то твой веник … Вот увидишь, испортит стихоплет праздник.

- Не устала? И с этими “сукин сын”, “твою мать” и прочее – ты бы…

- Разумничалась... Ты здесь сколько? А я всю жизнь! Да, устала! И от шуточек Чирикиных устала!.. И от… Ой! Да не колись ты!

 - Дуреет  парень со скуки.  Над тобой подшутить да Настена-невеста…

- Почему надо мной-то, профессор? А остальные?  Они же – нормальные.

- Во-первых, ты, когда злишься… не дрыгай, не дрыгай копытом, что ты ерзаешь!..  у тебя глаза из орбит – очень смешно. А остальные… То-то и оно – ненормальные они.  «Доходяги», было такое слово. Рефлексы…     

- Опять умничаешь. Да он просто измывается надо мной, чтобы я его выгнала. К маме. К какой маме?! Батюшка его - пьянь - матуху его – воровку - кончил, вот и весь сказ.  Давно бы уже избавилась…  А куда, черт возьми? Нас вообще не существует… “Орленок”!.. В области… - Марина сплюнула, -  какая-то вычеркнула нас от греха подальше… И самой никуда не деться… Ой, колется! Ой! Вождь краснокожих, мать… О-ой! Да что с веником-то? Бритва, просто!

Вырвав веник, Марина распотрошила его. Березовый веник оказался полон  колючих еловых веток. Катерина засмеялась.

- И когда он только все успевает? – загрохотала Марина. – Что это дымит-то?

Печка вдруг задымила, и баньку  заволокло. Задыхаясь, женщины рванули кто в чем был  наружу.

- Нормальный?! Это кто тут нормальный?! – завопила  Марина, когда женщины увидели, что труба печки накрыта сверху тряпкой, а с крыши спрыгнул  Сашка-Чирика, – Ты слышишь меня, пацанье? Попробуй мне, как обычно, испортить все! Убью тебя! Слышишь?  Не позволю!

Поодаль хихикала Настя…

 

 За окнами выла метель. 

Катерина с раздутой от флюса щекой и чем-то тяжелым в руках, завернутым в покрывало, тихо прошла по коридору мимо кухни. В темноте виднелись тени двух-трех ребятишек, скребущих ложками по стенкам большой кастрюли, и слышалось упоенное чавканье. Четыре заячьих шкурки, натянутые на каркас,  висели над печкой…

Катерина повернула за угол, огляделась: коридор, упиравшийся в сени,  был пуст. Постучала, и дверь класса, запертая изнутри на ключ, приоткрылась…

В классе с покосившимися и подмазанными известкой стенами уже стояла елка, на которой висели бумажные и стеклянные колотые игрушки: космонавты да звездочки. Парты, помнящие еще строителей первых пятилеток, были сдвинуты в угол. По партам ходила тощенькая коза с отломанным рогом. Отгоняя ее,  старательно бубнившая Маркеловна: «Елочка-метелочка в праздник к нам пришла…» -  мыла пол; Марина, укутанная в  вязаный платок, из которого во все стороны вылезали рваные шерстяные нити, впустила товарку и вновь заперла дверь.

- Не заметили? Конец бы празднику…

Марина влезла на табурет и продолжила вешать на елку конфеты - шоколадные, в красивых глянцевых упаковках…

- Жив? – спросила она, когда Катерина, поохивая от мучавшей ее зубной боли, вытащила из покрывала телевизор.

- А что ему, коптилке… Если  так – только по праздникам – еще  лет на сто…

Марина  повесила на ветку очередную конфету.

- 15 ртов – 15 шоколаду. Тьфу и растереть, а полкошелька своего в области… Ой, дура я дура, лучше б мешок круп вместо этого… - Она  выдернула из платка рваную нить.

Катерина настроила телевизор.

- Они же конфет  сто лет  не видели. Только по телеопиуму…

- Все беды детдомовские – от информации.   Подержи-ка гирлянду… - Марина вздохнула: - Меня, молодуха, глядя на это шоколадное изобилие, волнует психическое здоровье наших блокадников.

- Психическое?

- Психическое. Случиться завтра с ними буйное умопомешательство от одного только вида шоколада  – нас и посадят - за предумышленный садизм и зверство.

- А за их желудочно-кишечное, старая,  ты почему  не волнуешься?

За запертой дверью послышался шорох, и в замочной скважине, как на мгновенье показалось Марине, замаячил чей-то  глаз и скрылся…

В этот момент на экране рекламный  упитанный мальчик с друзьями, обожравшийся новогодних сладостей, в целях сохранения белизны своих крепких юных зубов почистил их “Бленд-а-медом”, закусил детским “Орбитом”, и вновь приступил к безопасному поеданию тортов и конфет…

 - Я, молодуха, не волнуюсь за их детский кариес от переедания сладкого, - сказала Марина.

«Вы все реже и реже будете покупать продукты, потому что в вашем холодильнике…» 

Перепугав козу, воспитательницы захохотали.  На календаре было: «30 декабря».

 

Настька и Сашка, щека к щеке,  восторженно уставились в замочную скважину. Говорили шепотом. Чуть дыша.

- Воровать не буду.

- Сам с собой тогда и целуйся.

Сашка, облаченный в тренировочный костюмчик «Олимпиада 80», отвесил пару подзатыльников запоздавшим ко сну малышам, у одного из них выдернул изо рта корку черствого хлеба.

«Отдай, отдай!» – запричитал мальчуган. 

Сашка ввернул корку ему в рот с порчеными зубами, отвесил щелбан и вновь вперился в замочную скважину. 

- А опять, дура, не обманешь, как с ведром и баней?

Настю от нетерпения аж потряхивало.

- Трус… Заору сейчас…

 

- Хоть на тощей свинье Бориске  -  до областной больнички  15 верст… - Причитала Катерина,  держась за раздутую флюсом щеку.

            - Память отшибло? Бульон с прошлой недели – наш Борисик. Пятнадцать ротиков маленьких, и те не заметили его меж зубьев… Вечная ему память.

- Вечная память. Ой-й-й… Сколько морозца-то  за окном?  19?  Ой-й… пойду, девки, дурну башку в сугроб всуну – потом оттаю… лет  через сто… К тому времени и телефон обещали и…

-  И электрификацию всей сраны.

- Сраны? А где буква «Т»?

- Нету в этом слове буквы «Т» - сплюнула Марина.

Выключив свет, они вышли, закрыв дверь на ключ. И тут же в конце коридора мелькнула чья-то юркая тень:  Марина увидела  физиономию Сашки-Чирики, хихикнувшего ей из-за угла…

В конце длинного полутемного коридора чуть дымила печь-мазанка, встроенная в коридорную стену у двери в спальню, разделив собой спальню надвое: кроватки для мальчиков у печи слева, кроватки для девочек – справа. На батареях центрального отопления, холодных и мертвых с десяток лет, висели праздничные гирлянды и гроздья лука. Сновала ребятня. В жалких валеночках, рейтузиках, свитерках. Девочки разучивали хороводы, мальчики им мешали…

Из спальни уже доносился голос Сашки, развлекавшего детишек чтением стишков:

«…играть в футбол твоею можно рожей!»…

Взрыв детского смеха.  

Схватив Сашку за шиворот, Марина рванула его в сторону.

- Я видела, что это ты… - зашипела она, - Попробуй у меня только!.. Слышишь, попробуй только испортить, змееныш!..  Убью! Предупреждаю… Молчать об этом!..

- А у вас ниточка на плече, из платка,  Марина Сергеевна…

Марина дернула нить вниз, и нить, прицепленная Сашкой на прищепку сзади к подолу юбки Марины,  потащила и задрала юбку до самой спины. И Марина явила детишкам свои шерстяные, в заплатах, рейтузы.

Лицо Марины сделалось серым. Сашка вырвался и юркнул под одеяло…

- А Дед Мороз и Снегурочка завтра будут? – раздавались из-под одеял голоса.

- И Дед Мороз со Снегуркой.  Спать, спать! Завтра навеселитесь.

- И подарки?

- И они. Завтра-завтра… - Выключив свет, Марина хлопнула дверью. - Спать живо!

По лестнице вверх на второй этаж виднелась дверь в учительскую с расписанием уроков. В нее три уставшие женщины и вошли. Коза юркнула следом.

 

Они еще не успели скрыться,  как  у запертой классной комнаты уже стояла Настя, жадно приникшая к замочной скважине. Девочку  притягивали развешенные на елке конфеты. Она опалила Сашку таким презрительным взглядом, что он не выдержал и  рванул в  сени.

Дернул входную дверь: заперта. Пододвинул к окну ведро-писсуар и, используя его, как подставку,  влез на подоконник. Открыл форточку, поморщился, когда снежный вихрь брызнул ему в лицо, и, чертыхаясь, вылез на улицу…

Метель разыгралась. По колени проваливаясь в сугробах, Сашка  обежал дом и влез на карниз окна классной комнаты. Лезвие перочинного ножа просунул в щель форточки, оттянул щеколду и шустро влез внутрь…

 

 В темноте классной комнаты, чуть освещенной  утонувшими в метели звездами, он осмотрелся и прильнул  к запертой двери.

- Ты там?

- Ага, - донесся   шепоток Насти, и в замочной скважине показался ее глаз…

 От звезд золотилась елка. В углу, на небольшом табурете, покрытом ватой, как  снегом, стояла  фигурка Деда Мороза. У учительского стола лежала шуба Деда Мороза, переделанная из тулупа. Красной она была из-за нашитого ситца - то ли от старого сарафана, то ли от оконных занавесей. Как настоящая.

- Ух ты! – Восторженно влез в нее  Сашка и пересчитал на елке конфеты. – Раз, два, три, четыре…. 13, 14, 15… Ух ты!

Открыл ящик стола, в котором, среди прочей канцелярской мелочи,  обнаружил ножницы  и пять новых хлопушек. Хохотнул, и, стянув с себя шубу, занялся очередной проказой…

Ножницами он проковырял дырочку в меховом воротнике шубы, затем - под широким воротником со стороны спины незаметно прикрепил парой скрепок одну из хлопушек, а веревочку, соединенную в хлопушке с картонным капсюлем, выудил через дырочку в воротнике наружу, так что она оказалась висящей на груди шубы-тулупа…

- Ну, скоро ты?

- Хо-олодно! – донеслись вдруг со стороны коридора жалобные крики детишек.

- Настька!  печку-то… печку!… Полешко брось!

В ответ – молчание. И глаз в замочной скважине.

- Чего зыришь! Полешку брось, дура! – чуть не заорал Сашка. – Услышат же!

 За дверью уже стоял многоголосный визг да возня: коридор наполнялся детишками.

- Кто там? Кто там? Ой, Дедушка Мороз! Дай, дай посмотреть! И мне!

- Эй, вы! - в испуге шипел Сашка в наброшенной на плечи шубе Деда Мороза. - Ну-ка, по койкам, собаки бешенные! 

- И мне!.. Дедушка Мороз! Ой! Ой! Ой! Конфетки!

- Всех убью! Не шумите, собаки! Какой «Мороз», это я  - Чирика! Настька, дура, заткни их!

- Конфету не съела – целовать не буду! – донеслось капризное.

- Подавись ты своими поцелуйчиками, дура! Я старый добрый Дед Мороз, и я не люблю шума, поэтому заткнитесь! - шипел в скважину Сашка. Но дети только захлопали от радости в ладоши. Сашка окончательно перепугался и кинулся к форточке…

- А-а-а! Дедушка Мороз уходит!

- Тихо, ё…прст!… Я старый добрый Дед Мороз… И как только вы перестанете вопить, падлы, я… я  принесу вам подарок!

Тут же наступила долгожданная тишина.

Сашка рванул к елке. Вывернул из стола ящик с хлопушками, нашел ножницы. И одну за одной  начал срезать с пушистых веток   конфеты, аккуратно их разворачивая: обертки направо, конфеты налево…

- Хрен вам заметите… Фантики, ха-ха,  назад сейчас повешу, как и было… А потом докажи, попробуй… Выкручусь…  

Нетерпеливый шум за дверью усиливался…

Сашка неслышно матерился. Но, возвращая ножницы в ящик, не смог и в этот раз удержаться от проказы. Он торопливо снял с табурета с ватой Деда Мороза, перевернул табурет, из оставшихся четырех хлопушек высыпал серпантин, нашел в ящике пластилин и аккуратно стал ножиком вытаскивать из распотрошенной им хлопушки картонный капсюль с ниточкой, которую он, впрочем, тут же отрезал…

 

В учительской женщины шили новогодние наряды: Катерина – Снегурочкин, Маркеловна – крылышек ангелочка. И  шапочки да короны на головы детишкам. Стояла на столе полупустая бутылка мутного самогона. Из закуски – пару картофелин.

От сквозняка хлопала дверь. Марина, в нацепленной бороде Деда Мороза, подбросив в «буржуйку» полешко, приплясывала.

- Последнее.  Потом – вниз. Печка - холодная. А я - слепая. Не направить, буквально, кончик  в отверстие… Не вдеть.

Нервно она отложила нитку с иголкой в сторону и принялась чистить «берданку».

- Помер старый Митрич - и ты, старая, забыла этот направлятельный механизм, - засмеялась Катерина, прикрывая ладонью раздутую флюсом щеку.

- Хомяк ты, а не Снегурка. Что это за шум снизу, а?

-  Ветер... Чирика поможет... вденет!

- Веселый малец …- кивнула Маркеловна, осушая стакан.

- Шкода, мать его…

- Марина… Опять ты…

- Что? Травмированный? А у нас все они – травмированные: матухами да батухами – ворьем да блядьем. На то мы Родине и нужны. Или наоборот – не нужны… - Марина подняла стакан. - Ну что, красатуленьки, за Новое Счастье в Новом Нетравмированном? Эх, медведя бы завтра на охоте… до весны бы не подохли…

 

…Шум за дверью становился просто невыносимым, и, спешно закончив, Сашка вернул на табурет вату и Деда Мороза и  кинулся к окну. Но, поняв, что не успеет, назад - к двери. Конфеты положил на пол, одну – для Насти – в карман, и, по-прежнему матерясь, принялся ножом отгибать привинченную к косяку планку замка. Пальцы, испачканные в шоколаде, скользили. Он облизал их…

Замок отлетел, дверь неожиданно растворилась, и Сашка, потеряв равновесие,  растянулся... на Марине, сбитой с ног распахнувшейся дверью. Детишек, попрятавшихся в спальнях,  в коридоре не было. Только опешившая Марина - с притороченной бородой Деда Мороза и парой дровишек, выпавших из ее рук…

 Ее взору предстали сначала Сашкины губы, измазанные шоколадом, его пальцы в шоколаде, затем -  фантики от конфет, разбросанные под елкой…

- А-а-а-а!.. Катери-ина! – не своим голосом заорала Марина.

Сашка  рванул  прочь. Марина  следом.

Влетая на лестницу, они сбили с ног Катерину, вышедшую на крики. Марина упала. Покатилась вниз.

- А-а-а! Убил!.. Падло! Убил!.. 

- От падлы слышу! –  огрызнулся Сашка.

И юркнул в медизолятор.

Среди голых кроваток, плакатов про дизентерию и коклюш и сиротливо висевшей на гвозде кружки Эсмарха гуляли курицы и бесхвостый петух. Медизолятор служил также зимним загоном для козы, которую нещадно пытался задоить какой-то крохотный ребятенок.

Марина схватила Сашку.

- Убью! Убью тебя, змееныш!

 И наверняка убила бы, если бы вдруг интернат  не потрясло Катеринино: «Горим! Мари-и-ина! Гори-и-им!»

Сашка  вырвался, швырнул в Марину сорванную с себя шубу Деда Мороза, пнул её ногой и тут же нырнул на улицу через мгновенно открытую им форточку, благополучно приземлившись со второго этажа в сугроб…

 

Когда перепуганная криками Катерины Марина влетела в коридор, ее взору предстало ужасное зрелище: полный хаос, в котором обезумевшая ребятня, в подштанниках, в тапочках, маечках, носилась из комнаты в спальни, из спален в сени с плитками шоколада в руках…

- Горим! Маруся, горим! Конфеты!.. - отчаянно кричала Катерина, тщетно стараясь поймать хоть одного. Из комнаты с елкой еще выскакивали детишки с  шоколадом.

- А-а-а-а! Горим! - также - в ужасе - закричала Марина, бросаясь к детям. - Стойте! Стойте! Нет! Нет! Это - на завтра! На завтра! Мать вашу!..

Но детишки проскальзывали между  рук. Шоколад таял в их жадных ротиках.

- Сто-о-я-я-ять!! - вдруг раскатисто заорала Марина, остановившись.

- Сто-о-оя-я-ять!! Не жра-а-ать! Сейчас!.. сейчас все будет! Сейчас! Катька, начинаем, зажигай елку!!!

 

На часах было 2 часа ночи. Настенный отрывной календарь показывал дату 30 декабря. В классной комнате, заполненной наспех парадно разодетыми ребятишками, шло празднование Нового Года. Хотя, было заметно, что оно не клеилось...

Детишки больше думали не о том, как водить хороводы, а о том, как бы вырвать у воспитательниц и друг у друга конфеты.

- Мое! Мое! Отдай! Отдай! А-а-а! – И с разбитыми в кровь носами и губами  вгрызались в конфеты, царапались…

Дед Мороз–Марина и Катерина, одетая Снегурочкой сбились с ног.

- Не ешьте! Не ешьте сейчас! -  умоляла Катерина, разнимая свалку да напяливая на некоторых "звездочки" и "снежинки". - Позже... Ко времени... Подождите... Начинаем,  Маркеловна, начинаем… Ну-ка дети взялись в круг… Итак, что это тут за счастливые ребятишки собрались меня встречать?  -  закривлялась она «Снегуркой».

Ребятишки просто не реагировали: голодные волки, у которых отняли свежее мясо. Зрелище было жалкое и, одновременно с тем,  –  жутковатое. Женщины  были в отчаянии.

- Маркеловна, Маркеловна,  подключайся…  А что нам прочитает мой маленький помощник? – Катерина тормошила неподвижно сидевшую на стуле с остекленевшими от самогона глазами старуху Маркеловну, одетую почему-то праздничным космонавтом – с красной звездой на шлеме и крылышками ангелочка, привязанными к спине. -  Ну? «Елочка-метелочка в праздник к нам пришла…»…. Ну? Ты приготовил, дружок,  поздрав…?

 Но та, вдребезги пьяная, свалилась на пол, храпнула, поднялась и снова села на стул, лишь тупо моргая да исходя на икоту. Обмотанная золотистым «дождиком» коза с шапочкой на однорогой башке сидела рядом.

Марина не выдержала…

- Думала, хоть хлопушками, фейерверк… Так вот… Гад! – Взбешенная, она хлопнула ящиком стола,  в котором лежали распотрошенные Сашкой хлопушки.

- А ну… хватит! Всем спокойно! За руки! За руки! - Нервы Марины сдавали, она кинулась к ребятне, развешивая подзатыльники и наводя порядок и тишину. – Тихо! Что за базар тут? Вы что? Куда ты, мать твою! Забыли где находитесь, сейчас быстро всех утихомирю! Молча-ать!

Дети в ужасе заревели.

-  Да ты что? Тише, тиш… - бросилась на помощь  к детям Снегурочка-Катерина.

- Отвали! Тихо! Что сказала!.. Для кого, черт вас всех подери, мы все это придумали, а?! Стоять, молчать! Распустились, мелочевка! Для кого? Для вас же! Испортить, что-ли?! Не потерпеть?!  Попадись мне только!..

Тяжелая рука Марины жестко и быстро наводила порядок. Дедморозовская борода сползла на бок, слетели варешки...

- Я тебе не… Озверела?.. –  отчаянно заступалась Катерина.

- Что-о?! Да кому ты это тут?!.. А пошла вон, неженка! К чертовой! Всю жизнь!… Тебе что, наплевать? Наплевать, да? А мне - нет! Слышишь, нет!

- Да ты же  их… Кому это уже нужно?!

-  Мне!!! Им!!! Тебе!!! Так, взялись за руки, и  -  хором…  Раз, два, три -  елочка гори…

За окном классной комнаты  мелькал Сашка. От гулкого завывания метели вокруг ему не было слышно ни слова из того, что происходило  внутри. Но было прекрасно видно елку и детишек, разряженных в праздничные костюмчики, Марину и Катерину – Снегурочку и Деда Мороза… Праздник! Новый Год!

- Ух, ты! – ахнул Сашка. -  Настька, Настька пусти! –  радостно заколотил он в окно, размахивая зажатой в кулаке шоколадкой. Но Настя не видела и не слышала его. 

- Ты посмотри, гад, что ты натворил! –   закричала Марина под общий детский вой.

- Пусти, я-то здесь причем?  Ну, пусти, пожалуйста! – старался влезть Сашка в форточку. - Ты чего, а? Я тоже хочу! Я же не для себя… Это… Спросите у…

 Но Марина, не заметив конфеты в его руках,  Сашку выпихнула.

- Предупреждала я тебя!.. Уйди с глаз моих, пока башку тебе не свер…

Сашка въехал Марине сосулькой в глаз. Та ахнула. И  закрыла перед его носом деревянные ставни. Пошла в сени, где сняла с вешалки ватничек с шапкой, и, когда Сашкина физиономия показалась в форточке окна сеней, выпихнула его наружу, швырнув тому вдогонку ватничек с шапкой и валенками.

- Падло. В мать свою – воровку-блядь!

И  заперла ставни…

- Третий год Митрича-покойника добрым словом вспоминаю…- Прикрывая ладонью разбитый глаз, Дед Мороз-Марина вернулась к выключателю в классную комнату. -  И умудрился же хитрый черт десять километров кабеля у Родины экспроприировать и втихоря на высоковольтку военную забросить, чтобы нам, сиротам,  свет провести… А ведь как приставился несправедливо - в тюрьме. А  так и не сказал им, куда кабель дел…

С красным от гнева лицом Марина вставила вилку от гирлянды в розетку, но елка не загорелась. Марина выругалась. Детишки ныли.

- Еще раз... Раз, два, три…  стоять всем!… елочка - гори!

Елка не включилась снова. Марина снова выругалась.

- А что нам тогда прочитает мой маленький помощник? «Елочка-метелочка в празд…»…

Густой храп пьяной Маркеловны-космонавта, развалившейся на полу у стула, был более чем красноречивым ответом.

Марина снова выругалась, нервно выдергивая из воротника шубы Деда Мороза клочки ворса.

- Не рви. Она нам еще на сто лет. – Пробурчала Катерина.

- Раз, два, три – елочка… - Марина машинально рванула за воротник шубы, раздался хлопок, и из-под воротника шубы Деда Мороза брызнул пламенем фейерверк.

- …гори-и-и!  А-а-а!.. -  Как факел, стала носиться Марина по темной комнате. Загорелась ее борода, парик. Огонь перекинулся на елку.

-  Гори-и-им!

Вспыхнули занавески. Обжигаясь, Катерина срывала их с окон. Горевшую елку  поволокла дымившаяся сама Марина: по коридору, в сени, в котором затлела одежда на вешалках, в дверь…

Но дверь, запертая на ключ, не открывалась. И лишь ведро, полное детской мочой, усмирило огонь…

- Дернула  я...  это… веревочку...  - в шоке бормотала Марина. Она сорвала шубу, вывернула воротник…

- Вот и первый пропавший патрон, - разглядела Катерина под воротником полусожженную хлопушку.  –  Ноги подкашиваются… Еще бы узнать, где остальные четыре… - И села на табуретку.

Тут же взрыв под стулом потряс комнату,  с воплем Катерина  грохнулась на пол. Детишки заголосили. Коза заорала. Маркеловна лишь всхрапнула…

Потеряв дар речи, Катерина смотрела на четыре ножки перевернутого табурета, к которым были прилеплены на пластилине четыре дымящиеся картонные гильзы от хлопушек…

Марина вдруг обречённо махнула рукой и отдала конфеты детям.

- А… Все равно уже… Конец празднику… маразмику…

И тут огромная коридорная печь вдруг стала дымить, и густой дым рванул в комнаты. У детей началась истерика. Задыхаясь, рыдая, они бросились кто куда. Марина рванула к окну. Вышибла ставни. В сенях Катерина уже открывала дверь…

Дым уходил. Но сквозняк раздул старые угли. Вновь в сенях загорелась елка. Ужас объял детишек. И, задыхаясь, дети и воспитательницы, схватившие за шкирку храпевшую во все горло Маркеловну и козу, бросились вон, на улицу, где, отплевываясь да откашливаясь, все увидели, как с крыши в сугроб спрыгнул Сашка, забивший ватничком печную трубу…

 

Из дома все еще валил дым. Дети испуганно плакали…

Черная от бешенства Марина носилась за Сашкой с полусгоревшей тлеющей ёлкой в руках…

- Убью! Убью! Убью! Все, все  изуродовал!  Все уничтожил, гад!

Ей было тяжело угнаться за ним. Марина упала, отбросила елку, швырнула в него поленом, снова вскочила на ноги, но в черной ночной метели потеряла его из виду. И вдруг - подле деревянной пристройки - внезапный толчок в спину опрокинул ее, и она полетела вниз…

У сугроба, за которым начинался скользкий крутой обрыв к озеру, стоял Сашка. Он смотрел, как Марина, страшно крича, покатилась по ледяному откосу, как она влетела в черную полынью. Как выбралась. Как  поползла наверх…

Когда Марина показалась на склоне, ее нельзя было узнать. С разбитым ледышкой глазом, с обожженной огнем правой щекой, с опаленными распущенными мокрыми волосами, в мокрой одежде, она  выглядела ужасающе…

- Ну, что ты, сукин сын, измываешься?

Марина не говорила – шипела. Они стояли друг против друга. Оба – пылая ненавистью. Марина  поднялась с колен и  вдруг начала раздеваться…

Она сбрасывала с себя мокрую одежду, швыряя ее Сашке под ноги…

- Марина! – в ужасе закричала Катерина. - Марина, ты что… одумайся! Ты же знаешь его…  Ты что же, не понимаешь, почему он так?! Мороз-то какой!..  Саша! Саша, домой, иди домой!..

- Сама она  - «блядь», - процедил Сашка.

- Отвали! – Марина оттолкнула Катерину. – Бегать, что ли, за ним?! Ворье!

- Да ведь не он же…

- Он! Все – он! – Марина кивнула на дым, выходивший из дома,  на хныкавших на морозе детишек.  - Ишь, гордые мы! И травмированные! Да бога ради! Забирай свое шмотье, чтобы завтра духу твоего здесь не было! Жарко нам!  Все изуродовал, все уничтожил и – гордые этим… Всё убил, теперь давай – добей  и меня!

Она уже разделась до сарафана.

- И кофточку… вот, видишь, платочек… Все - под ноги тебе… Носочки оставлю… И подштаннички, ладно? Да ты лицезрел их уже… Ничего, дружок, постоим… Кто кого пересилит, да? А ты что тут стоишь, дура, - дом закрой – вымерзнет! 

 

…Метель усиливалась, разнося по ночному мраку, поглотившему звезды,  далекий, щемящий сердце волчий вой…

Неподвижно они по-прежнему стояли друг против друга. Но Сашка, чей синий тренировочный костюмчик от снега стал белым, не чувствовал, казалось, стужи. Марина же от лютого холода  была близка к обмороку. Ее прежний пыл угас.

 - Ну, что смотришь?… - выдавила Марина,  стуча зубами…

Сашкин взгляд оставался прежним – безжалостным. Марина сдавала.

- Чирик… А, Чирик… Ты это… скажи, стишок новогодний выдумал мне с Катериной Михайловной?

Ответом Марине – молчание. Безжалостное.

Ошалевшая от мороза коза просительно бодалась то в Сашкину, то в Маринину ногу и жалобно блеяла…

Холодом Марине сводило жилы. И, словно не желая признавать свое поражение, она с трудом разжала рот:

 - Пойдем  домой, а?… Стишок твой почитаем, а?…

Сашкины глаза сузились:

 

Зачем тебе фигуры стройность?

Меня манишь ты толстой кожей.

Ты широка, как птичья вольность,

В твоих грудях повышенная дойность,

Играть в футбол твоею можно рожей!

 

Марина, женщина действительно полная с крупным, болезненно одутловатым лицом, взревела.  Скорченная от холода, она упала в снег и  поползла, пока не ухватила Сашку за ноги. Тот и не думал отскакивать. Они вцепились друг в друга. Слов разобрать было невозможно: оба чуть ли не грызли друг друга зубами.

У самой двери из разорванных в драке тренировочных брючек Сашки в снег выпала плитка шоколада, увидев которую Марина взвыла:

- Вот!!!.. Вот!!!.. Вот!!!..

Она сбила его телом поленицу, вдавила коленкой в сугроб, Сашка выкрутился и ударил Марину поленом по голове. Еще раз, еще. Марина охнула, закрыв разбитое в кровь лицо ладонями. И  вдруг, страшно закричав, бросилась в дом…

Дым в сенях почти рассеялся.

 - Что? что? что? - Кинулась Катерина к подруге, пронесшейся мимо нее с красным, в крови, лицом…

И, почуяв недоброе,  закрыла собою входную дверь. И вовремя: прямо на нее уже назад бежала Марина. С охотничьим ружьем в руках.

- Одумайся! Придурочная! Стой!

- Убью подонка! Убью подонка!

 Насмерть перепуганная малышня, только что успокоенная Катериной, вновь в ужасе  заголосила.

- Ты что творишь!  Не пущу!

Марина замахнулась на Катерину…

- Елочка… метелочка… в праздник нам пришла… - раздалось вдруг в сенях.  В сени, покачиваясь из стороны в сторону, вошла Маркеловна. И снова упала.

- Уйди, дура старая! – рявкнула на нее Марина. Маркеловна не слышала: по-прежнему вдребезги пьяная, она просто бубнила себе под нос, глядя на малышню:

- Елочка-метелочка… После войны, по зиме, вишь, рвотниками мы ее называли…  Всегда, каждой ночью, секретно накопаешь прошлогоднюю мерзлую картошку из мерзлой земли… А через полчаса всегда тошнило всех… Отрава ведь.  Рвотники. Мёрли некоторые… Но кушать так хотелось! И снова - ели, ели, ели…   Голодные, вишь,  года были… А поля-то - колхозные… Солдатиками окруженные, чтобы не крали… Убивали взрослых-то…  Вот родители, царство им, нас, детишек,  и посылали – мы крохотные, нас, мол,  и не заметют, да и солдат - не будет же он по детишкам стрелять…  А они, вишь,  стреляли  Тоже стреляли…  А что солдатику-то? Он бы может и рад, да у него свое начальство… А тогда с этим ох как строго было!.. Елочка-метелочка…

От услышанного Марина содрогнулась. Оглушенная, словно обухом, прогнавшим страшное наваждение, она посмотрела на ружье, зажатое в ее кулаке… огляделась…

Испуг и беспомощность были в ее глазах.

 

В сенях было тихо. Выла за закрытой дверью метель. Уронив голову, Марина сидела на скамье у двери…

Катерина отворила дверь. За дверью стоял Сашка. С тем же, непреклонным, злым взглядом. Катеринина рука легла на плечо подруги.

- Марина…

Глаза Марины и Сашки встретились. Первой их опустила Марина. Она ничего  не сказала, но было понятно: она просит прощения…

Сашка вошел, вытащил из кармана конфету, отдал Насте. Та потянулась поцеловать его, но он отвернулся.

В спальне Сашка взял  свое одеяло с подушкой и, ни на кого не глядя, ушел в медизолятор, куда уже пулей сиганула коза.

- Ты что туда, Саша? – удивилась Катерина.

Молча, он хлопнул дверью и, свернувшись на кровати калачиком, натянул на себя с головой одеяло…

Марину знобило, и ее дрожавшие плечи укрыл теплый тулуп. Вздрогнув, Марина качнула опущенной головой.

- Понимаешь… так хотелось… чтобы хоть один день в году…

- Марина…

- Да идите вы все…

- Елочка-метелочка… Ур-р-ра… - Снова оклемалась вдребезги пьяная Маркеловна. Выудив откуда-то хлопушку, она усиленно пыталась дернуть за веревочку. Не получалось.

Марина взяла хлопушку, рванула - веревочка  оторвалась. И вдруг хлопушка выплюнула сгусток конфетти Марине в лицо. Все в сенях испуганно замерли. Но многочасовое страшное напряжение, видимо, требовало  разрядки…

 Первой не выдержала Катерина. Глядя на обшарпанное лицо своей подруги, густо облепленное блесками, делавшими Марину похожей на сказочную ящерицу с бланшем под глазом, она начала смеяться. Следом  захихикала ребятня. За ними -  Марина.

- Дернула я… это… за веревочку… - смеялась Марина.

- А я-то, помнишь… на табуретке!..

В сенях стоял хохот. Ребятня, хихикая, упоенно зачавкала.

- Урра-а-а!  - икала в углу Маркеловна, засыпая…

 

Встреча Нового года. Календарного. Елки в классной комнате не было. Лишь следы недавнего хаоса, тщательно прибранные. Обычная убогая чистота. 14 часов, 31 декабря. “2007 год! Ура!” – висел над партами от руки написанный плакат.

Воспитательницы были хмуры. Марину, укутанную в пледы, в платки, с перевязанным горлом, с обмотанной шарфом головой, мелко знобило. Потрескавшимися губами она втягивала кипяток…

- 39, - просипела она, выудив из-под мышки градусник.

А вот детишки, вперившиеся в экран телевизора, уплетая мелкую вареную картошку с луком, веселились на славу. Сашки среди них не было.

 «Ну, душечка, что вы так переживаете? –  лыбился в телевизоре ведущий «Поля Чудес», одетый Дедом Морозом и  окруженный коробками с бытовой техникой,  - Новый Год же! От меня, щедрого Деда Мороза, вы, красавица, уедете с микроволновой печью, с утюгом, с видеомагнитофоном, с холодильником… А это мальчик ваш? Хороший мальчик. Хочешь, мальчик,  конфетку?»

- Убила бы… телегнусность эту… -  хрипнула на телевизор Марина…

 

Катерина с Мариной стучали в дверь изолятора, у которой сидела на корточках  Настя. В ее руках была целая шоколадная конфета.

- Давно жениха ждешь, Пенелопа? Откуда это?

- Чирикина. Я утром на елке нашла  - на улице. Не заметили вчера.

Марина толкнула запертую  дверь плечом.

- Замок замерз, что ли... Чирика, ты, что ли, опять, целовальник, шутишь? Настена с обещанными поцелуйчиками пришла! Отворяй, Новый Год на носу!

- Марин, слушай... - Катерина с недоверием ощупывала свою щеку. - Прошел... Совсем прошел...

- Кто у тебя прошел?

- Зуб. Так напугалась от этих взрывов Чирикиных,  и -  прошел...

- Отворяй, стоматолог! - Марина сильно толкнула, и дверь, закрытая Сашкой изнутри на засов,  открылась, засов сломался.  Мирно спала коза. Спали куры.

Сашка лежал в постели, закрывшись с головой одеялом. У постели – собранные в узел вещи: рубашка, брючки, майки с носочками.

- Лежит, гордец, молчит, веником притворяется, конфету свою не жрет, с Настей целоваться не хоч….  

Марина сдернула покрывало. Сашка – с красным лицом, покрытым испариной, с закрытыми глазами, задыхаясь, метался в бреду. Марина ахнула:

- Матерь божья... Да он же уже  отходит... Саша, Сашенька, очнись, Саша, ты меня слышишь?... Саша... Горячий какой! 

- Градусник, градусник... - засуетилась Маркеловна.

- Да какой градусник! Тут 40,  не меньше... Как же это?

Марина  стала носиться, как невменяемая…

- Врача, господи, врача!… Телефон! Где телефон?.. Да какой телефон!..  Что делать, Маркеловна, Катя? Лекарства… Господи,  ведь ничего же нет!.. Что же я наделала, сука старая, из-за этих конфет треклятых! Что делать, бабоньки?

- У нас из лекарств только  чеснок... В область только. В больницу…

- Так ведь это 15 верст! – ахнула Маркеловна. - По снегу. Без лошади. На своем хребту…

- К черту! – рубанула Марина. 

 Она схватила больного Сашку в охапку. И, покрывая его мокрое горячее лицо поцелуями: «Сашенька, Сашенька, сынок…»,  -  бросилась к входной двери.

 - Катерина - шубу!   Маркеловна - ты с детьми...

 - Маруся, Катя, одумайтесь! – взмолилась Маркеловна. - Ночь же скоро! Пурга! Ты – больная, и мальца не дотянете, и сами сгинете! Тут надо... Тут.. Авось...

- К черту!!!  К черту!!! Здесь шансов выжить вообще нет!!!

Уже у самого выхода Настя пыталась всунуть в Сашкину ручку его шоколадку. Но Сашкина ладонь висела как плеть, и шоколадка падала…

 

…Когда часы пробили полночь, и экран детдомовского телевизора озолотился брызгами столичных телефейерверков с телешампанским, а Большая Кремлевская Елка, окруженная красочными хороводами, зажглась цифрой «2007», начались телевизионные поздравления и музыкальные номера, а детдомовские детишки у телевизора, не выдержав, вновь набросились на последнюю шоколадку, тщетно защищаемую Настей, - в это самое время по бескрайней снежной ночной пустыне, освещенной бледными звездами, сквозь метель и сугробы, пробирались крестьянские сани с впряженными в них двумя женщинами. На санях, укутанный в теплую самодельную шубу-тулуп Деда Мороза, лежал Сашка. Он по-прежнему находился в беспамятстве…

- Заблудились… Маруся… заблудились…

- Ничего… ничего… Вырвемся… вырвемся…

 

Бескрайняя снежная пустыня, заносимая метелью…