К. Лазарева.Беличье колесо

И мысли, и дела Он знает наперед



Он сидит дома за столом, в руках конверт. Глаза затравлено смотрят в пространство, ничего не различая перед собой…

Странные люди эти парни. Они не видят дальше своего носа. Слышат только то, что им хочется. Им говоришь: «Отстань!», а они воспринимают это как шутку и ухаживают еще активней. А зачем это нужно мне? Оскар, давний приятель, говорит, что это НН - нравится нравиться, и от этого никуда не деться. Мужчина – приятель, это понятие виртуальное. Если ковырнуть чуть глубже, почти всегда обнаружится потенциальный поклонник, до поры до времени слабо верящий в свои возможности на данном фронте. Мне представляется, что для мужчины его отношение к женщине – это особый фронт со всем комплексом тактических и стратегических задач. Рекогносцировка, подготовка, концентрация сил, атака… Победа – блаженство и счастье до протрезвления. Поражение – свирепость и злоба, не нивелируемые никаким хмелем. Гляжу вокруг на все известные мне семьи – трудно найти примеры вечного горения. А может, это за пределами возможного? Возможного - в любом из миров.

На столе у окна стоит колесо. Белка перебирает лапками. Колесо крутится…

Бегаешь по цепочке ежедневных дел и кажется, что это естественная форма существования. Отрешаешься от быта и суеты, погружаешься, как сейчас говорят, в виртуальный мир, и нет необходимости цепляться за деньги, квартиру, машину, дачу. И вообще, за какие-либо атрибуты богатства или нищеты, здоровья или болезней. Возможности сознания и духа оказываются самодостаточны. Что реальней, телесное движение, без которого немыслимо земное существование, или существование мысленного и эмоционального бытия, подобное размышлению или сну? Суета сует – зачем это?

Все ритуалы с похоронами, кремацией - это как действия со старой одеждой, от которой уже освободился ее владелец. Пятна, потертости, фасон уже не соотносятся с их носителем. Как и недомогания, болезни, временные изменения. Все разом становится иным и создается своим восприятием: воспоминанием, видением, прозрением. Исчезает зеркальность восприятия и ощущение событийного ряда. Мы в прошлом зацикливались на определениях типа: материя это объективная реальность, данная нам в ощущениях. Нет, мысли создают восприятие. А как они реализуются – знать это не удел обычного индивидуума, как проблемы безусловных рефлексов и врожденных умений.

Где рай и где ад: на Земле или вне нее? Мысли позволяют отстраниться от нежеланного. А адские терзания тела даже невозможно представить при бестелесном существовании вне Земли. Англичане говорят, что истинность мысли не зависит от искренности ее произносящего. Правда или ложь, реальный или виртуальный мир, фантазия или реальность непознаваемого. Кажется, что все варианты почти равновесны, если мысли вызывают отклик, взаимопонимание. А если нет? Можно переключиться на другую волну.

Кажущийся земной век подходил к концу. Тогда я с этим не хотела и не могла примириться. Я приструнивала свое тело надеждой, но оно все чаще нуждалось в больничной койке вместо радостного застолья. Уже оказалось невозможным перемежать работу с болезнью. Работа всегда была большой частью жизни, общения. Но, кроме того, она порой оказывалась прикрытием некоторых тайн, почти неизбежно сопутствующих повседневной жизни. Свидетельства многого дорогого надежно укрывались в глубине ящиков рабочего стола. Частица души оставалась в этих, упакованных в рабочий стол, тайнах. Письма, сувениры, собственные стихи-песни к особым событиям любимых и любящих друзей, существующих за пределами домашнего круга, за пределами легальной семейной жизни. Я никогда не противопоставляла милые и даже серьезные увлечения моему дому, семье, хотя и совместить их было непросто. Это было как глубокий живительный вздох, как букет цветов, отпуск на море на фоне хлопотности бытовых забот и ежедневной работы. О большинстве встреч я могла бы рассказать дома, но при этом исчезал какой-то особый ласкающий аромат тайны, прекрасной недозволенности. И даже если это была милая прогулка по улицам с ласковыми полунамеками, – это должно было оставаться только между мной и ним. В полном виде я никому не готова была об этом сказать. Это я прочувствовала особенно сильно в те, долгие вечера, когда я надрывно перебирала потаенное - эти звездочки прошедших лет, которые имели даты, отмечали мгновения, но никогда не исчезали из моего бытия. И в те годы – оно могло быть реальным, бытовым, длящимся, а могло быть волнующим восприятием придуманной жизни. Выбросить – сохранить, порвать – оставить. Это, собственно, не конверты и письма, это - ячейки моего сердца.

Самое дорогое я не могла отдать на хранение никому. Дело здесь не в тайне, не в степени крамольности событий, это часть моей жизни. Я не могла оторвать это хотя бы территориально от себя. Принесла домой. А что, если сын или муж увидят это? Нет, они не будут смотреть мои бумаги, в этом я надежно убедилась более чем за четверть века. А ведь глупа эта «порядочность», если, положа руку на сердце, сопоставить ее с ограниченной порядочностью событий. Да и я порой не ограничивала себя подобными нормами. Но так уж повелось у нас в доме – «жена Цезаря вне подозрений». Могли быть обиды на невнимание, непредсказуемые обстоятельства провальных встреч, но всегда находились объяснения из принципа и позволительных пределов НН - «нравится нравиться». В этот момент, насколько позволяли силы, я была вся в этом пакете. В тяжелые минуты я порой готова была уничтожить следы былого. Но и на это не было сил, да и мне казалось, что вместе с этим отражением жизни уйдет сама жизнь.

Клетка с колесом. Белка перебирает лапками. Колесо крутится…, увлекая этой свободой неволи.

Женщине нужна свобода. Жизненно необходима свобода. Ритм повседневности не дает возможности чувствовать себя свободной. Для этого необходимо либо обильное свободно планируемое время или короткий миг, но насыщенный и насыщающий необыкновенным. В этот вакуум врываются увлечения. Далеко ведущие увлечения, - когда острота восприятия позволяет летать, позволяет влететь в мир прекрасного, мир прекрасного мгновения. Эти мгновения считаны и молниеподобны. Восторженно испепеляющие. В каждом случае это был магнетизм особой силы, захватывающий вихрь шарового магнитного поля, изолирующего от проникновения сигналов извне. Нет мужа, нет семьи, нет других людей и обстоятельств. Даже нет мамы. Все здесь, сейчас, в происходящем и в мгновенно возникающем ожидании следующего вихря. Не подлежит критике в момент пришествия. А потом… Что потом?

Сегодня я проникаю в те дни со стороны. Годы, украшенные мгновениями. А остальное время? Тогда казалось, что остальное все – тяжелый балласт, который необходимо сместить на обочину. Но так, чтобы все осталось так, как есть. Только бы не мешало восприятию вихря, несущего наполненность и радость.

Когда-то говорили, что приходит время все оценить по гамбургскому счету. Вряд ли. Жизнь это не совокупность сил, которые можно сопоставить с помощью объективных приборов. Жизнь это не совокупность товаров, которые можно сравнивать по реестру, купить или продать, можно поменять или выбросить. Нельзя сопоставить любовь к дому, к сыну, наконец, к мужу с силой влечения к обольстительному поклоннику. Гигантский импульс в исчезающе малый промежуток времени… Если взглянуть, переступив все стадии жизни, - это несоизмеримые понятия, несоизмеримые масштабы. Там – острота восприятия. Тут – острота неприятия. Сопутствующий им след во многом противоположен: увлечения оставляют ощущения восторга и радужного многоцветья. Здесь может промелькнуть тень. Повседневность оставляет печать однообразия, серости, неудовлетворенного поиска. Здесь - может промелькнуть солнце. При встречах с дорогим поклонником даже представить невозможно множественность ссор и выяснений отношений. При их возникновении путь к этим встречам с преодолением препятствий и тайнами становится неоправданным и прерывается. Проблемы отношений с домашними же наслаиваются, и после одних ссор приходит время следующего охлаждения (или следующего увлечения). Действующие лица однозначно ограничены и не изменяются, и скорей нужно чрезвычайное усилие для разрыва, чем для продолжения. Нужно ли сравнивать органную мессу с эстрадным концертом? Но в бытовой повседневности очень трудно согласовать неизбежность с манной небесной, неожиданно снизошедшей на заблудшую душу.

Стопки памятных конвертов, фотографий, страниц… Для моего сознания этот гербарий памяти, собственно, ничего не добавляет. Я вижу все, не касаясь конверта. Но все дорого, как часть тела, которую невозможно отторгнуть. Подарки судьбы, главные действующие лица…

Вадим. Русско-еврейский грузин, всегда воспринимающий себя Мужчиной, слова и желания которого непререкаемы. Русский по происхождению, еврей – по среде обитания, грузин - по месту жительства и самоутверждению. Сам тон его мягких слов с приятными грузинскими интонациями нежно ласкал. Давность знакомства и комплиментарный фон общения позволяли ему считать себя обладателем особых прав на меня. Моему мужу (как он терпел эти встречи?) он говорил: «Ты не обижайся. Я ее раньше узнал». Слава Богу, что у мужа не могло быть сомнений в условности этого права первенства.

Тобой восторгаются, тебя носят на руках. Ты вдыхаешь этот сногсшибательный аромат любви, трудно устоять. Спасительно переполняются легкие, ты взлетаешь. Ты паришь. Ну, как при этом выдохнуть этот эфир и опуститься на реальную землю?

Миша. Без лести предан, - говорили когда-то. Это в каждой строке, это в словах при встречах, это в наклоне головы и в повороте тела. «Кэцелэ, только со мной ты будешь счастлива. Я не вижу жизни без тебя. Я буду делать для тебя все, что захочешь. Я хочу быть твоей золотой рыбкой», - в потоке писем с Украины, где он жил. Из года в год, десятилетия. При приездах в Москву, согбенно улыбающийся и покорный, - в дождь и в снег - у работы, у метро, у подъезда дома, - везде, где мог быть шанс перехватить, встретить. Он знал других моих поклонников и готов был провожать меня на свидания. Только чтоб еще минуту быть рядом. Покорность порой бесит, а в другой момент чем-то влечет. Порой начинаешь думать, что в человеке всегда присутствует доля рабовладельца. Взмахнуть бичом, услышать лепет… По-барски проявить милость…

Конверт с лирическим музыкальным ключом – самый пухлый, самый долго пополняемый. Хорошо, когда тебя любят. Но еще прекрасней ощущение своей любви. В четырнадцать лет даже трудно сопоставить свое состояние с каким-либо словесным понятием. Но так уж повелось это ни с чем не сравнимое состояние то полета, то надрыва и безнадежности сопоставлять с затертым определением романов – любовь. Мне и сегодня даже мысленно страшно произнести это имя. Как бы поделиться своим чувством с кем-то другим. Тут я безграничная собственница. Просто ГА. Он редко баловал меня письмами. Большинство - конвертов с клочками бумаги, на которых написано по несколько слов. Он долго был в командировке в Париже и почти ежедневно опускал свои письма в почтовый ящик советского консульства, которое по своим каналам переправляло почту в Москву. Но почему в каждом из них был только клочок бумаги, осталось загадкой. Мера недоговоренности в его отношении всегда была мало объяснима. Особая веха - песня в незабываемую ночь дня его рождения и восемнадцатилетия знакомства. Острота появлялась или разбавлялась попутными дуновениями. Но вновь и вновь с юношеской пылкостью и верностью возвращалась на круги своя.

Конверт «Сеня». В этом человеке удивительно сочетались интеллигент при светском общении и Хозяин и властелин в домашней обстановке. Взгляд, прикосновение – все горит в тебе. Как маков цвет. Как же это могло угаснуть, остановиться? Новое весеннее поле. Пленяющий аромат молодых цветов… А может, следует относиться к себе строже и сказать резче: клин клином вышибают?

Сережа. Здесь нет конверта. Он был не похож ни на одного моего предыдущего знакомого. Простой, прокуренный, не прикидывающийся интеллигентом. Сильный и очень искренний. Если бы кто-либо сказал, что я буду захвачена таким поклонником, я бы плюнула ему в … лицо.

Последняя по времени радость, последняя по времени боль. Под его именем только один листок: «Самому дорогому зверю на свете! Сим торжественно объявляю, что очень люблю К., и с моей стороны не может быть и намека на измену. В этом Кот может быть уверен, как в самом себе. Твой С».

Вспомнилось другое письмо. При шутливой игре в первые месяцы замужества я заручилась от мужа схожей распиской под диктовку: «Моей госпоже. Обязуюсь любить свою госпожу, даже если она станет, как трехстворчатый шкаф» - проблема полноты с молодых лет была острой. По-видимому, я не очень изменилась за многие годы. Да, многое, похоже, оставалось без изменений, но, черт побери, действующие лица менялись.

После большой онкологической операции, которая у меня вызывала сомнения в необходимости, я попала на пару дней в гинекологическую больницу для небольшой операции. В такой ситуации, как известно, переждать нельзя. Для ослабленного болезнью организма это было недопустимо. Но случилось… Верность симпатий трудно не оценить. Здоровье уходит, ты превращаешься из задорной женщины в придаток больничной койки. А его глаза смотрят на тебя восторженно. Каждое прикосновение - радость. В словах - надежда. Так… Мне казалось, что я его растерзаю. Через пару дней после больницы звонит Сережа. Я была в комнате не одна, и поэтому быстро ворчливо свернула разговор. Уже повесив трубку, но, продолжая телефонную встречу, в сердцах выплюнула буквально вослед выходящему из комнаты мужу: «Представляешь, этот идиот припёрся в больницу с цветами!» Я готова была провалиться, просочиться через любое отверстие, лишь бы не услышать вопроса, откуда ему было известно о больнице. Вопроса не последовало, но я была уверена, что замечание повисло тяжелым грузом на моем реноме, переступая границы НН. Грубо говоря: и на старушку бывает прорушка. Я добавила как бы демонстративный плевок, когда по существу уже не было сил не только на удовольствие от измены, но вскоре и на жизнь.

Другие имена, другие времена. Намик, Шурка, Иванов, Володя… Они живут по своим именам, фамилиям, самым радостным событиям. Потайной ящик не сохранил этих маленьких значков памяти. Но в памяти прописано все. В памяти прописаны все.

Белка перебирает лапками. Колесо крутится…

Проходка штрека прошлых лет. В отвале – события реальные, события желанные, события мнимые. Между ними мои мысли. То, что казалось в реальной жизни важным и определяющим, неожиданно представляется случайным эпизодом. Из вороха этих случайностей и совпадений складывается жизнь. Увлечение манит, и нет сил остановиться. Наркотик. Приходит другое время, и другие или те же имена опять бросают в запой. Все не вечно. Только исключительность восприятия заставляла меня в каждом случае искать возможности встреч, выскальзывать из дома. Как мелкий воришка, тыришь у семьи время, внимание, спокойствие. Особенно я негодовала после счастливых мгновений моих встреч при возвращении в бесконечный быт. Из-за отсутствия нужных слов, за невнимание, за непонятные задержки. Кажется, что совершенно недостаточна полученная радость скрываемой встречи в сопоставлении с прегрешениями мужа. Показала бы ему… В тот момент нет прощения. Я часто скандалила и мучалась, подозревая мужа в двойной жизни. Я не могла перенести этого и строго следила за любыми подозрительными моментами. Поделом ему, - считала в эти моменты я. Порой понятие момента переходило в длительное неприятие, готовность к разрыву, когда недобрые слова уже не могли вместить меру контраста радости любви и суеты домашней.

Проходит какое-то время. Я понимаю, что не реальными основаниями, а только сиюминутными подозрениями была спровоцирована вспышка. Молнии больше не сверкают, а обстановка в доме, как у раскаленной сковородки, пышущей жаром и во все стороны разбрызгивающей огненный жир. После скандала мне становится понятно, что причина во мне - в невозможности совместить нормальный дом с неукротимым желанием быть окруженной вниманием, безграничным поклонением, ради которого у меня уничтожаются рамки любых ограничений. А перекладываю вину на других, своих домашних и родных. Находясь, как в омуте, в радости эмоциональных откровений, я, пытаясь оставаться на плаву, широкими взмахами рук крушу все вокруг.

Могла ли я жить без этой части? Ответ для меня однозначный: нет – как бы тяжело ни приходилось платить за мгновения нирваны… Но при этом Он был один, а они были разные. (Мысленно я называю своего мужа этим местоимением, потому что не хочу включать его имя в ряд других имен. Это не Грозный судия, который назван в эпиграфе. Но… Его суд сегодня для меня самый болезненный). Мне горестно, что я бесконечно конфликтовала, подозревая Его по образу и подобию своему. Предельный тон слов, размахивание руками, швыряние кастрюль и сковородок… Никакие слова, объяснения не могли понизить градус вспышки. Он каждый раз переживал, как в первый раз. Долго, замкнуто, безнадежно. Он внутренне верил мне и придирки воспринимал как психопатичность, субъективное восприятие придуманных ситуаций. Меня спасало, что его оценки в глубине всегда были вполне спокойными: ничего серьезного, безобидное «санкционированное» проявление НН.

По тому самому «гамбургскому счету» самая высокая оценка у человека, любившего и терпевшего меня всю жизнь, поддерживавшего в сложные финальные годы. Куда в период болезни и хвори делись поклонники, ранее приносившие радость? Нет, никуда не делись. Исчезли силы, исчезло мое провоцирующее начало. Они остались в моем полусне сказками, подарками, как конфетка для ребенка или красивое украшение для женщины. Они остались бодрящими колокольчиками редких телефонных звонков. Да, я возвращалась к Нему, каждый раз непоследовательно, неожиданно, но возвращалась. К Нему, с которым связывала яркая любовь вначале и чувство привязанности и благодарности в конце, когда Он стал соучастником не только каждой мысли, но и каждого движения тела. Даже совсем простого, обычного - с трудом возможного.

Ну, а конверт, сама судьба конверта… Проходят дни или годы. Я представляю время, когда меня не станет, отделившись от реальности таинственной, но самой прочной преградой. А пакет с отблесками порывов моей души будет. «Рукописи не горят». В Его руках конверт с неизвестным доселе содержимым… Он увидит меня другими глазами, в другом ракурсе. Конец спасительного в жизни недознания. Запоздалое пришествие реальности. Трудно даже представить реакцию при встряске, мгновенно деформирующей устоявшуюся оценку прошлого. Девятибалльный шторм, шквальный обвал, душевная утрата. Особенно обидны даже не факты, а несправедливость поиска поводов для разносов, определяемых собственными поступками: поддержать себя, растоптав другого. Я допускаю, что и у него есть потайная папка. Долгую жизнь трудно, а может быть даже невозможно провести с завязанными глазами, связанными руками и с первоначально установленным градусом чувств. Но Он не переносил на дом, на меня реакции и трудности взаимоотношений с другими людьми. Мне кажется, Он готов бы простить мне все, даже беременность, но не систематическую, как я сейчас понимаю, травлю из-за ревности. Мне ясно слышится растерянный вопрос: «Ну, как же ты могла, зная о себе все, чуть ли не со второго года совместной жизни находить повод для разноса из-за любых почти ежедневных подозрений. Жизнь же становилась, как на пороховой бочке?» Я ловлю себя на том, что ответа на это нет. Глупо, безобразно, подло. Сегодня. Но тогда каждое слово представлялось необходимым, убедительным, обоснованным.

Белка перестала перебирать лапками. А колесо все крутится. По инерции…

Несправедливо обрекать близких людей, неотделимую часть собственной жизни, на ад, на бесконечный ад. Я чувствую за собой этот грех, может быть, более тяжкий, чем другие события прошлой жизни. Терзаюсь, но не могу ничего изменить. Опоздала. Поздно. «Мне отмщение, аз воздам»… Кара божья. Душа несет ответственность за содеянное вечно. Мысленно я посылаю, как извинение, библейскую заповедь: не суди и несудимым будешь.


* * *
Годы, годы, годы… Я погружена в события жизни. Жаль только, что за пределами той жизни события не добавляются. Прошло уже 25 лет здесь. А время здесь и там идет одинаково? Спросить бы в нереальности спиритического сеанса… Очень хочется улыбнуться своим друзьям-ровесникам. Той теплой и доброй улыбкой, с которой приходят в этот мир.