Ольга Суздальская 

Оленькина книжка 

Про большую лужу и моего Ангела-Хранителя

Почему взрослые не любят лужи? Обходят их, а если не могут обойти, сердятся. Я лужи очень люблю, особенно – большие, по которым можно идти в резиновых сапогах и делать брызги. Это очень весело! Вон передо мной – как раз такая лужа, она необыкновенная, круглая. Сейчас я пройду по ней!

Почему я проваливаюсь? В лужах же не проваливаются! В них можно только застрять! И то, если на дне липкая, противная грязь. А если нормальная дорога, то потом, когда лужа высохнет, можно классики нарисовать. Но почему вокруг меня столько воды? Где это я? Какие интересные пузырьки наверху... И ещё кто-то очень добрый говорит мне:

- Не бойся! Не бойся!

Ладно. Я очень–очень стараюсь не бояться. Но я же совсем не умею дышать в воде. А вокруг меня одна вода!

- Ма-а-ма-а!!!

- Олюшка, детонька, ты же чуть не утонула! Ты хоть понимаешь, что провалилась в очень глубокий колодец! – деда Володя, который живёт на близкой к нашему дому улице, крепко держит меня на руках, как будто я совсем маленькая, а я не маленькая, мне уже целых четыре года. А деда Володя бежит и тяжело дышит. Ну конечно, я очень тяжёлая во всей этой мокрой одежде, на улице же ещё не лето, когда можно гулять в платье.

- Я сама, - пытаюсь разжать его руки, а он ещё сильнее прижимает меня, ещё крепче держит, и я вижу, что у него тоже одежда мокрая.

- Андрей Иваныч! Андрей Иваныч! Открывай скорей! – кричит перед воротами деда Володя.

Как громко он зовёт моего деда, у меня даже стало звонко в ушах!

- Деда, я лужу мерила! Она такая... такая...

Я уже на руках у моего деда.

- Ах ты, горюшко моё любимое, птичка моя невеличка, ты что же такое натворила!

Дед снимает с меня мокрую одежду.

- А разве горюшко бывает любимое, деда? От горюшка же плачут.

- Бывает, внученька, бывает...

Он укутывает меня в тёплое одеяло.

- В этой луже было столько маленьких пузырьков, деда! И мне кто-то добрый говорил, чтобы я не боялась. Значит, в ней кто-то живёт, а разве в луже можно жить?

- Нет, внученька, никто в луже не живет. А говорил с тобой твой Ангел–Хранитель. Это он тебя жалел и успокаивал. И он твоего спасителя к тому колодцу, который ты за лужу приняла, привёл. Не собирался Володя – храни его Господь – той дорогой идти, да ведь надо же как-то тебя, неуёмную, из того колодца вызволить, вот твой Ангел–Хранитель его и привёл. Увидел Володя, как мелькнула в колодце твоя зелёная шапочка, и бросился за тобой в воду.

- А почему я моего Ангела–Хранителя не увидела?

- А и не надо видеть, непривычно это для людских глаз. Зато ты его услышала.

Я прижалась к деду:

- А ты тоже Ангел–Хранитель?

- Нет, Оленька, я просто человек. Видишь, у меня нет крыльев, а у Ангела–Хранителя есть.

Дед говорит мне ещё что-то, но я почти не слышу, потому что засыпаю у него на руках и уже сквозь сон шепчу:

- Деда, я тебя люблю. И ещё люблю моего Ангела–Хранителя, потому что он такой же добрый, как ты.

Я знаю, хоть у моего деда и нет крыльев, всё равно он мой Ангел-Хранитель. У меня два Ангела–Хранителя. И мне совсем, совсем нечего бояться.

Про наше утро

- Оленька, вставай. Пойдём к нашей вишне.

Я мгновенно выскакиваю из сна. Скатываюсь с высокой кровати. На бегу хватаю платье. Дед ждёт меня на крыльце. Беру его за руку. Мы начинаем наш утренний обход.

            Выходим за двор через главные, с большим засовом, ворота. Открываем низкую калиточку. Шаг – и я прижимаюсь щекой к топольку. Он такой же, как и я. Шумит прохладными листьями. Радуется мне.

Идём дальше. Кусты кудрявой сирени. Дед поднимает меня на руки, и я окунаюсь в ароматные кисти. Вдох. Ещё. Ещё. Глажу сиреневую красоту ладонями.

Проходим мимо смородины. Ягодам поспеть пока не время. Но чай с нежными листочками такой вкусный и душистый. Меня этой премудрости дед научил. Срываю несколько, прячу в карман.

Подходим к нашей вишне - она старая и высокая, настоящее дерево. Садимся на невысокую скамеечку. Дед задумался. Прижимаюсь к нему. Ни про что не спрашиваю, просто держу за руку. Это – только наша с дедом скамеечка. Мы сидим рядышком и думаем про своё.

            Утреннюю дорожку вокруг дома заканчиваем на крыльце.

 - А завтра пойдём снова? – поднимаю глаза на деда, не захожу в дом, жду, чтобы ответил.

 - До завтра дожить надо, Оленька.

 - Мы ведь доживём?

Дед молчит...

Обхватываю его, обнимаю изо всех сил:

 - Ты не старенький, не старенький!

Про то, как я за здоровьем ходила

Сегодня мы с дедом пошли в поле. Оно – далеко за околицей, но мне так хорошо, когда дед рядом, что я могу идти хоть сколько далеко. Вот и полюшко! Искрится, переливается. Дед идет медленно, я – чуть впереди него по траве босиком.

            Вдруг дед меня останавливает:

- Ну-ка, Оленька, собери в ладошки водицу вот с этих цветов.

Я смотрю на маленькие жёлтые цветочки на высоких стеблях.

- Собери и умойся, да не зажмуривайся, эта водичка лечит, глаза не щиплет.

Старательно умываюсь, а дед приговаривает:

- Водица хорошенька, а внучка пригоженька.

Брызгаю на деда, он смешно морщится, потом заставляет меня повторять за ним:

Болезни лютые стороной–стороной,

Кручины-немощи не со мной–не со мной.

- А что такое кручины-немощи, деда?

- А вот то, от чего ты сейчас умывалась и чего тебе знать никогда не надо. Плохие они.

            Я ненадолго задумываюсь, потом убегаю вперёд по мокрой травке. Озябнув от росы, кричу деду:

- Давай, я буду в сандалиях бегать?

Дед подходит ко мне:

- В сандалиях, говоришь? Можно и в сандаликах, только тогда пользы тебе от нашей прогулки мало. Ты ведь не просто так по росе босиком бежишь. Ты здоровья крепкого набираешься, Оленька.

Я забываю о сандалиях и начинаю сосредоточенно смотреть перед собой: вот трава, вся в блестящих каплях, вот жук, большой, но бояка, прячется от меня, вот другой жучок – много всего вокруг, только где же здоровье, которого я набираюсь?

Оглядываюсь на деда. Он срывает цветы и складывает в кузовок. Я уже знаю, что потом дед высушит их в сенях и сложит в мешочки. А когда придёт зима, из этих цветов дед станет заваривать мой любимый чай. В кузовке уже много цветов. А может, мне тоже нужен кузовок, чтобы набрать в него здоровье?

- Деда, ты забери эти цветочки, мне кузовок очень нужен.

- Так ведь мы не грибы собираем, зачем он тебе?

- Ты же сам сказал, что я здоровье набираю. Вот наберу, а положить некуда. Дед, только покажи мне, какое оно - здоровье?

            Я тяну у него из рук кузовок и жду ответа. Но вместо этого слышу смех.

- Ох, золотко мое, Олюшка во полюшке, здоровье тебе показать? В кузовок его, значит, складывать собралась? Погоди, дай отдышаться...

Я хмурюсь, но ни капельки не обижаюсь. Разве можно обижаться на деда, он же такой добрый!

- Дед, тебе почему смешно?

- От вопроса твоего. Ты ведь здоровье, как грибы искать надумала, а того не заметила, что вон уже сколько его набралась! По росе босыми ножками идешь?

- Иду.

- Лицо росой умывала?

- Умывала.

- Слова волшебные говорила?

- Говорила.

- Вот так ты и набираешься здоровья: росой целебной да словами правильными, а кузовок тебе совсем не надобен.

Вечером я сижу на крылечке, вспоминаю поле, наш разговор с дедом и шепчу:

Болезни лютые стороной – стороной,

Кручины, немощи не с дедом, не с дедом…

Про важный день

Завтра у меня важный день. Дед так и сказал – важный. Я не понимаю, что это за день такой. Знаю солнечный день или с дождиком, весёлый или со слёзками. А про важный день ничего не знаю. Он придёт через ночку, тогда я всё про него пойму.

- Оленька, просыпайся, каша твоя уже готова, молоко налито, умывайся и за стол, - дед помогает мне скатиться с высокой кровати и легонько подталкивает к двери.

Я выбегаю в сенцы, плещу на руки воду и быстро-быстро тру ладошками щёки. Прижимаюсь лицом к мягкому полотенцу. Хорошо! Так хорошо, что захотелось смеяться. Просто так.

- Весело тебе, Олюшка? Знает сердечко, какая тебя радость ждёт, - дед стоит передо мной.

- Деда-а, ты чего такой нарядный? Вон, рубаха новая. Это потому, что у меня сегодня важный день? – я уже сижу за столом и блестящей ложечкой ем кашу, запивая тёплым молоком.

Когда доем, увижу солнышко – оно всегда мне улыбается, если я всё съедаю.

- Здравствуй, солнышко на донышке! - смотрю на него, потом отодвигаю тарелку, допиваю молоко.

- Деда! Я всё! Вкусно-вкусно-вкусно! – бегу к деду, утыкаюсь в него.

- Ну, вот и молодец. Теперь скорее собирайся, пора ехать.

- А куда? А ехать потому, что важный день?

– Ты про любопытную Варвару слышала сказочку? – дед хитро смотрит на меня.

- Да, слышала. Она много вопросов задавала, задавала …

- Ну да, так и есть, правильно говоришь, - дед улыбается.

Я перестаю спрашивать. Хмурюсь. Что это за такой день, когда даже спрашивать нельзя? А ещё важный …

Молча натягиваю любимое платье. Больше совсем не хочется хмуриться. Так весело кружиться в нарядном платье! Я не могу утерпеть.

- Деда, смотри! Смотри же!

- Егоза ты моя - непоседушка. Готова уже? Ну, пойдём.

Беру деда за руку, мы выходим за ворота, присаживаемся на лавочку. Я уже знаю – это называется на дорожку. Посидим недолго, и дорога станет к нам доброй. Я люблю представлять добрую дорожку. По ней никуда идти и ехать не страшно.

Идём по улице, с каждым, кого встречаем, здороваемся. У нас все спрашивают, куда мы собрались. Дед говорит, что мы идём на станцию и поедем в Мишкино. Нам туда по нашим делам надо. А я всем говорю, что у меня сегодня важный день.

Наши люди из деревни внимательно слушают, а потом говорят:

- Ну, с Богом вам, Андрей Иванович. Добрый путь, Оленька.

- Деда, а почему нам такое говорят?

- Какое - такое?

- С Богом, добрый путь.

- Потому, что эти слова нам в помощь. Мы с тобой не устанем, не повернём назад с полпути.

- А их всем говорят?

- Всем, кто с людьми ладит, кто людям зла не делает.

- А ты ладишь?

- Ты разве сама не видишь, Оленька? Кто от нас с тобой с обидой ушёл?

- Никто…

- Кого мы за порог не пустили?

- Дед, ты зачем про это спрашиваешь? Сам меня учил каждому, кто в дом заходит, здоровья пожелать и чаем напоить.

- Вот за это и хотят для нас тобой люди доброго пути. Как ты к людям, так и они к тебе.

За разговором мы доходим до станции…

Поезд привёз нас в Мишкино.

- А почему так называется, деда?

- Как – так?

- Смешно. Мишкино какое-то.

- Не какое-то, Оленька, а родное тебе. Отсюда ты с Ангелом-Хранителем вернулась. Маленькая совсем была, не помнишь. А сегодня мы с тобой приехали, чтобы навестить отца Александра.

- А кто это?

- А это тот человек, ради которого мы весь путь проделали.

- Это из-за него что ли у меня важный день?

- Да, Оленька. Скоро сама всё увидишь.

Мы подходим к церкви. Я знаю, что такое церковь. Была с дедом. Только не в этой, другой, туда на автобусе надо ехать.

Заходим. Я смотрю по сторонам.

- Деда, почему никого нет? Где все?

- Мы в неурочное время приехали, на службу не успели, а вот отца Александра повидаем.

Я смотрю, какое всё вокруг красивое. Становится радостно. И вдруг я вижу незнакомого дедушку. Он сразу подходит к нам.

- Вот какие у меня гости! Здравствуйте, Андрей Иванович! Это кого же вы привезли? Уж не Оленьку ли?

Я ничего не успеваю понять, как вдруг этот дедушка поднимает меня на руки, прижимает к себе.

- Ах, ты моя голубушка. Помнишь меня? Сама тогда ко мне на руки проситься стала, когда крестил тебя.

Я обняла незнакомого, но такого доброго дедушку, мне спокойно у него на руках. Хочу долго-долго на него смотреть.

Мой дед стоит рядом, улыбается.

- Вот, Оленька. Это и есть отец Александр. Люби его, как он тебя любит. А когда ещё подрастешь, всё поймешь и узнаешь.

Дедушка Александр – так я его называю про себя – опускает меня на пол. Я продолжаю смотреть на него, подхожу к нему близко-близко, он опять подхватывает меня:

- Бог с тобой, Оленька. Навсегда запомни.

Мне хочется кружиться, мне так хорошо с моим дедом и с дедушкой Александром.

- Подожди, Оленька. Дома кружиться будешь, - дед хочет меня удержать, а дедушка Александр останавливает его.

- Пусть кружится, Андрей Иванович. Дитя Господу радуется. Хорошо это.

... Дома я думаю и думаю обо всём, что сегодня со мной было. Мы с дедом пьём чай. Я прихлёбываю из кружки маленькими глоточками. Мне хорошо. И очень спокойно. Я люблю моего деда, и Мишкино, и церковь, где увидела дедушку Александра. Теперь я знаю, каким бывает важный день. Это день, когда ты начинаешь очень любить ещё кого-то.

- Правда, деда?

- Что – правда?

- Правда, что важный день, потому что я увидела дедушку Александра?

- Правда, Оленька.

- И ещё потому, что я дедушку Александра очень-очень люблю?

- И это правда. Сердечко твоё горячее всё тебе говорит.

- Сердечко? – я прижимаю руки туда, откуда всегда слышно «тук-тук, тук-тук».

- Сердечко, Оленька. Оно к Богу тянется, а отец Александр тебе дорогу показал. Всегда люби его.

- Буду. И тебя, деда. Всегда. И этот важный день…

Про половинку

Сегодня я прыгала на диване, а по радио пела тётя очень грустную песню про половинку. Такую грустную, мне даже прыгать расхотелось, а я так люблю: выше, выше, выше! Это очень весело. Дед мне всегда разрешает. Говорит, хоть наш диван и старый, зато крепкий. Я знаю, почему дед называет его крепким – он меня крепко держит, я с него ни разика не упала, даже когда совсем высоко распрыгиваюсь.

Тётя пела про то, как долго она ищет половинку-половиночку. Мне стало её очень жалко. Всегда же жалко, когда что-нибудь теряешь. Потом приходится искать.

            Я недавно потеряла маленький карандашик. Он рисовал с одной стороны синим, а с другой – красным. Мне его в конторе подарили, мы туда с дедом ходили про уголь спрашивать. В конторе было тихо, как в церкви в Мишкино, когда мы приехали в неурочный час. Дед так и сказал – в неурочный.

- Дед, а здесь почему так тихо? Тоже что ли неурочный час?

- Оленька, здесь все делом заняты, шуметь некогда.

- А говорить тоже некогда?

- Ну, если кто с бумагами работает, то некогда. А если кто людей принимает, то говорит.

- А если кто-то всегда только с бумагами работает, то целый день не говорит? – мне стало страшно. – Деда, а он не забудет, как слова говорить?

- Не забудет, Оленька, – дед погладил меня по макушке. – Эх, мы с тобой в люди вышли, а бантик-то забыли завязать!

- Дед, я же хорошо причесалась. Смотри, совсем-совсем волосы не разлохматились!

Я люблю бантики, они такие красивые! Только мне всегда мешает, когда бант завязан на макушке. То есть моей макушке мешает. Как корона – королевне, она её все время поправляет, я в сказке видела. И я бант всё время поправляю. Одна забота с ним. Хорошо, что мы про него забыли.

В конторе оказались добрые люди. Мне подарили красивый карандаш. Я такого ещё не видела, чтобы с двух концов рисовал. Этот карандаш стал мой любимый. Я его берегу. Много им не рисую, чтобы надольше хватило.

И вдруг он потерялся. И больше не лежал в коробочке возле зеркала. Я везде искала. Даже под кроватью. Сначала звала его, чтобы услышал и нашелся. Потом заплакала – жалко его, потерялся ведь.

А дед увидел, что я плачу, и сказал:

- Слёзы тут не помогут, Оленька.

- А где помогут?

- Там, где болезнь-хвороба. Поплачешь, и легче станет.

- А здесь что поможет?

- Память. Она у тебя молоденькая, всё хорошо в себе держит.

- Память молоденькая? – я уже не плачу.

- Конечно. Ей же еще мало годков.

- И у неё руки крепкие?

- Руки? Нет. У памяти нет рук. Она в головушке живет.

- А ты говоришь, она хорошо всё держит.

- Ох, умница моя - разумница. Всё-то ты за правду принимаешь. Держит – значит, не забудешь. Потому и говорю тебе, не слезы помогут, а память. Посиди тихонько, подумай и вспомни, куда спрятала свой карандашик.

Я села рядом с дедом. Сложила руки на коленях, как он.

- Дед, только ты вместе со мной думай, ладно? Мне так быстрее вспомнится... Деда!!! Вспомнила! Он в кармашке в другом халатике! – бегу в другую комнату, сдёргиваю со стула мою одежду и вытряхиваю карандаш из кармашка. Возвращаюсь к деду, а карандашик крепко держу, чтобы опять не потерялся.

- Ну, нашлась твоя потеря? Вот и слава Богу!

Вот бы сказать грустной тёте, которая ищет половинку, что ей надо посидеть рядом с моим дедом, подумать, и тогда она сразу вспомнит, где её половинка-половиночка!

-Деда, одна тётя половинку-половиночку потеряла. Жалко, что она не в нашей деревне живет, правда? Пришла бы к нам с тобой, мы бы ей помогли найти. И что это за такая половинка-половиночка? Если от пирожка, то высохла уже. А если...

Я не успеваю договорить, потому что дед начинает смеяться. Смеётся и не может остановиться.

- Дед, ты чего? Чего ты смеёшься-то? Да деда же! – я трясу его за руку, а потом, сама не знаю почему, тоже начинаю смеяться. Деду смешно – и мне смешно.

- Ох, не могу! Ну, насмешила, внученька! Насмешила, так насмешила. Дай-ка, сяду, - дед садится, я - рядом с ним. – Не ищет та тётя пирожок. Она другое ищет, Оленька.

- А что - другое? Почему ты знаешь?

- Знаю, потому что годков мне немало. А другое – это любимый её, суженый, его она половинкой называет.

- Деда, - я начинаю шептать, - а разве может быть суженый половинкой? Он же человек...

- Может, может, Оленька. Он потому половинка, что она всё с ним на двоих разделить хочет. А без него ей худо.

- Хочет разделить? Как я – с тобой, да? – вспоминаю, как всегда ломаю напополам наши с дедом любимые конфеты-батончики.- Значит, я твоя половинка?

            Дед опять смеётся. Да что же такое сегодня с моим дедом!

- Нет, Оленька. Ты – моё сердечко, оно всегда о тебе стучит. А половинка – это когда по-другому любят, так, чтобы женой и мужем называться и детей народить.

Я задумываюсь.

- Ну, чего притихла, птичка моя - невеличка?

- Деда, а мне тоже надо будет такую грустную песню петь, чтобы половинку найти?

- Бог даст, не надо будет.

- А как Бог даст?

- Как? Приведёт к тебе твоего суженого. И встретитесь вы на одной дороженьке, а дальше вместе пойдёте.

- На доброй дорожке, деда? – вспоминаю, как мы всегда сидим на дорожку, чтобы она была доброй.

- На доброй, на доброй...

Я знаю, всё будет, как сказал дед. Он никогда не обманывает. А тётя, которая грустно пела, наверное, забыла на дорожку посидеть, вот и пришла не на ту. Вон их сколько, разных - и в город, и в лес, и в поле... Плохо ей теперь без половинки, ищет её.

Я изо всех сил зажмуриваюсь и быстро говорю:

- Найдись-найдись, половинка.

Дед мне рассказывал, когда хочешь людям доброго, говори об этом. Вот я и говорю для тёти, чтобы она поскорее нашла свою половинку-половиночку.

Про доброе

Я очень люблю гулять по дворам. В нашей деревне днём никто не закрывает ворота на засов. Сейчас я иду в гости к бабе Мане. У неё есть дедушка Захар, только его сегодня нет дома. Он уехал в город. Не знаю, зачем, может, на карусели... Мы же с моим дедом ездим в город на карусели! Я потом спрошу у дедушки Захара, я завтра к ним с бабой Маней снова в гости приду!

Распахиваю створку и перешагиваю через приступок.

- Это кто же к нам пришёл? – баба Маня прижимает меня к себе. – Ну, заходи скорее, Олюшка! Накормлю тебя пирожками с яблоками.

Захожу в дом. Я уже много раз здесь была. В хорошие гости я могу хоть каждый день ходить! А ещё бывает такое - в плохие гости. Там никто не бывает рад. В такие я никогда не хожу, я потому что таких не видела. Мне про них только Виталик рассказывал.

А баба Маня всегда рада.

Я весело иду за ней. Первая ступенька - на крылечко, оно почему-то выше, чем у нас с дедом. Наверное, баба Маня просто любит высокие ступеньки, или - дедушка Захар.

Вторая ступенька - на маленький приступочек, без него же в сенцы не зайдёшь. Этот приступочек совсем не такой, как у ворот.

            А дальше - кухня с печкой. Так всегда бывает в доме - сначала крылечко, потом сенцы, потом кухня, а потом ещё разные комнаты.

Я смотрю на иконы в углу. Баба Маня уже рассказывала мне о царице небесной. Она называет её заступницей. В нашем с дедом доме тоже есть икона, на которой царица. Дед сказал, что она - наша защита. Я не понимаю, почему царица - небесная, но мне нравится, что она - такая. Ещё я не знаю - от кого она меня может защитить? Меня же никто не обижает! Но всё равно всегда подолгу смотрю на неё, потому что небесная царица очень-очень красивая и добрая. Я радуюсь ей – если она здесь, значит, и бабу Маню никто не обидит.

            Забираюсь на высокий табурет, такой высокий, что на нём можно сидеть и качать ногами. Качать ногами - это очень весело! Я ем бабы Манины пирожки, маленькие и вкусные-превкусные. И качать ногами, конечно, не забываю – зря я что ли старалась, карабкалась на такой высокий табурет?

            Мне весело - и бабе Мане весело. Она смотрит на меня и улыбается:

- Птичка ты моя, щебетунья!

...Потом баба Маня провожает меня до ворот, наказывает кланяться деду:

- Ты, Олюшка, Андрею Ивановичу спасибо от меня передай. Помогла мне та травка, из которой он велел чай заваривать. Не болит теперь у меня голова-то.

Я киваю в ответ.

Мой дед многих людей в нашей деревне лечит травами - он же всё про травы знает.

 - На-ко, вот, - баба Маня протягивает мне кулёчек с пирожками, - на дорожку тебе.

            Я прижимаю к себе кулёчек, но вспоминаю, чему учил меня дед, и возвращаю кулёчек удивлённой бабе Мане, а сама достаю из кармана платья мои богатства: маленькую блестящую пуговицу, крошечный гребешок, мягкое лёгкое перышко и карамельки в разноцветных фантиках. Недолго думаю – и всё протягиваю бабе Мане. Знаю от моего деда: если на доброе сразу ответить добрым, то доброе станет большим, а злое – маленьким. Я очень хочу большого доброго для бабы Мани.

            - Это мне подарочки? Дитятко моё...

            Она смотрит на меня, а по её щекам сбегают слезинки. Я тянусь их вытереть, хочу пожалеть добрую бабушку, а она обнимает меня и утыкается ненадолго в мою макушку. Потом медленно–медленно забирает с моей ладошки пёрышко, кладет на свою ладонь, сдувает его и приговаривает:

Лети – лети, пёрышко

 до самого солнышка...

Я смотрю, как пёрышко сначала кружится, а потом легко поднимается вверх.

- Ну, вот, Олюшка... Будет нам с тобой солнышко.

            Другие подарочки баба Маня заботливо перекладывает в мой карман. Потом протягивает мне кулёчек, я снова прижимаю его к себе и выбегаю за ворота.

...Через некоторое время я опять - у дома бабы Мани и дедушки Захара. Быстренько складываю на скамью у палисадника подарочки, которые не взяла у меня баба Маня. Глубоко и радостно вздыхаю. Вот теперь доброе стало по-настоящему большим. И никакого злого у бабы Мани не будет.

Про душу

Сегодня мы с дедом хотим петь. Мы любим сидеть на нашей скамейке под вишней и петь. Только не всегда, а когда душа хочет. Дед так и говорит:

- Ну что, Оленька, поёт твоя душа?

Давно-давно раньше я ещё не знала про душу, а дед меня такое же спросил.

            - Нет, деда. Не поёт... - послушала по сторонам, - кто будет петь? Ты сам радио выключил.

- Разве я тебя про радио спрашиваю, егоза моя - непоседушка? Я про душу говорю.

- Дед! Ты зачем меня спрашиваешь? Я совсем не знаю такое - про душу! Она как поёт? Как мы с тобой? Да? Или как радио? - тут я вспоминаю, кто ещё поёт, - или как скворушка, а, деда? А домик у неё есть? - я жду, что скажет дед, и уже готова бежать смотреть, где живёт душа. Я же бегаю смотреть скворушкин домик - его скворечник зовут.

            - Как поёт, спрашиваешь? Как случится. Бывает - весело, бывает - со слезами. Как тебе живётся, так она и поёт. Старается она - матушка - для тебя.

- Матушка? Дед, душа что ли меня любит? Матушки же деток всегда любят! А я что ли тоже её люблю? Она же матушка! А я знаю только мою мамочку. А к этой матушке, которая душа, я даже в гости никогда не ходила...

- Ох, Оленька, и быстра же ты вопросы задавать, не угонюсь за тобой. К этой матушке в гости ходить незачем - она всегда с тобой, никуда не уйдёт.

- Значит, деда, нет у неё своего домика, как у скворушки? И я не могу к ней в гости сходить? Или хоть на неё посмотреть? И не надо бежать к топольку?

Я уже успела придумать, как будто скворушка и душа живут рядышком. Скворушка - на клёне, а душа - на топольке. А ещё я придумала, как они ходят друг к другу в гости. А ещё...

Дед не даёт мне допридумывать:

- Я же и говорю тебе, а ты не слушаешь, вон уже бежать собралась. Сядь-ка лучше. Есть у души дом, Оленька. Как без него?

            Я снова собираюсь бежать, а дед смеётся и держит меня:

- Успокойся, неугомонная! Не надо бежать к топольку. В другой раз его проведаешь. В тебе она живёт. Ты и есть её дом.

- Во мне-е?! - я хмурюсь, - ты какое придумал, дед! Как во мне жить? Посмотри, я не выросла ещё! Я же кашу для чего ем? А ты говоришь - я дом.

- Так и есть, - дед улыбается.

- А где тогда у меня жить? А почему тогда в меня все пряники не влезают? Как я эту душу увижу? Даже посмотреть нельзя... Ну и ма-атушка...

- Вот и напрасно ты горюнишься да причитаешь, Оленька. Подумай-ка лучше - сердечко твоё ты тоже не видишь. А знаешь про него.

- Ну, деда! Я же сердечко слышу! Ты разве забыл?

- И душу услышишь.

- Она будет стучать? Как сердечко, да?

- Нет, стучать она не будет. Твоя душа станет тебе говорить. Ты и услышишь.

- Душа умеет говори-ить?!

- Умеет.

- А какой у неё голос?

- Узнаешь. Услышишь вот здесь, - дед прижал мою ладошку к пуговке, только не к той, которая самая сверху на халате, а к другой, рядышком, - здесь её местечко.

Я оттопыриваю пуговку и смотрю на неё:

- Дед, я услышу в пуговке, как душа будет со мной говорить?! В этой?! Как в радио? А почему тогда раньше не слышала? Халат же у меня давно. И пуговка давно.

Дед смеётся, а я ничего не понимаю:

- Молчит пуговка… А говоришь – услышу…

- Вот чудная! – дед улыбается, а я смотрю на него, но пуговку не отпускаю – вдруг всё-таки заговорит.

- Не в пуговке ты душу услышишь, Оленька. И не как в радио. В радио бывает много голосов, а твоя душа будет говорить с тобой одним голосом. Ты поймёшь – это она. Этой пуговкой я тебе только местечко указал, чтобы поняла ты – вот здесь она, твоя душа-матушка.

В тот день я долго сидела на крылечке. Хотела услышать душу, а услышала, как Виталик закричал меня из-за ворот, чтобы я гулять выходила.

Я вышла к нему:

- Ты не кричи. Ладно? Я душу слушаю.

- Душу-у?!

Я рассказала Виталику про душу-матушку.

- А у меня такая тоже есть?

- Конечно. Она у всех есть. И у деда моего. И у твоей бабушки Катерины.

Виталик обрадовался и тоже захотел слушать свою душу.

- Ну? Услышал? А? – мы давно сидим на лавке возле забора, и я трясу Виталика за руку. - Услышал?

- Ага, - шепчет Виталик.

- Что она сказала-то? А можно и я послушаю?

- Не, нельзя. Она только сказала, что хочет есть бабушкин пирожок. И всё.

- Душа хочет есть?!

- Ну да.

- Эх, ты… - я вздохнула. - Никакая это и не душа. Это ты хочешь есть.

- Тогда не знаю… А пойдём к нам? Бабушка звала. У нас пирожки.

Потом мы ели пирожки и рассказывали бабушке Катерине, как слушали душу. А она смеялась со слезами и говорила, что мы - её ягодки.

А теперь я уже знаю про душу и как она говорит.

Душа говорит – и я вздыхаю и прижимаю ладони туда, где у меня пуговка, так, как прижимает тётя Варя – у неё дядя Пётр уехал далеко, она плачет, и мы с ней одинаково держим ладоши. Мне тётю Варю жалко, а дед говорит, что у меня душа за неё болит, вот я и вздыхаю:

- Душа твоя вздыхает, и ты вместе с ней.

Иногда бывает так весело, что я могу только бегать и прыгать, а сидеть не могу. Это моя душа радуется. И я тоже. Я же её слышу.

А сегодня мы с дедом поём. Мы сидим под вишней, и я изо всех сил стараюсь не сбиться. Мы поём про молодого казака. Он гуляет. Гулять – это весело, а казаку ни капельки не весело.

- Деда, давай эту песню по-другому петь?

- Как так?

- Придумаем! Пусть казаку будет гулять весело.

- Нет, Оленька, из песни слов не выкинешь.

- Значит, давай другую песню петь. Про другого казака. И про коня.

У этой песни трудные слова, а я всё равно её люблю и сначала слушаю деда, а потом пою вместе с ним:

- Катя, Катя, Катерина…

И сразу Виталикову бабушку Катерину вспоминаю, как она нас вкусными пирожками кормит, и мне ещё веселее становится. А дед хвалит меня:

- Вот, какая певунья! Слышу, от души поёшь.

- Деда, а без души можно петь?

- Можно, Оленька. Только от такой песни разве радость будет? Что за песня без души? Как денёк без солнца.

- А в гости ходить?

- Тоже можно. Да только без души идти – значит, через силу, без радости. Хорошо хозяевам от таких гостей?

- Деда…

- Что, Оленька?

- А без души что ли всё плохо?

- Душа ведь – помощница нам. Вот и подумай, хорошо или плохо без помощницы.

- А я тоже помощница?

- Помощница, Оленька. Разве я управлюсь без тебя?

- Не управишься?

- Не управлюсь.

- И без меня всё плохо? Да, деда?

Дед прижимает меня к себе:

- Да, птичка моя - невеличка.

- Значит, я как душа?

- Как душа…

Я сижу рядышком с дедом и шепчу ему:

- Деда, ты не будешь без меня. Я всегда буду как душа. Твоей помощницей.

Про Виталика и сердце

Сегодня заболел Виталик.

Виталик – мой друг. Ему столько же лет, сколько мне. Он живёт у бабушки Катерины, как я – у моего деда. Наши дома – на одной улице.

Вместе с Виталиком мы не боимся сердитого петуха с большими шпорами, а ещё не боимся встречать наших коровушек, когда пастух дядя Коля пригоняет стадо. Дядя Коля всегда весело кричит нам:

- Ну что, ребятки-козлятки! Соскучились по своим кормилицам? Вон сколько они вам молока несут!

Мы киваем в ответ и бежим каждый к своей коровке. Я не умею свистеть, как Виталик, зато умею подзывать нашу Февраленьку ласковыми словами, которым меня дед научил:

- Пришла, моя коровушка. Будем мы с молочком.

Иногда Виталик свистит для нашей с дедом Февральки, а я говорю ласковые слова их Зорьке. Так мы играем в «поменялись».

Но больше всего мы с Виталиком любим вместе есть пряники. Мы едим их по-особенному: сначала обгрызаем самое сладкое сверху, а потом съедаем пряничный мякишек.

Вот и сегодня я хотела позвать Виталика есть пряники. А Виталик заболел.

К нам прибежала бабушка Катерина:

- Андрей Иванович! Помоги внучку – горит весь. Врач обещалась после обеда прийти, я соседку за ней посылала. Сейчас приём ведёт. Да ты сам знаешь, у нас Таисья Павловна – одна.

Таисья Павловна – наш добрый врач. Её все в деревне любят. Она, конечно, поможет Виталику, но ведь до после обеда ещё сколько ждать! Сейчас-то утро совсем. Мы с дедом только что из магазина пришли - к открытию ходили. К открытию – это когда очень рано, раньше всех.

Я люблю ходить к открытию, потому что конфетная продавщица ещё достает из коробок пряники и конфеты, их много-много, и вокруг начинает сладко пахнуть. Дед говорит, что я сластёна. Только он сам – тоже сластёна. Мы с дедом любим пить чай с конфетами–подушечками или батончиками. Подушечки никогда не бывают с фантиками, а батончики завернуты, и из батончиковых фантиков можно делать секретики.

Ещё мы любим чай с вареньем. Варенье у нас всякое, на целую зиму хватает. Даже и на весну. Когда оно варится, я его деревянной ложкой мешаю. Мне дед разрешает за вареньем смотреть. Я за ним смотрю и облизываю ложку - она сладкая-пресладкая от варенья. Подую-подую на неё и лизну с краешка. Это самое вкусное, что только бывает – варенье с большой деревянной ложки.

А если мы за вареньем вместе с Виталиком смотрим, то я и ему даю ложку облизнуть. Жалко, что ложка для варенья не как та, которой я кашу ем, а большая. Её в рот не возьмешь, я пробовала. Наверно, она для того такая, чтобы мы всё варенье не съели, пока за ним смотрим.

- Весь горит, говоришь?

- Горит… - бабушка Катерина вздыхает.

- Погоди маленько. Я тебе сейчас травы в мешочек насыплю, ты ее завари и пить давай вместо воды. Жар она снимет да силу даст. А там и врач подоспеет.

Я, не отрываясь, смотрю, как дед в один мешочек насыпает по чуть-чуть из разных других. Виталик перестанет гореть, раз дед ему помогает.

- Деда, а если Виталик горит, это больно? Это как дрова в печке? Не дотронешься? – мне страшно за Виталика.

- Заботушка ты моя, жалеешь парня?

- Жалею, деда… - глазам становится горячо, наверно, тоже горят, как Виталик.

- Вот и пожалей... Пожалей... Это человеку, когда нездоровится, всегда помогает.

- А как?

- А так, что когда жалеешь человека - это добро. Оно от доброго сердечка. А болезнь-немощь приходит от злой силы. Её только добром можно одолеть.

- Дед, твой чай – тоже добро?

- А ты сама скажи. Он тебе сколько раз помогал?

- Много-много раз! Как я сосчитаю?

- А сколько раз не помогал?

- Дед, ты что такое говоришь? Как твой чай может не помочь? Он же такой!.. – я даже причмокиваю, вспоминаю, какой вкусный чай получается у деда.

- Ну, вот…

Дед быстро завязывает мешочек, встряхивает раз и другой.

- Держи, Катерина. Я тут на пяти травах сбор намешал. Да смотри, не передержи на огне, чтоб польза от чая была, а не простое питье.

Бабушка Катерина кланяется деду:

- Спасибо тебе, Андрей Иванович.

Мы провожаем её до ворот, а потом садимся на крылечко.

- Ну, что пригорюнилась, Оленька?

- И откуда только эта злая сила берется? А, деда?

- Откуда? Из злого сердца.

- Из злого? Оно что ли может укусить, как собака, если её дразнить?

- Ну, собака - не собака, а укусить, пожалуй, может. Оно холодное. Ему жалко не бывает.

- А согреть холодное сердце можно, дед?

- Можно. Только для этого большое терпение нужно.

- А у тебя большое терпение?

- Эк, какие ты мне сегодня вопросы задаешь, егоза моя - непоседушка, - дед задумывается…

- А, дед? Большое?

- Ну, пока на всех хватает.

Я глажу дедову руку.

- Хороший ты у меня, деда.

И опять думаю про злое сердце.

- А злое сердце почему такое?

- Потому, что люди любить разучились.

- Виталик же не разучился! Он бабушку Катерину любит, и Зорьку, и пряники. Тогда почему он горит?

- Так ведь злое сердце может быть у совсем другого человека. Ты видела, какие чёрные тучи бывают на небе?

- Видела. Это когда гроза.

- Чёрные тучи над всеми ходят, если уж соберутся. Не делят людей на хороших и плохих. Вот так и злая сила.

- Как гроза?

- Как гроза, Оленька…

Мне становится страшно. Я прижимаюсь к деду и вдруг вспоминаю:

- Деда! А после грозы всегда бывает солнышко!

- Правильно. Солнце – это добро. Ты вот друга твоего пожалела, считай, что тучи прогнала и снова для него солнце светит.

- Для Виталика?

- Для Виталика.

- Прямо у него в комнате?

- Прямо в комнате.

Теперь мне не страшно. Виталик больше не будет гореть. Мой же дед – самый хороший на свете! Его чай вылечит Виталика. И доброе сердечко, про которое дед сказал, что от него - добро. Я знаю, у кого такое есть. Доброе сердечко есть у моего деда, у бабушки Катерины, у бабы Мани, у Таисьи Павловны, у дяди Коли… Так ведь в нашей деревне ни у кого холодных сердцев нет!

- Дед! А если я в каждый двор забегу и попрошу, чтобы Виталика пожалели, он ещё быстрее перестанет гореть? Да? У нас же ни у кого нет холодных сердцев!

Дед улыбается:

- Вон, как ты рассудила… Нет, значит, ни у кого холодных сердцев? Ох, умница ты моя. Не говорят так: сердцев. Ну, да не это главное. Подрастёшь ещё, грамоте научишься. А вот, что в деревне нашей добрые люди живут – это ты верно заметила. Только уж ты сегодня-то по всем дворам не беги. Справимся мы с Виталиковой болезнью. А вот кабы лютая болезнь объявилась… - дед замолчал…

- Тогда – по всем дворам. Да, деда?

- Да, Оленька.

- А бывает такое, чтобы гроза никогда не заканчивалась?

- Нет, не бывает.

- Значит, всегда сильнее солнышко?

- Всегда.

- Значит, добро всегда сильнее злой силы? – я беру деда ладошками за щёки и смотрю-смотрю ему в глаза.

- Всегда, Оленька. Только об этом никогда не надо забывать. Особенно в грозу.

Дед поднимается с крыльца.

- Ну, что? Пойдем-ка и мы с тобой чайку заварим.

Я иду в дом.

Теперь я много чего знаю.

            Гроза – это тучи на небе. А бывает такая гроза, от которой можно заболеть. Она от злой силы, а лечить надо добром. И дедовым чаем.

А ещё я знаю, что холодное сердечко можно отогреть, как птичку, которая зимой в мороз около наших ворот упала. Замёрзла, бедная, а мы с дедом её подобрали.

А ещё скоро-прескоро Виталик перестанет гореть. И мы с ним будем по-особенному есть пряники. Сначала самое сладкое сверху, потом мякишек...

Про казаков и толк

К нам приезжают артисты, которых зовут казаки! Не к нам с дедом, а в нашу деревню. У нас же клуб есть! Там можно кино смотреть.

Кино бывает для больших, а бывает для маленьких. Дед сказал, мне рано смотреть кино для больших, я на нём не усижу и буду всё время по сторонам крутиться. Зато мы с моими подружками, Галей и Таней, а ещё с Виталиком ходили смотреть сказку. И пили сок в буфете. В клубе есть такой буфет, там сок продают. Я много раз пила. Мне дед покупал.

Мы ещё на праздник в клуб ходили. Когда праздник, показывают концерт. На концерте мне больше всего нравится хлопать. Это как будто "спасибо". Дед меня учил не лениться говорить спасибо. Это очень хорошее слово, от него людям радость. На концерте я не ленилась, сильно хлопала. Даже ладоши стали красные.

Сегодня я тоже буду сильно хлопать. Артисты, которых зовут казаки, споют нам много песен.

Мой дед очень их любит. Он мне даже пел такие песни и рассказывал про казаков.

Если казаки поют, на месте не усидишь. Я такое люблю. Мне сидеть на месте скучно, весело-то бегать и прыгать. Если уж сидеть, то хоть рисовать. Но всегда же нельзя рисовать, так же не бывает, чтобы только сидеть и рисовать.

А на концерте, где казаки, можно подпевать. Даже плясать можно, вместе с ними. Казаки же сначала на улице около клуба будут петь. Дед сказал, так народу веселей. Народ – это кто живёт в нашей деревне. У нас хороший народ, я-то уж знаю. Я же по дворам в гости хожу.

- Деда, а казаки весёлые? – я вспомнила песню про грустного казака.

- Сама увидишь, Оленька. Скоро пойдём. Недолго тебе терпеть.

- Я люблю такие песни, деда.

- Какие - такие? – дед спрашивает, а сам собирает утюг – он у нас гладить не хотел, а дед его наладил.

- Которые казаки поют.

- А ты их разве слышала? - удивляется дед.

- Нет пока ещё... – я вздыхаю.

- А говоришь – любишь, - дед ставит утюг к окошку, - ну вот, починил наш с тобой утюжок, снова мы при утюге. Значит, говоришь, любишь песни казацкие? Когда же ты их узнать успела?

- Ну, дед! Ты же их любишь! Значит, и я люблю! - я сержусь на деда, что он не понимает.

- Птичка ты моя – невеличка... - дед смотрит на меня не как всегда.

- Что, деда? Ты почему так на меня смотришь?

- Новое о тебе узнал, вот и смотрю, Оленька.

Какое-то новое... Что за новое? А может, я ещё подросла? Дед всегда так на зарубочку от моего роста смотрит, когда мы новую делаем.

- А я знаю, какое новое! – мне весело, что я так быстро угадала. - Я ещё подросла! Да, деда?

- Подросла, Оленька... И росточком, и сердечком.

- И сердечком? Про него, что ли, тоже будем зарубки делать?

- У сердечка совсем другие зарубки. Если, к примеру, ты раньше на подружку обижалась, а теперь научилась ваш спор добром решать, значит, подросло твоё сердечко и не хочет, чтобы ты обижалась да сердилась. Или, к примеру, как ты мне про песни сказала. Ты любишь их, потому что я казаков люблю - хорошо они поют, душевно. Значит, сердечко твоё снова подросло, и ты научилась верить. Ты мне сердечком поверила, что казаки хорошо поют, и полюбила их песни.

- Деда, а если сердечко из меня вылезет?

- Как так - вылезет?

- Оно же быстро растёт! Вдруг ему места не хватит?

- Вон о чём ты переживаешь! Хватит твоему сердечку места, Оленька. Его мы не метром мерить будем, - смеётся дед.

- А тогда чем?

- А тем, как ты с людьми ладишь. Если по-доброму да по-хорошему, стало быть, растёт твоё сердечко.

- А если не буду ладить, деда?

- Тогда оно опять маленьким станет. И придётся ему снова расти.

- А если я сегодня буду ладить с казаками, сердечко ещё подрастёт?

- Обязательно подрастёт.

- А казаки хоть громко поют? Если тихо, как я с ними буду ладить? Я же хочу им сильно хлопать. По-доброму да по-хорошему. А если я казаков не услышу?

- Не переживай, Оленька. Услышишь. Не придется тебе стараться прислушиваться.

- Казаки кричат, что ли?

- Зачем кричат? Если кричать, пожалуй, осипнешь. Или совсем без голоса останешься.

- А вот и не останешься! Ты неправильно говоришь, дед! Мы с Виталиком вон как громко кричим, а голос есть. Я даже сейчас хоть сколько кричать могу. Хочешь, закричу? Я умею громко! Закричать? – я уже приготовилась...

- Знаю-знаю, как ты умеешь, Оленька. Только зачем кричать без толку?

- Я буду с толком, деда!

- Какой же толк в твоём крике? – дед ждёт, что я ему скажу, а я не могу сразу придумать про толк. – Ну, чего задумалась? Нет, стало быть, толку?

- Нет, есть, дед. Есть! Только я не знаю, толк это или не толк. Толк – это как?

- Это - когда с пользой. Ты делаешь, а оно потом тебе хорошим оборачивается. Ты вот молоко пьёшь?

- Пью. Полную кружку. Или даже две.

- Ну да, правильно говоришь, - дед улыбается, он любит, когда я пью молоко и что я не упрямая.

Не упрямая - значит, не спорю. Я, по правде, умею спорить. Только из-за другого. Не из-за молока. Дед говорит, с взрослыми спорить нехорошо. Надо уметь тихонько слушать, когда тебе говорят, и отвечать спокойным голосом, а не громким. А Виталик же не взрослый. Я спорю с ним - не спокойным голосом. Он всегда хочет прятаться, чтобы я всегда искала. Мне что ли так интересно – искать да искать? Вот мы и спорим. Виталик тоже – не спокойным голосом. А молоко же вкусное! Зачем из-за него спорить?

- Дед, ты меня про молоко зачем спросил?

- А затем, чтобы ты про толк поняла. Большой тебе от молока толк. Оно силу даёт. Ты и бегаешь, и прыгаешь, и на велосипеде катаешься. А от крика твоего -  какой толк?

Хитренький дед! Про молоко-то легко сказать, какой толк. А вот про крик...

            - Деда! Есть толк от крика! Ещё какой толк! Меня же везде слышно, когда я кричу. Ты меня ни за что не потеряешь и не будешь спрашивать у бабушки Катерины, куда я запропала, - мне теперь весело, я такой толк про крик придумала!

- Вон как ты всё повернула... – дед качает головой,– умеешь складно ответить, молодец. Только я тебя и без крика твоего найду. Разве у нас в деревне потеряешься?

- А зачем ты тогда у бабушки Катерины спрашивал?

- А затем, что так мне сподручнее.

- Дед, ты сейчас про что сказал? Какое ещё сподручнее?

- Ох, Оленька, и мастерица ты вопросы задавать... Я тебе о том говорю, что люди подскажут, если спросить. С подсказкой оно быстрее выходит, а значит, сподручнее, потому как ловкости добавляется. Катерина мне сказала – ты к полю побежала, я - сразу туда. Ты тогда заигралась, не заметила, как начало смеркаться. А не спросил бы Катерину, к озеру бы пошел тебя искать.

            - И что ты, дед, боишься! К озеру да к озеру... Я купаться без спроса всё равно не буду. Я же честно-пречестно тебе обещала. Там только большие и купаются.

- А ты слышала, как говорят: доверяй, но проверяй. Помню я, что ты мне честно-пречестно обещала, да только всякое бывает. Начнут тебя твои подружки уговаривать. Как тогда?

- Ну и пусть уговаривают. Я им скажу - не хочу купаться, да и всё.

- Ну, если так, душа моя за тебя спокойна, Оленька. Не станешь ты деда обманывать.

- И обманывать не стану, и к озеру не побегу без тебя. Хочешь, не побегу?

Мне жалко деда, так жалко... Почему? Даже слезки в глазах собираются...

- Деда, ты меня искал, потому что боялся, да?

- Чего боялся?

- Что я насовсем потеряюсь?

- Ну, боялся - не боялся, а не усидел дома, пошёл за тобой. Как мне без тебя?

- Как? - я подхожу близко к деду и смотрю на него. – Плохо, да, деда?

- А ты сама как думаешь?

Я утыкаюсь в деда.

- Ты у меня такой хороший... Ты у меня такой добрый...

Дед гладит меня по макушке, а я спохватываюсь – к нам же казаки приезжают!

- Деда, доставай скорей свою нарядную рубаху! Казаки же!

- Да пожалуй, можно уже и собираться. Ленту тебе будем завязывать? Бантик твой?

- Ой, дед... Не хочу я этот бантик. От него волосы выдергиваются, - я трогаю макушку, - а вдруг совсем не останется?

Мне страшно такое: моя макушка без волос.

            - Ну не хочешь - так не хочешь. Бог с ним.

- С кем, дед? Бог с кем?

- С бантиком твоим.

- С бантиком Бо-ог?! А разве так бывает?

- И так бывает, Оленька. Не можешь ты пока всего понять, годков тебе не хватает. Больше годков - больше ума. Так-то вот. Но ты слушай, что тебе говорят, да запоминай. Придёт время - поймешь...

- А когда оно придёт?

- Ты сама узнаешь. А сейчас нам с тобой другое время подоспело.

- Я знаю! Я знаю, какое это время! - я даже подпрыгиваю от радости. - Мы уже пойдем, да? Я тогда побежала к воротам! Выходи скорей, дед!

Я сбегаю с крылечка, распахиваю ворота.

- Казаки приехали! Казаки приехали! Вот как хорошо!

Вышел дед в нарядной рубахе. Эта рубаха – моя любимая.

- Ой, дед, ты у меня какой красивый! - я беру его за руку.

Я очень хочу скорее увидеть казаков. А ещё я очень хочу идти с моим дедом по деревне, и чтобы все вокруг говорили, какой у меня красивый дед.

Ещё мой дед самый добрый. А кто добрый, всегда красивый. Я проверяла. Я же много народа в нашей деревне знаю. Только мой дед – самый красивый и самый добрый из всего народа!

Я изо всех сил держу деда за руку.

- Ты что это, Оленька, так крепко ухватилась? Никак, потеряться боишься?

- И нисколечко я не боюсь, дед. Сам говорил, в нашей деревне не потеряешься. Я тебя так крепко держу, что ты самый красивый и добрый.

Я держу деда ещё крепче и думаю про толк, если мой дед самый красивый и добрый. Дед мне сегодня сказал - когда толк, оно хорошим оборачивается.

            Мне с дедом хорошо? Конечно, хорошо!

Ещё нашему народу тоже хорошо. К нам люди в гости приходят, а потом говорят:

- Хорошо у вас, Андрей Иванович…

И деду моему хорошо. Вон, сколько в нём радости, казаков же слушать идем. А радость не бывает, когда плохо. Когда плохо – ничего и не хочешь, даже казаков слушать. Значит, и деду оборачивается хорошим, что он самый красивый и добрый. Значит, от этого большой толк – быть самым красивым и добрым. И даже не только для моего деда. Для много кого.

А может, я смогу, когда вырасту, быть самой красивой и доброй, как мой дед? От меня же тогда тоже будет толк… И деду. И народу в нашей деревне.

И тогда люди скажут, которые к нам с дедом в гости будут приходить:

- Хорошо у вас, Андрей Иванович и Оленька. Большой от вас толк.

Про силушку и моего казака

Сегодня возле нашего клуба столько много народа! Много-много! Все же хотят попить вкусного сока в клубном буфете и послушать казаков - они к нам в деревню выступать приедут, совсем-совсем скоро - наверное, где-то через часок.

Мы с дедом уже в буфете.

- Ну что, Оленька? Выбрала? Какой тебе больше поглянулся? Скоро наша очередь подойдёт. Нехорошо людей задерживать, - дед ждёт, что я отвечу.

- А ты, деда? Ты какой будешь пить?

- Я-то? Я никакой не буду. Дома хорошо кваском напился. Квас-то у нас с тобой нынче знатный!

- Ты что, дед! - я даже подпрыгиваю. - Разве можно из-за кваса сок не пить? Я тоже его вон сколько выпила, а сок всё равно буду! То же - ква-ас, а это - со-ок! В буфе-ете! - я смотрю на деда с грустью, он так много знает, а про буфетный сок - самый вкусный сок в мире - нет. Ну и ну! Сейчас я деду про это не успею рассказать, до нас два человека всего осталось, а потом-то уж расскажу. Должен же мой дед знать про буфетный сок! Про это все знают – и Виталик, и мои подружки, и буфетная продавщица – вон какая она радостная. Конечно, разве не будешь радостной! Можно же хоть целый день буфетный сок пить!

- Я, деда, буду сок сливовый, и томатный, и берёзовый.

- Ой-ёшеньки! Да ты разве столько выпьешь, Оленька?

- Конечно, выпью. Может, даже ещё захочу. Я буфетный сок могу хоть сколько пить.

- Ой ли? А как не сможешь? - дед хитро на меня смотрит.

- Смогу-смогу! - я уже держу стакан с томатным соком.

Ох, и вкусно же мне! Я выпиваю томатный сок до донышка и облизываю губы. И как это можно помнить про квас? Здесь же такой сок!

- Ну, выпила? Молодец. На-ко вот теперь сливовый, - дед протягивает мне стакан.

О-о!.. Мой любимый буфетный сливовый сок! Я начинаю пить, но почему-то у меня не получается так быстро, как с томатным. Я прислушиваюсь к себе...

- Ну, чего задумалась? Или не хочешь больше?

- Хочу-хочу! Только почему-то он в меня плохо влезает. Не глотается почему-то.

- Как так – не глотается? Давай-давай, пей! Сама просила. Никто тебе не навеливал.

Легко деду говорить «пей!», а если не пьётся?

- Деда, а можно я просто постою, а потом снова попью?

- Ну-ну. Постой. Почему не постоять? Время у нас ещё есть. Ты пока стоишь, я с соседом поговорю.

Наш сосед по улице – дед Василий – тоже пришёл пить сок и слушать казаков.

- Деда, а может мой сок деду Василию отдать?

- Нет уж, голубушка моя. Тебе куплено – ты и пей. Говорю же, никто тебе не навеливал. Сама захотела.

Не навеливал, не навеливал... Слово-то какое сердитое!

- Что это за «не навеливал» такое? А, дед?

- Не навеливал? Не заставлял, значит. Не уговаривал. Ты сама придумала три стакана сока пить. На-ко вот ещё твой берёзовый.

Я держу в руках два стакана и жалобно смотрю на деда, а он подошёл к деду Василию и спокойненько с ним разговаривает. Ну и ладно. И пусть. Я вот сейчас постою чуть-чуть и выпью все мои соки. И из одного стакана, и из другого...

В каком стакане меньше-то? Как же неудобно сразу в двух руках эти стаканы держать! И зачем мне дед берёзовый отдал? Я же два сока сразу всё равно не буду пить! Или буду? А может, отпивать по очереди? Да! Точно! Здорово я придумала! Сливовый - берёзовый, сливовый - берёзовый...

Не-ет... Кажется, не очень-то и здорово... Ни капельки не здорово. Не хочу так. По очереди и совсем не вкусно. Всё только перепутывается.

И что мне теперь делать с этими соками? Какого хоть меньше-то? Сливового я больше отпивала, значит, меньше его. Допью тогда сливовый. Только постою ещё и допью.

Глубоко вздыхаю. Глоток, другой... - всё, больше не могу. Почему мне кажется, как будто я совсем не девочка? Мне кажется, как будто я целая бочка с соком. И томатный во мне, и сливовый. А ещё же квас! Я на дорожку попила. Дед даже сказал: «Вижу, от души напилась!» Конечно, от души. Вкусно же. Так значит, получается, я - не просто бочка с соком, а ещё и с квасом. Ух ты!!! А они там во мне все вместе или по отдельности? И как же мне теперь? В меня уже налился квас, томатный сок, сливовый сок! А надо ещё допить берёзовый...

Мамочки! Стоять я пока могу. А вот ходить, кажется, уже нет. Во мне всё плещется. Разольётся же! Вот интересно, а через что оно разливаться будет?

Я делаю шаг в сторону деда. Один только шажочек, больше не могу. Кажется, я поняла, через что всё выльется.

Зову деда:

- Дед! Ну дед же!

Он стоит недалеко, но не слышит меня, а я не могу кричать.

- Деда!!! - ого, какой непривычный у меня голос!

Дед оглядывается и быстренько подходит ко мне.

- Ну что? Плохи дела?

- Очень плохи, деда. Совсем плохи. Сливовый-то я допила, а вот берёзовый никак не могу. И ходить не могу. И кричать не могу. Не знаю даже, как буду казаков слушать... - мне становится жалко себя, а дед смеётся:

- Эх, ты! Вот тебе и не могу! Наперёд теперь запомнишь – свою силушку всегда знать надо: на что её хватит, а на что – нет. А с бедой твоей мы сейчас справимся. Ступай рядом потихонечку.

Маленькими шажочками, держась за дедову руку, я дошла до клубного туалета. Как хорошо, что идти было близко!

... А берёзовый сок за меня дед допил. Помог мне. А я зато теперь знаю про мою силушку. Если с квасом, то её хватит всего-то на один стакан сока. А если без кваса, то на два стакана. А на три стакана у меня пока силушки нет. Может, потом появится, когда я совсем вырасту и стану, как буфетная продавщица. Вот бы спросить у неё – сколько она может сока выпить? Спрошу когда-нибудь.

Сейчас уже казаки приехали. Все радуются, смотрят на наших гостей, как они из автобуса выходят. Как же они все в него влезли-то? Наверно, сначала узнали, какая у автобуса силушка. А если бы не узнали, он бы всех везти не смог. Переполнился бы, как я – соком.

А казаки-то какие красивые! И весёлые! Они сначала будут петь прямо на лужайке перед клубом. Я смотрю во все глаза и забываю про всё на свете.

- Оленька, ты подойди ближе. Где подружки твои стоят. Видишь? Там и тебе лучше видно будет.

Дед подталкивает меня, и я вдруг оказываюсь в самом впереди. В самом-самом. А казаки уже поют. Так поют! Я еле-еле держусь, так и хочется запеть вместе с ними. Или уже не держусь? Ой, я, оказывается, уже и притопываю, и прихлопываю, и подпеваю слова – я их быстро запомнила.

Вдруг один казак как подхватил меня на руки! И как начал со мной кружиться! А наши люди из деревни как захлопали!

- Ай, да Оленька! Ай, да молодец! Скружила казаку голову!

А я и не скружила ничего. Как я могу скружить, если это меня кружат? И почему говорят непонятно - скружила какое-то? Потом у деда спрошу.

Я изо всех сил обняла казака за шею, а он засмеялся и раскружил меня ещё сильнее. А потом поцеловал звонко, поставил меня на землю и спросил:

- Как же тебя зовут, казачка?

- Оленька. Мой дед меня так зовёт.

- Оленька, значит? А вырастешь – будешь Ольгой зваться, казачка. Замуж за меня пойдёшь?

- А маленьким девочкам разве такое можно – замуж?

- Ах, смышлёная! - казак опять засмеялся. - Маленьким девочкам нельзя. А я тебя подожду, пока вырастешь.

Он ещё раз меня поцеловал и подбежал к другим казакам.

А я осталась в самом-самом впереди. Стою и смотрю на казаков. И моя душа поёт. Я-то уж знаю, как она поёт! Дед меня научил слушать. Хорошо мне с моей душой, с дедом и с казаками.

А потом все пошли в клуб. И мы с дедом пошли.

- Ну что, Оленька? Нравятся тебе казаки? - дед смотрит на меня и улыбается.

- Ой, деда... - я прикладываю руку туда, где душа – чуть ниже самой верхней пуговки на платье, - нравятся. И душе моей нравятся. Она у меня поёт.

- Вот и хорошо. И пускай поёт. Полезно это для души – петь-то.

- А тот казак сказал, я Ольгой зваться буду.

- Правильно сказал. Головушка-то у тебя не закружилась от пляски?

- Нет, деда. Мы же с Виталиком часто кружимся – кто дольше. Я хоть сколько могу.

- Ну-ну... - дед хитро смотрит на меня, - ты так сегодня уже про сок говорила. Не забыла про силушку-то?

- Не забыла, деда. А вот что мне теперь делать-то?

- Что за забота у тебя, Оленька? - дед останавливается перед самым залом, где будут снова петь казаки.

Я тяну деда за руку.

- Идём, деда! У меня никакая не забота. У меня другое. Я просто не знаю про казака.

- Про какого казака?

- Ну, про того, который меня кружил и про Ольгу сказал.

- А что ты знать хочешь?

- Как я его узнаю, когда вырасту?

- Зачем же тебе его узнавать, непоседушка?

- Так он ведь ждать будет. Пока я вырасту. Большим же такое можно - замуж. Да, деда?

- Ах ты, птичка моя - невеличка, - дед улыбается, - замуж, говоришь? Вон оно, стало быть, как...

Дед задумывается, а потом гладит меня по макушке.

- Не дуай об этом до срока, Оленька. Расти пока. А придёт время – сердцем своего казака узнаешь.

- А-а-а! - я смеюсь и хлопаю в ладоши. - Он же будет моя половинка! Половинка-половиночка! Как ты мне рассказывал, помнишь, деда? Его будут суженый звать.

... А вечером, засыпая, я думаю про всех, кого люблю. И про моего казака – тоже. Половинку же всегда любят. Я буду расти-расти и вырасту. Зря я что ли кашу ем и молоко пью? А потом весёлый казак приедет в нашу деревню, пойдёт по нашей улице, и я узнаю его сердцем. Так мой дед сказал, а он всегда правду говорит.

Мой казак скажет: "Ого, как ты выросла, Оленька!" - и опять закружит меня. Ох, и весело же нам будет. И всем людям в нашей деревне - тоже.

А ещё мой казак сразу полюбит деда, и бабу Маню, и бабушку Катерину, и пастуха дядю Колю... - всех-всех, кого я люблю. И мы с моим дедом и с моим казаком будем петь на нашей скамеечке под вишней весёлые песни. У нас же будет душа радоваться - и у моего деда, и у меня, и у моего казака. А когда душа радуется, грустные песни совсем и не нужны. И нам хватит силушки на много-премного весёлых песен.

Про долюшку и радость

Сегодня к нам приезжает гостенёк. Это дед так говорит – гостенёк. А на самом деле просто деда Миша, который брат моему деду. Деда Миша постарше на восемь годков. Но ведь мой же дед совсем не старенький, значит, и деда Миша не старенький. Восемь годков – это мало, от них не бывают старенькими. Вон Павлику, который живёт от нас через три дома, как раз восемь годков. Он хоть и ходит уже в школу, а всё равно, как маленький, со мной играет. Поэтому и деда Миша никакой не старенький.

- Правда, дед?

- Что правда? - дед разбирает гвоздики - гвоздиков у него всяких много - и складывает в баночку, а я ему помогаю.

- Что деда Миша не старенький?

- Ну, Оленька... Это как посмотреть. Не шибко он, конечно, молодой, но и годками своими не мается.

Я перестаю выбирать из перепутанной кучи маленькие гвоздики и шепчу:

- Деда, от годков разве можно маяться?

Я уже знаю, что такое маяться. Баба Клава вот маялась-маялась, а потом умерла. Вышла в огород к смородине, села на травку и умерла. Дед тогда сказал:

- Ну, отмаялась наша Клавдия.

Но она же маялась, потому что долюшка такая. У каждого своя долюшка - как своя одёжка, мне дед рассказывал. Но разве годки – это тоже долюшка?

- Да, Оленька, бывает, и годками люди маются. Случается, живёт-живёт человек и остаётся один-одинёшенек на белом свете, и всё ему не в радость. Или не один, да изболеется весь, так, что и жизнь ему не мила.

- А почему человек бывает один-одинёшенек? На улице же вон сколько людей.

- То – люди неблизкие.

- А пусть который один-одинёшенек с ними подружится. Как я с Виталиком. Виталик мне совсем никакой не близкий был. А теперь стал друг.

- Так-то оно так, только вот мала ты ещё – всё понять про людские отношения.

- А про жизнь не мила?

- Что - про жизнь не мила?

- Про это – тоже ещё мала понять?

- Про это, пожалуй, не мала, – дед улыбается, – тебе, Оленька, жизнь всегда мила, ты вон как всему радуешься, а не мила жизнь тому, у кого больше радости нет.

- Совсем-совсем нет?

- Совсем нет.

Мне становится грустно. Я сижу тихонечко и стараюсь представить, как это, когда нет радости. У меня радость бывает каждый день. Разная радость. Вот сегодня к нам приезжает деда Миша. Это же радость!

Я отодвигаю стул и начинаю вприпрыжку бегать вокруг него, напевая: