Всеволод Каринберг. Чёрные паруса анархии (роман)

Глава №10
Бухта Евстафия


Тропа круто вывела на невысокий и жаркий перевал, резко выделяющийся в сочном широколиственном лесу, длинномерный дубняк создавал непроходимую, яркую чащу по крутым склонам сопки. Спустившись вниз, Бакунин вышел в совершенно иную долину, на край земли, где натянута между сопок полоска моря.
В знойном воздухе, насыщенном настоем трав и листьев, звон цикад, со стебельков растений осыпаются насекомые, вьется мелкая мошка, ворочаются в чашечках цветов пузатые шмели, звонкие «барабанщики» с полосатыми осиными брюшками, зеленые клопы выставляют геральдику спинок, разноцветная моль кружит среди шапок пахучей таволги. Синие махаоны шевелят черными крыльями, собравшись вокруг подсохших луж в тени. На тропу вываливаются из кустов букеты белых строгих цветов вьющегося ломоноса, словно звезды.
Одежда до пояса испачкана цветочной пыльцой, но дыхание ровное и походка устремленная, Мишель раздвигает бедрами кусты пионов. В густой траве красные зевы тигровых лилий, куртины свежайших желтых саранок, белая кровохлебка клонит мохнатые головки насторону. К сопке в пойме среди одиноко стоящих курчавых дубков порхнули голубые сороки. Луговина в куртинах сиреневых ирисов. Серой молнией повис над цветущей долиной жаворонок.
Бакунин вышел к давно заброшенной дороге, проросшей по колее деревьями. Суровый распадок с вековыми лиственницами со следами пожара на стволах среди дубняков, и ниже по странной дороге - черный ольховый лес. Белка, бегущая по земле. Проселок, теряющийся в деревьях, сдохшие от жары черные кузнечики и следы оленьих копытцев. Дикий голубь рассекает пространство грудью, повернув голову в сторону странника. Бобовое дерево со стручками густо пахнет на солнце.
Весь лес в разбитых до корней деревьев тропках и пропах коровьим дерьмом. На берегу шиповник розовый, цветущий все лето, словно перина наброшенная на монотонный гул прибоя. На правом берегу реки в двух милях от устья Бакунин прошел мимо несколько убогих фанз китайских отходников, занимающихся сезонными заготовками морской капусты и содержанием свиней в загородках, которых кормят отварной рыбой, вылавливаемой тут же, в бухте. Невдалеке кочевая стоянка пастухов с загоном для бычков – она пуста.

Бухта невзрачная, изнутри кажется овальной чашей с хорошей глубиной, постепенно понижающейся к вершине, куда впадает речка Чиндауза, образующая широкую низменную долину. Шкуна, ушедшая в Ольгу, заберет Мишеля в этой бухте, в суточном переходе от залива.
Пройдя к бухте, Мишель еще больше насторожился, - одиночество не было полным, где-то ворон блуждает в густой пелене тумана, повисшего над водой, его карканье наполняет тишину. Следы ног взрыли песок, перемешав его с галькой, весь берег истоптан. Противоположные обрывистые берега высвечиваются как каменные подошвы атлантов, подпирающих туман. Волна из залива накатывается немолчным гулом, но успокаивается мелководьем и водорослями, вздыхая широкой грудью в оголившихся камнях отлива. Прибой гладит полоску песка, не развороченного ногами, здесь не спеша, ходит трясогузка, спокойно поглядывая на волну старательницу. Посмотрела ядрышком черного глаза на тяжелую фигуру уставшего бродяги.
У бара, крутого загиба берега, где волна бьет в черный шлейф водорослей, на просторной лесной поляне стоят жалкие балаганы и чумы, принадлежащие местным туземцем. Летнее жилище – наземное каркасное корьевое сооружение из жердей с вертикальными стенами, с двускатной крышей, покрытой еловой корой, с входом со стороны реки. Конические чумы - с берестой, служат временным жильем.

Мишель, подошедший к очагу, заметил среди одетых в китайские одежды молодого русского человека, в котором угадывался городской разночинец. Бакунина заинтересовал парень. Звали его Евстафий. С неплохими умственными задатками, он совершенно слился с кочевой жизнью туземцев побережья, почти не отличаясь в одежде от них. Отрезанный ломоть русского народа, могиканин, ушедший от цивилизации и говорящий на чуждом аборигенам языке, семантика которого не понятна им, как и тоска по образам России, недавно пришедшей в этот край.
Мишелю уступили место на ошкуренных и стесанных бревнах, пентаграммой выложенных вокруг очага, служащих лавками.
Одежда у тадзов – китайского типа: распашные халаты из ткани покроя кимоно, левая пола скашивалась от шейного выреза к правой подмышке и крепилась застежкой на три пуговицы с правой стороны. Рукава длинные, суживаются к концам. Борта, шейный вырез, подол и полы орнаментированы. Одежда у многих из выделанных шкур животных и рыбьей кожи, расшитыми кусочками тканей. У тадзов не принято стричь волосы. Мужчины заплетают их в одну косу (чохчо), женщины – в две (патучи). Серебряные браслеты носят как женщины, так и мужчины.

Тадзы отошли по своим делам, осталась очень худощавая старуха, заплетенные косы обмотаны красным шнуром, в них вплетены нитки бисера и бляхи из металла в виде свастики в круге, лицо и руки покрыты смуглыми коричневыми морщинами, В ушах и носе серебряные сережки. Она попыхивает, потягивая, длинной трубкой с табаком, другой рукой держит, покачивая, ребеночка с круглыми вишенками черных глаз. По левую сторону от Мишеля присел худощавый Евстафий с открытыми загоревшими запястьями рук, свободно лежащими на коленях.
На огне варится в большом котле пища, и чай кипятят в двух чайниках (тянки). На сковородах (коворода) нажарили корюшки. Тот-то же прибрежный песок пропах, словно свежий огурец, где корюшка обильно выбрасывалась на песок бухты во время нереста, и которую вылавливали, затягивая невод за прибойной волной.
Старуха спросила, - «не купец ли» Мишель. На отрицательный ответ промолчала, вытащила изо рта обкуренную трубку, сплюнула за спину желтоватую слюну, а чубук сунула в ротик закричавшему ребенку, тот сделал пару затяжек и затих.
Спросила снова, - «нет ли у него прессованного табаку или чая». Вновь потеряла интерес к гостю, молча поставила перед ним низенький столик для еды (дэрэ), со сковородой, полной жареной корюшки, две чашки (моко), и один из чайников, и удалилась легкой походкой с внуком на руках по своим делам, оставив Мишеля с Евстафием наедине.

Евстафий рассказал кое-что о вкусовых пристрастиях аборигенов края.
Традиционная пища – рыба. Из нее варят бульон (окто), суп, заправленный юколой, перцем или черемшой (улэты). Кусочки отварной рыбы едят с ягодами и заливают нерпичьим жиром или, размяв в руках, смешивают с мелконарезанными головными хрящами кеты или горбуши и приправляют черемшой. Особенно популярна тала – мелко нарезанная сырая кета или горбуша, ленок, таймень. Из лососевых готовят юколу, снимая с каждой стороны 4-5 тонких слоев филе: вялят на солнце, реже коптят и едят сырой, вареной и жареной. Любят улаты – кусочки вареной юколы, приправленные перцем и черемшой. Красную икру сушат. Большим лакомством считаются хрящевые носики лососевых. У русских научились коптить и солить рыбу. Китайцы, их основные соседи, едят пищу в основном с солеными соусами.
Мясо едят сырым, отварным, жареным, мороженым, вяленым. Собачье мясо служит ритуальной пищей. Наиболее вкусным считается сердце, печень сохатого, медведя, а сырой костный мозг - лучшее угощение. Приготавливают студнеобразные блюда из разваренной мездры с лосиной шкуры, рыбьей кожи.
Важное значение имеет собирательство: заготавливают голубику, клюкву, красную и черную смородину, ягоды лимонника и винограда, черемшу, молодые побеги папоротника орляка, клубни сараны. Из ягод черемухи пекут лепешки (ияа), десятки съедобных трав и корней потребляют с рыбными супами и мясной пищей, варят двустворчатых моллюсков. Лакомством считается чумиза, фасоль, которые покупают тадзы у маньчжурских и китайских торговцев.

Поев, Бакунин заинтересовался жилищем (кава) туземцев. Встретил их у входа Догдо, пожилой тадз, курящий трубку, с почти европейским, по русским понятием, обликом – сухощавый, с серыми глазами, несколько сведенными к тонкому носу с горбинкой. Евстафий говорит, удэгейцы, орочены, проживающие в более труднодоступных горных районах, сохранили наиболее древние формы культуры, особенно в области орнаментики.
Язык их и облик более напоминает алтайские народы. Часто можно видеть мужчин и женщин с красивыми лицами, в отличие от широкоскулых лиц монголоидных народов, маньчжуров и северных китайцев, манз. А наличие карликов среди них указывало на древнее происхождение народа.
Юго-западный путь завоеваний монголов с Востока привел к движению малым и большим кругом множество народов, напор на тюрок - на запад и север, а народов Алтая –к перемещению на северо-восток и восток. Это как завихрения тайфунов.
Все члены общины, состоящей из семей различной родовой принадлежности, были связаны родственными брачными отношениями. Одной из форм заключения брака был взаимный обмен сестрами, бытовал левират. Заботу о воспитании детей брали на себя не только родители, но и дядя по матери. Распространены были неравные по возрасту браки, многоженство, сохранялись родовая и общинная взаимопомощь, межродовые суды, кровная месть.

Из-за спины Догдо поглядывали, на короткое мгновение подняв на пришельцев глаза, пробегающие по делам подростки, в большинстве своем иного типа, низкорослые и с лицами, напоминающими круглые сковородки - луноликие, как говорят китайцы.
Внутри жилища, вдоль стен – дощатые нары (дамои), спали на которых изголовьем к стене, укрываясь одеялом из собачьих шкур, и располагался двухъярусный помост из жердей для хозяйственных целей. На жердях, подвешенных внутри, сушили одежду, приготавливали юколу. По стенам висело снаряжение для охоты, лук со стрелами, нескольких ножей и сумочек паду для мелких вещей, в углу - копья. Утварь стояла в пристройке ко входу в основном берестяная: ведра (куккэ), прямоугольные короба для хранения посуды, солонки (капту), ковши, туеса (кондже). Из дерева изготавливают блюда, ложки (уня). Металлическую посуду тадзы покупают.

Русские соотечественники вернулись к очагу, где теперь готовила пищу, помешивала в котле половником для снятия пены (явка), молодая красивая женщина с золотой сережкой в левой ноздре. Она доброжелательно улыбнулась. Одета в щегольский халат и короткие женские штаны с малым нагрудником (дыба). На ногах у женщин короткие ноговицы из ткани на вате. На вид ей было лет четырнадцать-пятнадцать, в правой руке она держала давешнего ребеночка. Мишель с интересом наблюдал, как она помешивала в котле половником изящной рукой с маленькой почти миниатюрной кистью с серебряными браслетами.
Из тумана к очагу вышел молодой туземец с длинной китайской фитильной фузией в руках. На голове орнаментированная шапочка с беличим хвостом на макушке, одетая на матерчатый шлем, закрывающий шею, ниспадающий на плечи, хорошая защита от комаров и мошки. У мужчины на поясе висели ножи, кресало, трут, пороховница. На ногах ичиги и длинные ноговицы из рыбьей кожи (ойи), и ровдуги, (носама амусю) поддерживались специальным пояском (тэлэ). За спиной охотника - носилки типа «сина», вилообразная рогулька, к концам которой прикреплялись плечевые лямки для того, чтобы нести с собой припасы, и мясо убитого зверя.
Парень приветствуя свою жену, кивнул Евстафию и его крупному гостю, положил ружье на скамью, неторопливо освободился от ноши, оказавшейся убитым барсуком. Снял с головы шлем, и взяв на руки, нежно потерся носом с ребенком, тот радостно закряхтел, уцепившись за серебряную серьгу в ухе отца. Он не намного старше жены, ему лет шестнадцать.
Семейные нежности и объяснения продолжались достаточно долго, словно они встретились после разлуки, а на самом деле расставались всего на день. Тадзы никогда не охотились рядом со своим станом. Жена поставила маленький столик и чайник с чашкой, и пока Канкэ пил чай, освежевала принесенного зверя, достала кровоточащую печень и, держа ее окровавленными руками, предложила угощение гостям и мужу. Парень ножом отрезал сырую печень и с удовольствием, прожевывая, глотал куски. Русские отказались, нисколько не обидев хозяев. Поев, Канкэ достал из-за пазухи трубку и кисет с табаком, закурил. Бакунин, большой любитель табака, закурил с ним. Вместе с Евстафием Мишель выслушал пространный рассказ молодого тадза о том, как у пастухов этой ночью тигра задрал бычка, и мужики собрались на охоту, но Канкэ отговорил их, обещал устроить камланье, отогнать тигра и убить для русских пастухов изюбря.

По народным представлениям аборигенов земля – это огромная лосиха, имеющая восемь ног, хребет ее – цепь гор, шерсть – деревья, пух – трава и кустарники, паразиты в шерсти – звери, а вьющиеся вокруг нее насекомые – птицы. Тигра почитали как священного зверя, его никогда не убивали, он – предок одного из родов. Существуют мифы о тигре – помощнике верховного божества боа или старике эндури. Другим персонажем туземного пантеона является медведь, у которого много параллелей с ролью тигра. Хозяин медведей и хозяин тигров живут на лунной земле, где каждый имеет свою половину территории. На тигровой половине луны живут души людей и животных, а на медвежьей только души людей. Жены медведя и тигра вскармливают души умерших, чтобы они снова ожили в виде детей, и посылают их на Землю. Значительное место в мифологии занимают мифы о духах-хозяевах зверей, рек, моря, главным из которых является морская старуха (тэму).
Жизнь и поведение туземцев в обществе и в природе регулировала система религиозных верований и запретов, в которой весь мир предстоял населенным добрыми и злыми духами, у них просили удачи, принося жертвы. Существовал культ огня с рядом запретов. Нельзя было плевать в огонь, бросать в него что попало, прикуривать от него. Весьма почитались Тэму – хозяин (или хозяйка) водной стихии и касатка – священное животное, имеющее власть над морскими зверями и рыбами. Известны были и другие духи – хозяин скал (каггаму), хозяин грома и погоды (агди эзэни). Космос представлялся состоящим из Верхнего, Среднего и Нижнего миров. Творец Верхнего мира (буа эндури) – верховное божество, управляющее вселенной с помощью множества помощников.
В шаманской традиции аборигенов главное место занимает ритуальное пение шамана (йaйa), которое сопровождается "магическим" звучанием бубна (унту) и набора конусных подвесок на специальном поясе (сиса). Церемониальная музыка, звучавшая на медвежьем празднике, включала инструментальные наигрыши, исполняемые на ударном бревне (узазинки) в сопровождении скандированных напевов. Музыкальные инструменты дудуманку – однострунный смычковый лютневый, пупан – тальниковая свистковая флейта, тэнкэрэ – тростниковый духовой язычковый, муэнэ – дуговой металлический варган, кункай – пластинчатый бамбуковый варган, конокто – бубенчик, каухаракта – колокольчик, ачиан – пластинчатые металлические подвески-погремушки, пэайа – круглые подвески-погремушки, лэли – набор разнообразных подвесок-погремушек на женском переднике
Посредниками между людьми и хозяевами Нижнего и Верхнего миров или между людьми и духами были шаманы, как мужчины, так и женщины, если им во сне являлся дух умершего шамана. Каждый шаман имел своего личного духа-покровителя и множество духов-помощников. Ритуальной одеждой и предметами культа служили бубен с колотушкой, пояс с погремушками, юбка (хосэ), а к спинке халата прикрепляли крылья орла или другой птицы. На шаманскую одежду наносили изображения духов-помощников (змей, червей, лягушек, ящериц, птиц, рыб), аналогичные фигуркам на бубнах, колотушках. Шаманы делились на добрых и злых: верили, что злой шаман (амба самани) поедает души зверей и людей.

А раньше здесь была страна со множеством процветающих городов и правильной сетью дорог, от которых остались земляные валы четырехугольных укреплений на горном плато и побережье. В глухой тайге каменные колодцы, поднятые над уровнем рек террасы полей, не затопляемые во время наводнений, дороги по горным склонам, заросшие многовековыми кедрами, елями и пихтами.
...Золотая империя чжурженей собрала со всех окрестных народов рабов, охотничьи селения соединив дорогами, дальних превратив в ближних, распахав лесные поляны и введя порядок производства и потребления, новую одежду, регламентировав каждый поступок и обезличив каждого работающего. Чтобы создавать маленькое богатство для большого государства, чтобы заставить людей непрерывно работать сообща, нужно каждого по отдельности разъединить, дать со стороны приказ, и снова собрать вместе, - разобщенные, они уже не заботятся о том, что им делать, лишь бы делать, а причина интенсивной работы найдется, хотя бы страх голода. И Золотая империя стала золотой. Теперь рабы боялись всякого конного, появляющегося с того конца дороги, где власть построила пышные города. Чиновники уже не удовлетворены ни прекрасными лошадьми, ни богатыми колесницами, они же богаты! Их уже носят в носилках в сопровождении пышных верховых.
Где они, с осторожными манерами и благообразными лицами, с засученными рукавами одежд, на лесных дорогах в глубине сопок. Где их кони? Где их свита? Вот и приходит на мысль «Маленькое богатство для маленьких воров, а придет Большой вор, – он возьмет все, для него припасенное, всю Золотую империю». И понесутся по ровным дорогам орды мрачных всадников, уже неизвестно во что одетых, смесь дикости и праздности напялив на себя, озлобленных рабством и не знающих жалости. Они заставят в осажденных городах жрать человечину. Огнем выжгут эти всадники поля, столь кропотливо возделанные рабами, пустят по ветру правильные поселения, и их стрелы разгонят оставшихся в живых. Они, испытавшие рабство и унижение, поднявшие красные штандарты свободы, не нуждаются в рабах, только в безграничных пустых пространствах, которые населят новой расой свободных людей, своих потомков. Они, взявшие все и утолившие свои обиды, заалчат мирового господства, ведь нищие не знают меры!
Сотню лет Цзинь повелевала судьбами соседей, направляла их гнев на Юг и Запад, а у себя строила миллионные города и процветающие селения, преобразовывая страну рыбоедов и таежных охотников в разумную машину государства. Следом за Золотой Империей падут и заносчивые манзы, коварству научила Сунь, за людей не считая соседей. Цзинь пала еще до того, как захватчики прошли в край ее земли. Мэнгу принесли с собой в цветущий абрикосовый сад Золотой империи страшные болезни, чернотой и язвами скосившими его обитателей. Осажденные города, годами сидевшие за высокими стенами, съевшие всю живность и своих мертвецов, пали от тлетворного духа болезней. Манзы ушли, забрав с собой миллион ляней золота и серебра, всю бронзу и нефрит, а по зарастающим и искореженным дорогам Золотой Империи вслед за ними за горизонт на Юг разоренной страны ушли и варвары, оставив в горах банды свирепых изгоев и дезертиров, которым было все равно куда кочевать, чума их не брала, они сами были как болезнь. Страна обезлюдела, волки и тигры вышли из лесов, загрызая оставшихся в живых.
У местных аборигенов еще остались представления о великолепных дворцах, массовых празднествах, когда красочно расцвеченные лодки со множеством гребцов наперегонки мчались по водам моря. Но не осталось желания обустроить государство, с его несправедливостью и насилием.

Русское царство - часть Великой Золотой Империи Чингисхана, от моря и до моря.
Мы, славяне, широким серпом развернулись, оказавшись как накипь на окраине этой Империи. И кибитки наши кочевые застряли избами в болотах и дремучих лесах, протянувшихся от верховий Волги, Западной Двины, Днепра, Немана, Буга, Днестра, Лабы, Вислы, Дуная. Мы тот народ, что развернулся от Европы на Восток. И вот мы на берегу Татарского пролива и Океана по воле «татарина и либерала» графа Муравьева-Амурского, ежегодно уезжавшего отдохнуть из Сибири в Париж от трудов праведных.
До нас здесь была Золотая империя чжурженей, сотни городов, которые уничтожили воины Чингисхана, прежде чем направиться на завоевание мира - на Запад.

Глава №11
Беглец

Случайность сталкивает нас с чужой жизнью, чтобы тут же обстоятельства унесли её прочь от нас, оставив на сердце печаль.
У каждого есть своя история, и она тесно сплетена с жизнью, постоянно напоминая о себе рассказом. Вот и сейчас, в сумрачном лесу, туман скрадывал стволы деревьев, а Мишель вслушивался в рассказ о странствиях Евстафия.
Куда и зачем направляется этот человек. В какие долины переносил его туман. Какие случайности он ищет, ибо в тумане редкие ориентиры памяти высвечивают мысли ярче, чем в повседневности на слепящем свету дня. Да и понятно, утратив беззаботность прошлого, усомнившись в порядке нынешнего, убедившись в непредсказуемости будущего, он не может не думать о тайне, наполняющей окружающее, сводящей вместе случайности, складывающиеся в судьбу. Разобраться во всем он не может, настолько коротка жизнь его, но и не знать не может, так как все, что он знает, это и есть – все.

Здесь я уже полугода, - продолжил свой рассказ Евстафий, - из залива Ольги. Что же эти места для меня? Туманы и весеннее пробуждение природы, грязные дома на той стороне бухты среди пустырей вырубки, за складами тайга, гукание кукушки; ловля ночью на огонь корюшки на подхват с борта затопленной шкуны.
Пришел с Уссури из деревни Иннокентьевка, был на Имане в поселении Картун, на Нотто, прошел реки Улахэ, Сандугу, Ли-фудзин. И я живу среди того, что знаю давно. Пробовал мыть золото в горах, но китайцы не подпускают к своим тайнам на Сихотэ-Алине – существует запрет русской администрации на золотодобычу. Ходил за корнем «женьшенем» с удэгейцами и тадзами.
Глубже пласты памяти, тщетно все. Время – метки. Образы и мысли. Почему мы помним время? Потому ли, что все образы и мысли суть метки, расставленные сознанием. Мышление складывается по принципу причина-следствие, которых объективно не существует, и являются сознанию, как метки, отражающие волевое действие сознания.
Память может вспомнить - раскованный легкий веселый смех девчат за ставнями окон обывателей на поселковой улице в Ольге; моросящий дождь в заливе Владимира на проселочную дорогу; на сенокосе переселенцев из Тадуши, старичка-китайца, лекаря в бухте Тетюхэ, со своими золотыми иглами; болотистые верховья Ли-фудзина, староверку в старушечьем платке из Янмутьхоузы на Сандоге, пустившую переночевать в избу, а потом утром отмаливавшую оскверненную душу, стукаясь лбом об полати перед образами-складнями.

Что же я искал там по дорогам? Родство душ, выросших в одном климате, исторически и нравственно однородных, я не говорю одинаковых, я говорю - живых. Искал того, чего я лишился еще в детстве - дома. Москва, кривая Маросейка, и я, девятый сын многочисленного бедного семейства, студент в валенках, скрипя снегом, несу подмышкою связку книг.
Я не бравирую своей бездомностью. Да и что для меня теперь книжная ученость - чтобы занять место в присутствии? Дым, морок, а не жизнь. Теперь не важно, что больше вспоминаю ночевки у костра при дорогах. Россия - это дороги, точнее, бездорожье, неосвоенное пространство и глухие тупики.
Как же снять маску чуждости, чтобы люди видели друг друга без слов. Близость людей, ведь это единственная реальность, неотчуждаемая от жизни. Все отчасти. «Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем», - как сказал апостол Павел. Все, кроме того, что я знаю лицом к лицу, что я вижу как себя, что я знаю как себя, что есть то, что и я. Можно пустить голым в мир, поставить стражника, который будет бить в лицо кулаком, но убить во мне живое существо – невозможно. И вот – бегу.
Чувство природы для городского человека – это не первозданное чувство, а скорее растерянность тела, когда тот вырывается из мира, в котором все знает, где за любым предметом и движением идут повседневные мысли, чувства и желания. И единственная не расплывающаяся мысль – это укрыться, убежать от реальности, - преобладает.
Обывательская стезя, где меня окружало пространство необходимости и принуждения. Необходимость механических действий. Долг, связывающий людей, не заинтересованных в твоей свободе выбора. Необходимость поиска средств существования. Принуждение к денежным отношениям, денежная зависимость отношений в обществе. Деньги для богачей это способ отделить свою совесть от системы насилия над обездоленными. Необходимость поддерживать свой социальный статус, больше напоминающий иерархию стада. Привязанность к ненужным вещам, словно они спасательный круг в неустойчивом мире. Все это тюрьма для живого духа.

Мы, русские, большею частью такие отчаянные резонеры, толкуем с жаром обо всем, болтаем безумолку и ничем в действительности не интересуемся, так что не даем даже себе труда узнать сколько-нибудь положительно предметы, о которых толкуем. Есть общечеловеческое право, которое везде и всегда отстаивать должно, но горячиться из права, основанного на положительных законах, там, где законы по коренному року подчинены самодержавному и даже министерскому произволу, по моему мнению, так же смешно и нелепо, как и видеть в чиновнике отца родного. Подкупность и взяточничество заменяют в России конституцию, без них было бы невозможно жить в России. «Обустроить» Россию русскому человеку не под силу. Только и слышно о распаде и хаосе. Как будто нет иных порядков, кроме человеческих установлений, без которых мир существовать не может.
- Российское государство может развиваться только вовне, и оно должно умереть, как только прекратит свои завоевания. Её истинное бытие – это лагеря кочевников.

Добра и зла не существует. Жизнь обладает экспансивностью, как волей к действию, мир - экспрессивностью, как сигналом извне к действию. Как мы рыбу ловим? Ручейник живет в каменной крепости, рыба стоит в потоке, и тот и другая в воде, оба питаются тем, что попадает в воду. Приходит человек, насаживает на крючок голенького ручейника, ловит на него рыбу. В природе рыба бы ждала, когда из ручейника появится поденка и выйдет из домика, чтобы схватить ее, человек же усилил событийность среды, в которой они жили, треугольник события состоялся. Увеличив экспрессивность среды, человек уничтожил и рыбку и ручейника. Человек научился управлять этим свойством живого. Число сигналов в человеческом обществе растет, экспрессивность в государстве растет, человек перестал думать над чем-либо, его плотно подвесили на крючок закона, религии, культуры.
Если работник делал сложную вещь, например, за месяц, то теперь он делает простую, однообразную работу за день. Быстрота обладания результатом события приводит к соблазну, заставляет выполнять больше работы, пропуская насыщение работой - отсюда и стремление к разрушению себя и мира. Человек попадает в замкнутый круг каждодневных и пропущенных событий, и не может вырваться из него.
Почему высшие слои общества ничего не делают? Потому что праздность - привилегия власти, иначе общество станет неуправляемым, что приведет к хаосу и остановке производства, так как только они помнят смысл работы, события. Деньги имеют функцию захвата власти богатыми собственниками над неимущим большинством, они заставляют принимать свои правила распределения и работы неимущими. Рабы отдают свою свободу в виде полноценной событийности жизни, на ущербную работу на угнетателей, в рамках бесчеловечного общества. Человек в современном обществе - раб распределения, никуда не может от него уйти, разве что в нищету.
Управляющие классы не заботит понятие «добра», они придумали «добро», и пользуются им только в отношении своих детей и своего класса, навязывая рабам свое понятие «добра» как идеологии. Подменяя экспрессивность человека религией, привязав его к общей ответственности перед ней, используя милосердного и карающего Бога, как наживку, фанатики начинают приносить Богу человеческие жертвы, на самом деле в своих интересах.
Правильный политический строй начнется, когда большинству вернут событийность, как свободу от высших управляющих классов.

Собственно цивилизация сводится к узаконенным формам практики, уже утратившим связь с внутренним опытом. Это область технического знания и идеологии, ищущих не понимания и духовной полноты жизни, а власти над природой и человеком. Человек цивилизации может быть вполне равнодушен к жизненной правде и даже морали.
У меня нет ни малейшего интереса к теории, ибо уже давно, а теперь больше чем когда - либо, я почувствовал, что никакая теория, никакая готовая система, никакая написанная книга не спасет мира. Я не держусь никакой системы: я искренне ищущий.
Я могу быть свободным только среди людей, пользующихся одинаковой со мной свободой. Утверждение моего права за счет другого, менее свободного, чем я, может и должно внушить мне сознание моей привилегии, а не сознание моей свободы... Но ничто так не противоречит свободе, как привилегия.

Бакунин лежит у потрескивающего костра под звездным небом, напротив затихшего, мирно спящего Евстафия. Звезды, острым краем, словно обломанные небосводом, сочатся блеском и дышат ночным холодом. Усталое тело проваливается в тепло живого костра и мягкую хвою, дрема смежила глаза.
…А ведь это еще не полная реальность! Ведь, когда я «слышу», я весь обращаюсь в слух, вот что-то изменилось в окружающем, я поворачиваю туда глаза. И постоянно сознание фиксирует это, переходит с одного на другое. Тело может делать одновременно многое, но сознание фиксирует только одно. Но тело принадлежит этому миру, в отличие от сознания, которое принадлежит «мне». Тело живет, сознание фиксирует. А, что если сознанию позволить следовать за телом, не мешать ему,… тогда я буду сознавать каждый миг «своей» жизни,… а это есть… реальность мира и «меня» «самого»,… мешают,… надо убрать мысли,… и тогда….

Переступить границу «ничто», как переступить границу смерти. Мысль, страшащаяся и сотканная из реальности бытия, есть поток всеобъемлющий и всеединый, не имеющий границ. Но это уже не «твое» бытие, это уже не поток «мыслей», - это бытие в котором возможно все.

К середине ночи, не попрощавшись, Бакунин поднялся, прихватив зажженный факел, и тихо ушел на берег. В полночь в бухту бесшумно вошла шхуна. С нее подали знак фонарем, и Мишель в ответ помахал факелом. Вскоре, приставшая шлюпка забрала его на борт «Викерса», капитан Алан Болан ему рассказал, что пришел приказ на пост Ольга задержать Бакунина где-бы то ни было, и эскадре Попова следовать в Японию в Канагаву и Китай - в Шанхай, на поимку опасного государственного преступника. В очередной раз американец восхитился чутьем на опасность своего пассажира. «Викерс» вышел из бухты Евстафия при свете луны, в чернеющий провал между тяжелыми берегами, в открытое ночное море, и беглец Бакунин, раскурив последнюю сигару из запасов клипера «Стрелок», навсегда покинул берега России.



Глава №12
Кавасаки

Пролив Лаперуза, где свирепствовал тайфун, изрядно потрепал «Викерс», затянул шкуну в морской водоворот, образующийся встречными приливными течениями, только случайно не поломав паровую машину, напоследок беспомощную, чуть не выбросил на японский берег. Капитан увел судно на полдень в открытое море.

Шкуна идет на машине, скользит как по водорослям. Ночной простор волн мягко поблескивает под западной луной, словно ловцы морской капусты ушли, вытащив ее на берег для просушки. Япония открылась трепещущим мириадом низких огней в основании причудливо змеящегося черного занавеса. Штиль. Капитан развернул курящий сизым дымом пароход по траверсу, приближаясь к линии биваков дикой орды кочевников, что высыпала к заполнившему горизонт морю. Ближние огни колышутся отдельно от черного берега. Да это лодки! Множество лодок с факелами над низкими бортами. К берегам Японии подошла иваси.
- «Фишмен?», - спросил кэпа Бакунин. Мистер Болан, с озабоченным ответственностью лицом, приказал чифу, старшему помощнику, - «Всю команду на палубу». – «Возможно…».

Заря поднялась из разрыва глубины пролива Цугару. Словно плавники касаток, ныряют в океанской зыби черные паруса - японские «кавасаки». А гористый берег пустынного Хоккайдо показался неосторожно далеким. Но капитан ушел с прямого курса на Хакодате, повел «Викерс» на юг по траверсу берега Хонсю.
В лазури неба под толщей прозрачной кильватерной волны неподвижно упорядоченным строем движутся дельфины, синхронно выныривают, блеснув драгоценным изумрудом над сморщенным шелком океаном. Дальняя полоска белого пляжа пенится у крутых живописных скалах, - это валы катят к густой глянцевой зелени прибрежного бамбука и желтым макам, склонам, покрытым кудрявым лесом, и цветам морского шиповника.

За выплывшим мысом, в тупике неприступной бухты, неожиданно открылись вертлявые лодки с черными парусами, они сгрудились, прижав к берегу большую плоскодонную джонку, расцвеченную многочисленными вымпелами. Идет яростный бой на ее высоких бортах, редкие вспышки огня и клубы дыма фитильных двухметровых ружей. Разбойные фигуры во всем черном люто рубятся с пестрой толпой на джонке. Несколько «кавасак», со спущенным парусом, развернулось на веслах в сторону иностранца, и энергично приближаются к шкуне. Команда «Викерса», как хорошо отлаженные часы капитана, развернула борт и вслед приказа - «Достать из оружейной капсульные карабины», дала залп в сторону неприятеля. «Викерс», волоча на хвосте дым, углубился в гущу схватки. Мелькали в пороховых клубах злые лица немногочисленной команды. Решительный отпор двенадцати моряков рассеял преследователей. А нападавшие поспешно ретировались от ярко раскрашенной джонки.

«Викерс», застилая морские волны корабельным дымом, остановился на безопасном расстоянии от потерпевших, матросы вытащили на борт человека, похожего обликом на мокрую белку в своем халате-кимоно. Оказавшись на твердой палубе, он извернулся из рук спасителей, обнажил саблю, висевшую за спиной, и молча, бешено вращая остекленевшими глазами, как звереныш, забился к борту. Угрожая клинком и не обращая внимания на направленные дула карабинов окруживших его моряков, японец, стоящий в луже воды, почему-то с ненавистью смотрел, не мигая, только на могучую фигуру безоружного Бакунина, который бесстрастно курил сигару, зажатую во рту.
Бакунин, вытащив сигару, рыкнул на него: «Холера тебя возьми!», и почему-то прокричал боевой девиз гарибальдийцев: «Форте Италия!», потом, скорчив «козью рожу», добавил что-то про «Япону мать!». Это произвело впечатление, самурай, склонив бритую голову с толстой, как баварская колбаса, короткой косой на затылке, положил меч к его ногам. В это время достали еще одного, затянутого в черные одежды, но не отпустили, как первого, а, надавав тумаков, держали за руки на противоположном борту.

От джонки спустили лодку, и двое самураев, одетых в сиреневые кимоно с гербами, с такими же прическами как и у нашего гостя, поднялись на борт «Викерса», оставив в лодке простоволосых и голых по пояс гребцов. Выплевывая слова, словно лая, начали гневно что-то требовать, с презрением смотря на новенькие ружья европейцев, выставив переднюю челюсть и держа руки на рукоятях двух сабель за поясом. Только капитан и старший помощник «Викерса» одеты в форменные мундиры, - команда шкуны больше напоминает пиратскую вольницу.
Китаец Ван-Юшан выступил переводчиком. Оказалось, что парламентеры понимают по-китайски. Самураи требовали объяснений, почему иностранцы так близко подошли к священным берегам Ямато! Утопленник, снова при сабле, вложенной в ножны, блистая ожившими глазами, указывал на Бакунина, говорил, что это «большой, очень грозный начальник». Фигура Бакунина действительно напоминала рассерженного Зевса. Кэп вынес и показал какую-то судовую бумагу на английском языке и с красной печатью. Японцы присмирели, но возможно на них подействовал выстрел из небольшой пушки с кормы, ее наконец-то вытащили из трюма. Но потребовали отдать им второго спасенного из волн. Когда их спросили: «Зачем», - ответили, - «Чтобы немедленно казнить». Кэп снял кепи, протер платком вспотевшую голову, растерянно засомневался, но Бакунин снова подал голос, гневно сказав: «Это пленник, он на территории, не принадлежащей Японии, и они сами будут его судить». В подтверждение его слов, на покорного разбойника надели кандалы.
Когда японцы отвалили от «Викерса», кэп, не мешкая, приказал уходить прочь.

Глава №13
Наедине с Бакуниным

Наедине с Бакуниным, Ван-Юшан рассказал много интересного.
Пленник «Викерса» - пират, член разбойничьего клана, и что на джонке – не купцы, а возвращавшиеся с Хоккайдо палачи сёгуна, расправившиеся над жителями деревни на острове после восстания.
Крестьяне наняли тайный клан совершить кровную месть, для справедливого возмездия. Японские пираты нападают на корейцев и китайцев, захватывая добычу, черные паруса помогают ночью скрытно подойти к берегам Кореи и Китая.
Ван-Юшан сам в прошлом входил в тайное общество - триаду «Белого Лотоса». Бакунину он рассказал, как устроены «триады», их конспирацию и способ принятия решений.

В отдельную «триаду», точнее пентаду, входит по пять членов, каждый знает только двух, те в свою очередь тоже знают только двух, и так далее, но, принимая решение – все должны высказаться положительно. Не зная всю пятерку, невозможно даже под пытками разрушить до конца «триаду». По этому же типу устроены и тайные общества Японии. Внешняя покорность простого народа обманчива, поэтому и власть проявляет жестокость, зная, что их могу вырезать, как угнетателей полностью, со всеми их домочадцами.
«Триады» устойчивы, они огнем очищают «луга общин от прошлогодней травы». Можно столетиями призывать простой народ к бунту, но забитый крестьянин ничего не совершит. Рабы - не буйные, они плаксивые и тихие в массе своей. Для борьбы нужны другие, организованные и бесшабашно храбрые.
Наиболее подходящим типом бунтаря является маргинал: странный, неустроенный человек, живущий на краю общества, талантливый убийца, фанатик, буйный неудачник. Не следует думать, что таких немного, чтобы хватило на революционную партию. Маргиналов достаточно, их тысячи, если не миллионы. Это целый социальный слой.
Из хаоса насилия структурируется эдакое звездное братство мщения. Также как из хаоса власти рождается - солидарность элиты. На высшем переходе диалектики – они идентичны и могут меняться местами, низшие становятся высшими. Человек звезды, как и в западном, масонском понимании, - «товарищ» - это «новое человечество», элита, обратившаяся от инерции традиции общества, и поднявшаяся из ада всеобщего существования, для того, чтобы «последние», стали «первыми».

Ван-Юшан рассказал притчу Чжуан-цзы: «Рыбки, выброшенные на суровый берег, помогают дышать, увлажняя друг друга слюной. Но когда они снова попадают в благодатную воду, то забывают о товариществе».
Государство это стая, а не братство, подразумевающее равенство. В стае – иерархия сильного над слабым, подчинение авторитету. В возникновении тайных обществ повинна дуально существующая мистика. Высшим, элите, - есть что скрывать от низших, чтобы не быть уничтоженными. Также - и другим. Обе зеркально возникающие силы объединяет насилие и сопротивление среды. Одним надо утвердить страх власти, другим снять актуальность возмездия, страх смерти. У одних результатом является абсолютный произвол от моральных устоев, других объединяет попранная человечность.

Не надо путать истерию охлоса с энтузиазмом маргиналов. Перемены, и их результат – это далекая цель неясного будущего, и она требует много времени и неблагодарного труда. А настоящее не занимает много времени у обывателя. Но если подготовиться к перемене, она окажется менее трудной, и не потребуется тратить время на распознавание знаков грядущего.
Между элитой и маргиналами по большому счету нет разницы, они порождение друг друга, они сами провозгласили себя избранными. В зените – произвол элиты и высшее освобождение маргиналов, - идентичны, они сливаются в волевом акте личности, задающем направление развития мира. Единства становления бытия, - татхагаты, Дао, Первоначала, Нечто из Ничто. Боец – заноза в заднице у Поднебесной.

Если действовать сознательно, взаимодействие со вселенной будет сознательным. Если действовать вслепую, бессознательно, все окажется следствием того, что отсылалось во-вне. Пусть разум слаб перед этим Единством, но другого пути быть свободным, как стать над ним – нет.
Разум антогонистов сознает направление приложения силы своего действия. Столкновение порождает огонь, который в условиях неуничтожимости бытия, закручивается в вихрь, тайфун, символом которого является воронка энергии, солнечный символ. Символ власти абсолютной - свастика.
Государство, порождая маргинальных психопатов и изуверов, этих разумных антогонистов, сталкивая их между собой, само зажигает революцию, перемены, нечто новое. Опасность искусственно построенной гегелевской диалектики истории, - в идее идти до конца, завершая логическую цепочку там, где ее на самом деле нет. История становится реальностью, когда случайные события выстраиваются в законченную картину, где Рок установил предел человеческому сумасбродству. Выстраивается в историю не время нашей жизни, а это мы летим через время, становясь частью истории.

Мысль Эразма о «бессознательной необходимости» и живущей в ней силе, принуждающая действовать так, а не иначе, и проявляющаяся в ряде живых, по-видимому друг от друга независимых, но в сущности параллельно между собою связанных фактов, - это тайна волевого импульса. Она увлекает за собой жизнь, в то время как - от систематической, хоть и вполне истинной мысли, душа цепенеет. Вот почему немцы - такие худые деятели на политическом поприще: "Man merkt die Absicht, und man wird verstimmt" "Когда разгадаешь намерение, то пропадает настроение).

Одна правда рождает ложь, чтобы ложь превратить в другую правду. Мир аморфен, волевого в нем немного, и он не любит крайностей. Вечность, как и жизнь, пластична, и мудрость, как говорят китайцы, в том, чтобы из «покоя сделать еще больший покой». Звезды падают, как капли дождя на иссушенную землю, и умирают на ладонях мечты.

Ван-Юшан продолжил за чаем среди табачного дыма в каюте Бакунина излагать китайскую философию жизни.
- Как ребенку, обиженно надувшему щечки, тебе уже хочется – не изменять реальность по своему «чувству», а – наказать ее!
- Познавший тайну Пути молчит не потому, что бытие – ложная категория или аффект наших чувств. В даоской традиции нет понятия – «ложности»! Но есть, представление, что Бытие, как Путь Дао можно познать и участвовать в нем! Потому, что Путь Дао – есть структурирование Бытия в Вечности. А сознание человека позволяет ему проявляться вместе с Дао. В понимании Чжуан-цзы – как «полета бабочки». Но я здесь говорю - об ином.
- Охота за реальностью – опасна! Опасна потому что охотясь за реальностью, замыкает ее на сознании. Лао-цзы использовал термин «неделание», для снятия этой реальности, используя его как метод медитации. Даос размыкает реальность, уходит из-под молота Фатума. Отсюда и «беззаботные странствия в Беспредельном».
- Даос избавляется от наказания своего сознания Прошлым, - поступки его не имеют последствий, так как Даос – НЕ совершает поступков! Это и есть принцип «неделание» Лао-цзы.

От власти обыденного можно освободиться, лишь вернувшись к абсолютной ясности духа, которая равнозначна... абсолютному покою и, …полной темноте. Ясность внутреннего образа прямо соответствует ясности сознания, не зависящего от внешнего мира! Просветленное сознание оправдывает реальность такого образа.
Для китайца материальных вопросов не существует. Он приучен - не различать "реальность" и "иллюзию". Он поклоняется не знанию и даже не божеству, а удобству и пользе, летучей истине момента. Он почти инстинктивно ищет в своем бытии его внутреннее средоточие, точку динамического покоя душевной жизни.
Его реальная жизнь, с её сиюминутностью и неуловимой ускользающей событийностью, вызывает чувство неизбежности уходящего, реминисценции в прошлое, связывая их ассоциациями, логику которых знает только он. Кажется, Истинное призвание, в даоском смысле - "беззаботное скитание" в вечном. Прорыв к себе, как к самоценности личной жизни, и… ощущение конечности ее, и бесшабашной грусти этого факта, придающей остроту сиюминутному существованию, которое само по себе - тайна.

Путь и Единое, как состояние духа, пробилось в реальность окружающего мира, без традиционной "европейской" рефлексии и абсурда непонятой жизни.
Когда освобожденный обретает связь с окружающим, он проявляет сочувствие к казалось бы далеким от него, хотя и кажется, что он оторвался от привязанностей к миру людей.
Чтобы передать другим свое знание... нужно отстраниться от него, почувствовать «дуновение от взмаха крыльев птицы Пэн над тростниками, что летит с Севера».
Способность насыщать пространство чувством, обозначить пустоту этого пространства, и свою отстраненность, и одновременно глубочайшее слияние с ним, соединенное эмоциональным единством мира, - вот когда мы касаемся начала творения форм ... в становящейся вселенной.



ЧАСТЬ – II
ДРУГИЕ БЕРЕГА

Глава №14
Океан

Океан, его чувствуешь по запаху, блеску, вереницам облаков по горизонту - жемчужным ожерельям. Он один вместит все континенты и моря нашей маленькой Земли, в его вершине плещется Космос.
Пакетбот с трехстами китайцами в трюме и тремя десятками космополитов-европейцев, из которых половина – команда судна, уже полмесяца продвигается в широтном направлении по пути к Сан-Франциско. Остались позади, в основании Азии и океанской глубине, дельфины и летучие рыбы. Дневная жара на палубе расплавляет все желания.
Птиц не видно с тех пор, как на третьи сутки выхода из залива Сагами и траверса на виду архипелага Идзусимы, оторвавшись от острова Панафидина в направлении Северного Тропика, на одинокое судно налетел плетью ветер, разметав иллюзии скольжения над покорной, казалось, человеку стихией. Только безумец, верящий в счастливую звезду, рискнет в одиночестве отправиться в путь по зыбким безднам Океана. И если бы не светоносное веретено сверкающих ночных светил над ужасающей монотонностью Зенонова движения, и человеческий запах блевотины и чеснока в трюмах - казалась бы реальность - бредом сумасшедшего, и кто устанавливает порядок вселенной – неизвестно. Только неизменные звезды знакомых морским странникам созвездий дают отдых на темной палубе слабеющему сознанию. И еще вера в то, что есть где-то другие берега.

О-Аху, в глубине восхитительного залива, завершенного похожей на сахарную голову горой Алмазной и мысом Леахи, плоская гавань Перл-Харбор, надежно защищенная от морских волн коралловыми рифами и в подножье острова массивной крепостью, над которой расцвеченный яркими полосами национальный флаг Сандвичевых островов. В заливе - многочисленные мачты судов-китобоев и неизвестно как затесавшийся американский военный фрегат, возвышающийся как больной вопрос принадлежности пупа Океана – Гавайских островов. Кто только не претендовал на них – и англичане и монархи Европы пытались породниться с чужой радостью и босоногими королями Океана, и даже Рязанов высадил несколько команд и поставил остроги на виду у аборигенов, объявив земли Гавайев - принадлежащие Святой Руси, жаль только на пару лет!
Гонолулу, разбрызганный, растянувшийся по открытой равнине рядами разнообразных хижин, прячущихся в тени пальм, и сверкающими на солнцепеке белеными европейскими домами в порту. В синеющем просторе над дальними крутыми дикими горами, густо заросшими лесом, зависли сизые с темным ядром облака. Над вершинами чернеющих гор - дождевые пучки, соединяющие в единое пространство расположенные амфитеатром плантации таро, сахарного тростника и ананасов за городом, и купол неба.

Когда миссионеров, воинственных пуритан, из Бостона забросило на эти благословенные острова, им нужны были души для жесткой англосаксонской экспансии на Тихом океане. В отличие от британцев, верящих в Провидение и собственное Предназначение, в то, что держат Бога за бороду, американцы со своим прагматизмом не были снобами и всегда хотели реально утереть нос первым.
Миссионеры воспользовались некоторыми представлениями островитян, чтобы привести их к своему проекту, где американцы суть «боги» неприкасаемые, а канаки - «дети» для выполнения их миссии. У полинезийцев были две касты – народ и алии, причем «алии», высокие и светлокожие, были вождями и жрецами, и хотя говорили на одном языке, но вели себя как разные расы, без надобности не смешивая себя биологически. Белый цвет кожи, высокий рост, почти европейские черты лица, ясные и светлые глаза указывали на принадлежность к избранным - и все это в Океане, по площади большем, чем весь остальной цивилизованный мир! Тень простолюдина не могла падать не только на «капу», представителя высшей касты, но даже на их могилы.

Миссионеры вели себя как монашеский орден, с четкой методисткой направленностью на сексуальную сдержанность. Отказ от биологического воспроизводства – их моральное оправдание себя «в отказе от борьбы за существование», придуманной Дарвином в эти годы, от зла уничтожения живых существ, их поедания. А так как женщина направлена на воспроизводство новых существ, она для них часть мирового зла - они начали уничтожать сам дух «Алохо».
Островитяне ценили гедонистский принцип жизни «в раю», не обременяясь особо суровым трудом, «добывания в поте лица хлеба своего насущного». Полинезийское чувственное «хулу» - танец перед лицом богов, прославлял плоть мира, их театральные представления связывали с предками, где искусным рассказом передавалась не только родословная и подвиги великих героев и актеров, но и сам дух «Алохо» царил в душах этих наивных безгрешных аборигенов. Если европейцы смотрели на женщину, как на мать-проститутку, вдохновительницу мужчин на войну, то полинезийцы воевали в угоду жрецов, ведь они не знали смерти, - как Адам и Ева в Раю, они считали смерть не естественным процессом, а, умирая, думали, что смерть приходит по приказу жрецов. Женщины их служили мужчинам, чтобы «те - не страдали», так аборигены объяснили капитану Куку добровольное желание гавайитянок плыть на судах флотилии. Что же произошло дальше - все знают, - матросы начали насиловать женщин, и когда Кук вернулся с севера на остров, возмущенные гавайитянки рассказали мужчинам, что англичане даже близко «не боги», - Кук был убит и съеден.

Мир, окружающий европейцев, создан был мужчинами, но крутился вокруг женщины, полинезийцы же признавали женщин частью этого мира, которая дает плоть существу, для отражения в нем божественного света. Птицы приносили с собой на острова в безграничном Океане яйца, символ плотской души. Живая душа - это отражение Светлой мировой души, как и звезды на Великой плоти ночного неба. Затвердевшая душа – это камень, но не смерть, смерти нет вообще! Ведь даже камень расплавляется изнутри великим жаром. Плоть же – темна, и наполняет собой весь видимый мир, но внутри плоти – огонь. Главный огонь – это чистый свет Солнца, он отражается в звездах и Луне – Великой матери, задающей своим ритмом рождение новых существ и регулирующий жизнь женщин. Звезды вечно обращаются вокруг оси мира, это души предков тем указывают на незыблемость и направления этого мира. В бою воины показывали татуированные огненными знаками языки, символ мужественной души. Ночами воины танцевали с огнем в руках, крутя факела вокруг тела в огневом смерче, а девушки танцевали для них «хулу», призывая мужчин к себе, чтобы души могли сойти в мир плоти. Это не был призыв к агрессивности и соперничеству, как у европейцев, а призыв необузданных мужчин к гармонии мира. Вот это и запретили полинезийцам «новые жрецы», миссионеры.

«Капуна» - совет жрецов был уничтожен. На островах начались многочисленные войны, население резко сократилось, неведомые болезни, принесенные европейцами, уничтожали полинезийцев, они поняли, что смерть насылают «новые жрецы», более могущественные, чем их «алии». Капища, с тотемными богами с большими челюстями, поедающие плоть, как пламя огня поедает дерево, слабы перед «новым» Богом, который есть плоть всего мира, - раньше они его считали Великой темнотой, окружающей видимый мир и являющийся этим миром. Не было противоположных понятий Бога и Дьявола. Миссионеры внушили им страх перед Единственно истинным богом, приносящим Смерть в мир, и что парадоксально, дающим жизнь всем существам, - для восхваления Себя. Замолкли барабаны, огонь факелов уже не призывал осветить души воинов, дух «Алоха» исчез, «хулу» – это грех, теперь душу можно было вымолить на коленях у грозного и ревнивого к себе, но милосердного Бога. Свет великого Солнца закатился, не отражался больше в душе мириада существ, и все «неверные» должны быть уничтожены и не попадут на небо.
Потрясение полинезийцев перед «новой» истиной было сродни катастрофе мироздания, Апокалипсиса, конца света. С этого момента - мир обречен, и как ни странно, - исчезла Вечность, которую наивные аборигены видели каждую ночь, для них плоть передавалась плотью и оживлялась Великим светом, и так было всегда, даже съедая сердце ритуальной жертвы, человека, они брали душу его себе, не уничтожая ее, - душа была от мира сего. Теперь же душа - из иного мира, непонятного, вымоленного! Теперь человек уже не знал, для чего живет, судьба его в руках Бога из иного мира.

«Новый мир» этот принес с собой высокий, обросший рыжими волосами, одетый в пышные одежды белый европеец, и от него теперь зависела судьба воинов. Татуировки на телах в виде священных знаков, птиц и рыб сменили воины на другие ценности: татуировки в виде штанов, чулок, рубашек, изображений кружевных воротников и манжетов. Высокой ценностью стали не венки на голове, цветы в ухе и цветочные гирлянды на шее, а стеклянные бусы цивилизованных колонизаторов. В барабанах судьбы не звучал теперь ритм мировой гармонии, и голоса женщин не пели «хулу», призывая новые души на Острова, - гавайцы отпустили струны испанских гитар и запели грустные или восхваляющие псалмы из книг миссионеров.

Теперь полинезийские мореходы не искали родственные души на других островах, обмениваясь именами с соотечественниками Великого Океана и поедая «калли», - поросенка зажаренного в земляной яме. Не искали райских птиц, чтобы делать из их ярких перьев накидки жрецам. Слова, говорят, занесенные в Океан финикийцами-мореплавателями: mate – мертвый, mara – горький, te Atua – имя бога и te pae – сторона, - стали конкретно материальны, без возможной двойственности этих понятий. Исчезли мифы, рассказываемые на собраниях островитян, - исчезла гармония жизни, прагматичный, плоский мир европейцев вытеснил дух «Алоха», оставив его только в приветствии аборигенов. Из некогда 400 тысячного гавайского населения островов осталась десятая часть, и сами острова активно заселяются китайцами и филиппинцами для работы на опустелых плантациях, на очереди – японцы, когда товарное производство выбросит на внешний рынок новую партию рабов.
Ушла эпоха Великих географических открытий, приближая окончательный раздел колониального мира, - и ушла навсегда, зрея будущими войнами за передел захваченного? Было-было величие духа поисков иного. Дикий райский сад вечных странников Океана. Пропасть культурная непреодолима? Тотально унифицируемый европейцами - окружающий мир уничтожается, – и должна погибнуть свобода разнообразных народов под напором наглого и жадного капитализма? Чем они уничтожили эту свободу – деньгами, товарами или величием духа? Насилием сильного - над застигнутыми врасплох, навязыванием наивным туземцам иного проекта мироустройства, основанного на тотальной лжи и соблазнах тотального рабства!

Бакунин сошел на берег. Впервые он почувствовал, что свободен. Канаки были доброжелательны, европейцы глубоко отчуждены – не вступали в разговоры с транзитными пассажирами из Шанхая.
Прогуливаясь по столице О-Аху, Мишель, ошалевший от длительного плавания по прозрачнейшим водам Океана, никак не мог осознать себя «матросом на берегу», по-английски – «сукиным сыном». Его все еще качало, словно он пьян был давно, и встречавшиеся проститутки принимали его за своего клиента.
- Кто ты? – спрашивали жрицы любви рядом с кабаком. Среди них не было аборигенок, а в основном - страшненькие толсторукие тетки - американки, и широкобедрые с хищными лицами азиатки.
Но наш очарованный странник не знал, что ответить курвам.
Дефилировали мимо норвежцы и датчане в широких кепи с китобоев, наглые американцы в мятых котелках задирали прохожих, стайками передвигались сдержанные китайцы с косами до пояса из Кантона и Шанхая. Три девицы, веселые и задорные, возможно пьяненькие, хватали всех подряд за полы сюртуков. Им явно было лет пятнадцать, шестнадцать. Все трое в платьицах с рюшечками. Одна – темноволосая испанская метиска из Сан-Франциско, другая – небольшая девочка, наиболее нагловатая, в ажурных чулках и пышных подвязках на ногах, с презрительно искривленным ротиком – итальянка из промышленного Милана. Последняя – стройная, с идеальной фигурой в облегающем прелести платье и глубоким передним разрезом юбки длинноногая негритоска с чувственными навыверт полными губами, - бразильянка.
- Вот аю фром…? – спрашивала волнующим грудным голосом смуглолицая красавица, оценивая его крупную фигуру, - и Мишель застеснялся своих европейских одежд.
- Эназе тайм, - говорил он, смущаясь созвучием «аю» с японским «ай», вспоминая свои похождения в иокогамской «иосивари».
Пытаясь поговорить с портовыми проститутками, он не заметил, что их сопровождает крупнолицый, с большими глазами, словно перевернутыми вверх дном, абориген. И там, где факела по центральному проспекту почему-то погасли, - его оглушили ударом по голове.

Очнулся Мишель под шипение волн на песчаном пляже. Вышедшая из-за туч луна слабо освещала ночной рай Вайкики.
Бакунин поднялся с песка, пощупал крупную шишку на голове, и опустевший карман. И понял, что он не просто пассажир с судна, а освобожденный от всяких привязанностей к прошлому безродный маргинал. Он побрел по песку, словно по снегу Сибири, в черный простор пляжа на огонь костра, вдоль прибоя у воды, не теряя направление.
Вокруг трепещущего от берегового бриза костерка собрались широколицые мелкие братья по разуму, - никак не обогнешь их стороной. Мишеля обступили полуголые по пояс канаки.
- Вот ю фром? – сурово запросили пароль.
- Россия.
- Руси-руси, - загалдели пьяненькие, у некоторых изо рта сочилась пеной слюна, - Камсятка.
Они протянули бутылку Бакунину. Не беря ее в руки, Мишель понюхал, в нос ударил запах плохого самогона.
- Ноу, сенкс.
Мишель улыбнулся на прощанье, туземцы снова уселись на песок вокруг метущегося на ветру огня. Бакунин ушел с пляжа на плотную землю, где редкие горящие факела на длинных шестах, воткнутых в обочину дороги, освещали путь.

Глава №15
Маргиналы и революция в Париже

Февраль-июнь 1848: опьянение революцией, невероятная жизнеспособность, освобождение от уз социума, ощущение полной своей неуязвимости для «старого мира», демоническая власть над стихией разрушения, ясность целей освобождения человеческого духа – руководило М. Бакуниным.

Я вставал в пять, в четыре часа поутру, а ложился в два; был целый день на ногах, участвовал решительно во всех собраниях, сходбищах, клубах, процессиях, прогулках, демонстрациях; одним словом, втягивал в себя всеми чувствами, всеми порами упоительную революционную атмосферу. И нес эгалитаристские и революционные идеи в казармах монтаньяров.

Кто ломал тогда французскую «девственность» – неужели только франко-социа¬листы? А может - революционные «пассионарии». Вдруг стало понятно, что есть некая культура «андеграунда», где идеи бунта и террора развиваются обвально в маргинальной среде. И культура «буржуа», с ее мельтешащей, как вымпелы на ветру, зрелищностью и, якобы, доступностью «красивой жизни» - ничего не может изменить в этой среде. «Нет» – иллюзиям современного благополучного буржуазного общества! Трещит по швам лоскутное «космополитичное» одеяло Европы.

…Буржуазные позитивисты – это люди комильфо, а не скандалисты. Они ненавидят революции и революционеров. Они не хотят ничего разрушать, и, будучи уверены, что их час придет, они спокойно ждут, что противные им вещи и люди разрушатся сами собой. В ожидании они «mezza voce» ведут настойчивую пропаганду, притягивая к ней более или менее доктринерские и антиреволюционные натуры.

Кто такие маргиналы? Я не рассматриваю тут все их типы. Оторванные от владения землей, истоков жизни на данной территории, по большому счету - от Отечества, а с ним - и от Бога, ведь «Отец нам - ВСЕМ заповедовал землю, чтобы мы размножались и процветали». Народы понимают это, защищая свое право на землю и женщин от захватчиков. Отсюда - атеизм.
Маргиналы оторваны и от собственности, привязывающей к социуму, а с ним - к национальному единству деловых людей, буржуазии, и от работы, как средства существования для плебса. Отсюда - интернационализм.
Маргиналы активно оттесняются от права на голос, от традиционных средств коммуникации социума, от консолидации сторонников своего мировоззрения…. Отсюда их тайные революционные общества.
Вырванные с корнем из социума, маргиналы, загнанные владельцами земли в тупик, - что они будут делать?
Обезличивая людей с разной культурной и моральной ориентацией, создавая армию обездоленных, готовят горючий материал для будущей войны.

… Эта неумеренность, это неповиновение, этот бунт человеческого ума против всякого навязанного предела - либо во имя господа Бога, либо во имя науки - составляют его честь, тайну его силы и его свободы. Именно домогаясь невоз¬можного, иного, человек всегда осуществлял и распознавал возмож¬ное, а те, которые благоразумно ограничились тем, что каза¬лось им возможным, никогда не продвинулись вперед ни на один шаг.

В аполитичном «христианском» мире Запада на улицу вышла новая сила, противостоящая и убаюкивающей идеологии политизированной религии – христианства, - и буржуазной безалаберности кастрированного Социума. Это выглядит как возврат к живым архаическим основам завоевания жизненного пространства, противостоящих традиционным институтам современного национального государства. Преддверие глобального теократического государства на основе наиболее активной идеологии - последовательной монотеистической религии, масонства, или всеобщей революции, разрушающей любые государства?
Почему всполошились Московские власти в связи с «погромами» в Париже? Они кричат о том, что были запланированы революции для всей Европы. О, да - и они прокатились волной кровавых бунтов: 24 февраля 1848 г. в Париже, 1 марта в Бадене, 7 - 8 марта в Берлине, 12 - 15 марта в Вене, 13 марта в Парме, 18 - 22 марта в Венеции, 10 апреля в Лондоне, 7 мая в Испании, 15 мая в Неаполе, 12 июня в Праге, 27 - 30 июля в Хорватии. Точно так же 64 бунта в этот год «самопроизвольно вспыхнули» по всей России. Что они вдруг увидели в пожарах на улицах благополучных европейских городов? Неуправляемость событий. Недавние погромы и баррикады «маргинальных» революционеров на улицах Парижа, это ли «бессмысленный бунт» работников из пригородов столицы?
…Я же рассчитывал на более продолжительный прилив движения. Я ошибся в расчете: отлив наступил раньше, чем я ожидал…

Архитектура еще не нашла нового божества, которому она могла бы воздвигать храмы, и должна довольствоваться постройкой теплых и удобных зал для болтающих парламентов.
…Мир столь плохо устроен, что разумный и честный человек не может не бороться против существующих общественных систем.
В политике, теологии и юриспруденции - буржуа должны перестать править, должны быть радикально искоренены из челове¬ческого общества – такова цена его спасения, его освобождения, его окон¬чательной гуманизации, – тогда как научные абстракции, напротив, должны занять свое место не для того, чтобы править, в соответствии с губительной для свободы мечтой философов-позитивистов, но для того, чтобы освещать его спонтанное и живое развитие.

Наука – это лишь всегда неполная и несовершенная абстракция этого движения. Если бы она стремилась навязать себя ему как отвлеченная доктрина, как правительственная власть, она бы его обеднила, извратила и парализовала.
…Священники, политики, юристы, экономисты и ученые должны пере¬стать управлять народными массами. Весь прогресс будущего – здесь. Это жизнь и движение жизни, индивидуальное и социальное действие людей, которым дана полная свобода. Это абсолютное затухание самого принципа власти.
Таким образом, у социальной массы не будет больше вне ее, так называемой - абсолютной истины, которая ее направляет и ею правит, будучи представленной индивидами, очень заинтересованными в том, чтобы сохранить науку исключительно в своих руках, потому что она дает им могущество, а с могуществом – богатство, возможность жить трудом народ¬ной массы.
Так ли, «бессмыслен» бунт «пассионарных» маргиналов?

…Бога нет, и его существование совершенно не¬возможно, так как оно несовместимо с нравственной точки зре¬ния с имманентностью, или, говоря еще более ясно, с самим существованием справедливости, а с материальной точки зрения – с имманентностью, или существованием естест¬венных законов, или каким-либо порядком в мире - оно несо¬вместимо даже с самим существованием мира.

Кто первый вернется к архаическим основам всеобщей религиозности - к ее пассионарности, анархисты-революционеры или масонские партии Америки и Европы? Мир, двигая телесами, жаждет сильного Хозяина и идеологии Вселенского «Царствия Божьего», и как сказал Прудон, - пора «Царствие Божие» воплотить в реальность. Прудон был прав, когда говорил, что социализм не ставит другой задачи, кроме как рационально и действительно реализовать на земле иллюзорные и мистические обещания, осуществление которых отослано религией на небо. Эти обещания сводятся к следующему: благосостояние, полное развитие всех человеческих способностей, свобода в равенстве и в мировом братстве. А ему, предлагают в качестве Иллюзии Единства Мира – жалкий буржуазный «прожект» обветшалых «гобеленов» - в виде «Декларации независимости Америки», или лозунги: «Свобода, Равенство, Братство» Старой буржуазной Французской Революции, – за которыми ничего и никто не стоит! Кто первый найдет рычаг Единства мира, какая Единственная Истина восторжествует – вот поиски современных революционеров. Сплотить этот мир в одну непобедимую, всесокрушающую силу – в этом вся анархистская организация, конспирация и задача.

Глава №16
Афина Паллада

Афина Паллада, Минерва – воительница ради будущего, богиня мудрости, дочь Зевса. Её предназначение - склонить на свою сторону Аполлона, провидящего бога. Аполлон, будучи богом ритмов и поэтического слога, может связывать обещанием также богинь судьбы, прорекая, навязывает будущее.
Бытие воздействует на мужчин женщиной. Она - побудительный аспект его активности. Для людей, как и для всего того, что существует, действительно существовать – значит только проявляться.
Атеизм революционера тоже имеет женскую природу. Революция это религия ради иного будущего. Один, Единое, единобожие превращается в два - дуализм, борьбу добра и зла, мужское и женское, Свет и Тьму, а два превращается в три. Где третий будет - светоносный бог Гермес, Люцифер, высвечивающий истинное бытие.
Пришло в Европу христианство, я бы сказал – библейство, забыты вечно юные боги ради жестокосердного и карающего Бога «иного». Сатана, в христианской традиции - первый революционер.

Вот в чем состоит сокровенное бытие: оно полностью внешнее и вне его нет ничего, сокровенное Бытие вещей, вымышленное метафизиками к большому удовлетворению тео¬Логов, и объявленное – действительным самой позитивной философией, - есть Не-Бытие, равно как и сокровенное Бытие Вселенной, Бог, есть также Не-Бытие; все, что имеет действительное существование, проявляется целостно и всегда в его свойствах, его отношениях или его деяниях.
Происходя от этой внешней причинности, свойства вещи навязываются ей; они, рассматриваемые все вместе, составляют ее вынужденный об¬раз действия, ее закон.
Особенности человеческого слова, которое может выражать лишь общие определения, но не непосредственное существование вещей в той реалистической грубости, непосредственное впечатление о которой дается нам нашими чувствами. Такова двойная природа, противоречивая природа вещей: дей¬ствительно существовать в том, что постоянно перестает быть, и не сущест¬вовать действительно в том, что остается общим и неизменным между их непрерывными превращениями.

В бытность молодого Михаила Бакунина и Альберта Пайка в Баварии, оба любили одну женщину – Иоганну. Умерла она в 1856 году, когда Бакунин был уже в Шлиссельбурге. Бакунин не виделся более с Иоганной. Узнал же он об этом лишь два года спустя, находясь в Томске, в ссылке. Тогда эта смерть по-своему его потрясла - заставила его жениться на Антонии Квятковской. А, Альберт Пайк вернулся в Америку по приказу Мадзини, революционера-карбонария, политического лидера палладистов-иллюминатов в Европе. Оба соперника были готовы положить свои жизни к ногам женщины, прийти к Палладе, служить революции.

Служение женщине - это как шагнуть в пропасть, в «иное», заглянуть в будущее, сверкающее и зовущее, манящее бессмертием и вечностью. Это как память молодости и неиссякаемого желания новизны. Память - это не картина какого-либо реального прошлого, а виртуальная спутница актуального.
Где–то там, далеко, я оставил свою душу. Вернется ли из иного – любовь? Или даст только успокоение. Всегда стоишь перед выбором – власть обладания или освобождение души. Может быть, я вернусь в облике змея, приползу на брюхе в райскую землю, где уже навечно буду с ней! Эта моя плоть…– так мало радости приносит, словно пустая оболочка без души.
Счастливые дни! Словно, я украл их у друга. Конечно, это придавало сладкую пикантность твоей любви. Но, половая любовь мужчины к женщине, это уничтожение мужчины в женщине. Остроту чувств - придает соперничество обладания тем, что тебе не принадлежит до конца. А женщина не может принадлежать до конца, иначе она станет для тебя объектом обладания, и чувство вины перед ней - отравит в конце концов счастье обладания ее телом, - и уже, любовь женщины – это месть мужчине за это чувство вины. Тоска от невозможности Божественной любви, от невозможности примирения с плотью, и вера, что любовь все-таки возможна, как посыл в будущее, как любовь матери к возможному сыну.
Это как с богатством, чем его становится больше, тем меньше сомнений должно быть в обладании им. А то – все можно потерять в один черный день. Удачу нельзя присвоить – ее можно только украсть.
Кто сказал, что женщина это эротика, женщина – сплошная сексуальность, ее цель возбудить эротическую энергию мужчины для совершения с ней полового акта. Это в некоем роде освобождение вечностного в мужчине, приведение его к единой цели - зачать в женщине жизнь, освободить ее от осознания своей природной приниженности и темного начала полового инстинкта. Экстаз женщины - в иступленном до неприличия желании быть любимой, - до самоотречения.

С приближением к Калифорнии желание окончательного освобождения от прошлого все усиливалось, принимая парадоксальные формы. Мишель словно забыл, что Иоганны нет, - вера в чудо, в то, что любовь сильнее смерти. Словно Парки, прядильщицы судьбы, переметывают нить, создавая вновь полотно жизни, без надрыва и бесстрастно, еще не вступив в прямой волевой контакт с иной реальностью, еще только предвещают наступающее настоящее.
Это чувство «иного» не материнское, но женское, взволновавшее одинокого странника, отверженного бродягу старого мира. Это встреча не с матерью, а с другой женщиной, призывно позвавшей за собой. Как революция, и его, Бакунина, - Иоганна. Фантом на ветру.

На подходе к Сан-Франциско, к северо-западу от пролива Золотые Ворота, у мыса Рейерс берег накрыл густой туман, столь обычный в это время года. Мыс скалистый и круто обрывается в море. На север от мыса простирается несколько миль песчаного пляжа, уходящего в море обширной отмелью, а вглубь материка бугрясь песчаными дюнами. Опасные мелководные места. Погода была спокойная. Пологая океанская зыбь приподнимала океанский пакетбот компании Pacific Mail Streamship Company и паровая машина ровно и неуклонно приближала к главному городу Западного побережья Северо-Американских Штатов. Мир, вновь обретший способность к движению в пространстве.
Нетерпение от встречи с иным все растет. Что готовит ему другая земля, другая страна – покой или новый бой, продолжение любви или вечную тюрьму?
А утро великолепное, просто чудное. Солнце еще не взошло, но уже посветлело. Восток окутан туманной дымкой - идут песчаные, сгорбленные дюнами и поросшие местами лесом, берега, как на побережье Балтийского моря. В глубине материка синеют горы. Иногда они приближаются и подступают вплотную к океану. Небо совершенно чистое. Легкий ветерок северного направления рябит воду.
К Золотым воротам вновь появилась стена тумана. Пароход сбавил ход, сквозь туман у мыса послышалось карканье ворон, ему отвечало заглушенное эхо. Первая птица тихоокеанского побережья. Черная путеводная птица, напоминающая о доме, о томительном ожидании моряка. Проходя под высокими скалами мыса в залив, напоминанием о прошлом звучит голос черной калифорнийской вороны. Чайки молчат. Почему? Чайка провожает в путь - она напоминание о море, ворона – о береге.
Вместе с рассветом, встающим с континента - утренний туман, закрывающий берега, голос вороны и на каменных осыпях упавшая с обрыва калифорнийская ель с мертвыми голыми сучьями, тревожные гудки парохода при входе в пролив, словно говорят - где-то на Востоке идет гражданская война, большие массы людей сталкиваются в беспощадной борьбе. Южане и северяне.
С декабря 1860 по май 1861 одиннадцать штатов, экономическая система которых основывается на применении рабского труда, объявили о своем выходе из Союза, объединившись как «Конфедерация штатов». Это привело к гражданской войне против остальных союзных штатов на севере США, начавшейся в апреле 1861.
Лондонский банк Ротшильда финансировал северян, парижский банк Ротшильдов - южан. Для Ротшильдов это было очень прибыльным делом. Если финансировать обе стороны и снабжать их оружием, то невозможно не выиграть. В проигрыше оставались только американцы — как северные, так и южные штаты.
А Калифорния еще не определилась, к какому лагерю примкнуть. Ожидают десанта англичан и французов, под шумок войны на континенте развязавших свою войну с Мексикой. Использовав как предлог приостановление Мексикой выплаты внешних долгов, Испания, Англия и Франция начали в неё военную интервенцию - войска этих стран высадились в 1861 года в мексиканском порту Веракрус и двинулись вглубь страны. Франция была готова начать из Мексики силами своего 40-тысячного экспедиционного корпуса интервенцию в Североамериканские штаты, где ещё не все забыли, как в августе 1814 года английские войска, так и не смирившись с независимостью своих американских колоний, захватили Вашингтон и сожгли Капитолий и Белый дом. Интервенция могла бы сплотить американцев против внешнего врага, остановить гражданскую войну.

В просторном заливе поднявшееся на востоке солнце ярко освещает берега, еще не исчезла зыбь, разведенная Океаном. У мыса Золотые Ворота, становится особо заметной океанская зыбь. Слышен шум прибоя на рифах. Спокойные, гладкие и пологие волны, приближаясь к рифам, начинают реветь. Невзирая на тихое солнечное утро, они горбятся, пенятся, растут в высоту, а, встретившись с подводными рифами, встают на дыбы, свирепеют, словно теряя разум, бьются в ярости о скалы. Громадами обрушиваются они на берег. Кажется, ни что в мире не сможет противостоять этой могучей силе. Но волны разбиваются одна за другой, создавая только грохот, брызги и пену. Регулярная зыбь с океана перебивается южным ветровым волнением и получается бестолковая толчея.
Красный железный буй, вынесенный далеко в залив, ограждающий южный вход в бухту, то хорошо виден на гребне волны, то надолго проваливается во впадины. Зыбь пологая и длинная, наверное, сотни ярдов длиной. Если бы красный буй отсутствовал, то зыбь было бы трудно заметить. Рожденная ветрами за сотни миль от Калифорнии и получившая разбег на просторах Тихого океана, она пришла сюда успокоенной, пологой и гладкой.
Мимо судна стаями и в одиночку пролетают пеликаны. Они раза в три крупнее чаек и имеют большой широкий клюв. Пеликаны, наверное, не умеют садиться на воду. Они просто падают, поднимая тучи брызг. На большом Сан-Францисском рейде стоит русский военный паровой клипер. Он находился в кругосветном плавании в составе русской эскадры Тихого океана, под началом адмирала Попова.

В один из чудных дней, солнечных, теплых и полных бодрящей свежести, какие нередки осенью в благодатной Калифорнии, 2 октября Бакунин вступил на землю Америки.
Пройдя по причалам до Рыбного порта, там, где в холм врыты высокие рыбные пакгаузы из темного кирпича, смотрящие серыми безглазыми стенами и глухими массивными воротами в залив, Мишель поинтересовался у докера с бульдожьим лицом, окаймленным черными заседевшими бакенбардами, как попасть в город, минуя иммиграционный пост.
Снующие по скользким доскам слипа от причаленных к берегу баркасов с низкими бортами, работники с тяжелыми ящиками, наполненными снулой рыбой, один за другим исчезали в темных воротах пакгауза, зияющих холодом и льдом, переложенным мокрыми опилками, и источающих непередаваемый терпким запах времени, подгнившей рыбы и натруженного человеческого пота.
Посмотрев на поизносившегося за многие месяцы странствий иностранца, новый приятель указал Бакунину простой и незатейливый проход в город, и даже посоветовал, как добраться до дешевой гостиницы, где не интересуются своими постояльцами. В заключение, прощаясь и как бы прицениваясь к массивной фигуре незнакомца, сказал, что его зовут Мэтьюз, и что он ждет его на днях здесь, примет агентом, и будет платить два доллара в день.
Мишель поднялся сквозь кусты к незаметной узкой деревянной лестнице с перилами, ведущей наверх, в город.

Глава №17
Пути Америки и России

Русскими и американцами руководят различные мировоззренческие установки. Исторические пути двух народов разные: англосаксонский путь американцев задан на Запад, это умерший миф Великобритании – владычицы морей, - ведущий на завоевание новых богатых колоний, русское направление - на Восток, в загадочный и богатый Китай. Пути Америки и России начали сплетаться исторически недавно. Нет судьбы народов, как исторического гегелевского сверхсущества, со своими законами развития. Вся история в судьбах отдельных людей, а сами народы движутся медленно.
Совмещая романтизм американцев и мистицизм русских, можно увидеть то в современной цивилизации, что раньше ускользало от осознания. Захват земель, вот что оправдывает существование элиты, сближает Североамериканские штаты и Россию, видящих в территориальной экспансии свой смысл, объединяет их в торговой войне против Англии и Франции. Держать Россию в узде Европейские страны на Востоке не могут, далеко их торговые колонии от метрополий, единственный противовес экспансии России в Тихоокеанском бассейне - это Североамериканские Штаты и европеизированная Япония. Европа использовала жадность русской элиты, старорежимность ее феодального строя, поощряя ее стремление на Дальний Восток. Пока нерасторопная империя на Дальнем Востоке служит инструментом в ловких руках английских и французских проходимцев, она им нужна, осваивая земли и угрожая новыми захватами в Китае, и отвлекая внимание от Балкан и европейской политики в славянских странах.

Русская идея самодержавия - «Третьего Рима», совпадает с американской мечтой – «Нового мира», словно они вправе одни нести ответственность за мир, за другие народы, вовлеченные в их движение. Сущность всякой национальной идеи как некоего энтузиазма нации, в осуществлении единственно данного ей Провидением - Предназначения. Это объединяет элиту нации, исчезни единое национальное движение в направлении предназначения, и исчезнут нации. Это и есть миф, который элита навязывает своей нации.
В губернаторском кабинете Муравьева-Амурского в Иркутске Бакунин обсуждал с Кропоткиным и другими офицерами создание Соединенных Штатов Сибири, которые вступили бы в федерацию с Североамериканскими Штатами Америки.

Жизненная территория единственная, главная ценность, к которой стремятся все народы, и на ее ценности держится власть элиты. Поэтому, единственное оправдание элиты, ее реальное наполнение, - сохранять и преумножать территорию нации, как свою собственность. Все остальное - идеология и религия, - дым на ветру, морок. Всякое национальное движение заканчивается, когда заканчиваются земли для экспансии элиты. Мифы разных народов так похожи. Российское государство, как и Американская республика, может развиваться только вовне, и оно должно умереть, как только прекратит свои завоевания.
Антиподность Америки и России ложная противоречивость, как встретившаяся одна и та же идея, не узнавшая себя при встрече, из-за противоположности распространения. И идея эта одна - Единство мира. Вещи соединяют страны, так как ценности одни в мире вещей. Земля, которая может прокормить многих людей, она единственная, главная ценность, к которой стремятся все народы, и на ее ценности держится власть элиты.

Любовь к родине и патриотизм - разные понятия. Можно обожать родину и ненавидеть очередных «отцов отечества». Земля у буржуев десакрализована. Пространство Родины для торговцев только дистанция между производством и продажей товара. Если в старину они клялись в любви к «святой земле предков», сейчас им на это наплевать. Вроде они выглядят как люди, но душа у них сирота - нет у нее ни бога, ни черта, ни «матери–земли», а есть только солидарность воров - патриотизм, объединенных в государство и национальность за удобство в государственном стойле. Буржуазия не имеет права руководить нацией, из-за своей бездуховности и денежной детерминации, которая и есть национальная идея, но не последняя истина.

В этом подлунном мире переделать окружающее невозможно, можно только перетрясти, отцентрифугировать по фракциям, понять, что нужно тебе самому в мире, и что бы ты хотел видеть вокруг себя. Война внутри Социума не прекращалась никогда - больно интересы разные. Почему настоящее отвратительно, не потому ли что общество богатых создает ад для окружающих людей? Они хотят только примирения со своими детьми. Управляющие классы не заботит понятие "добра". Это они человеческую этику превратили в религию, сколько крови еще прольет эта фальшивая идеология.
Господа нуждаются в национальности, - ради чего рабы будут убивать и погибать за их интересы. Америке, возникшей на основе рабства, важна теперь независимость от плантаторов, так как возникло новое рабство, основанное на экспансии капитала, тотальном производстве товаров и эксплуатации свободного от земельного рабства населения.
Добро и зло существуют только в причинно-следственном мире человека. Выходя за рамки социума, очеловеченной вселенной, которая всегда ложна, - человек несравним по своей жизни с вечностью, - мы уходим от этих понятий. Подчиненность психическим комплексам в Социуме возникает, когда воля человека вливается в круг чуждых индивидууму интересов. Человек Социума, в силу социальных причин, не желает иметь собственной воли, ему так удобнее и безопаснее существовать.

Если уйти от ложных представлений к отдельной личности, то увидим, что сущность человека – приводить к «свершившемуся» проект Будущего, который изначально задан его судьбой, культурной и исторической.
Богоносная нация кочевников, с ее избами-кибитками, коньками и крестами на крышах, Россия, распространила свое влияние на Дальний Восток и Аляску. Ее предназначение - нести Европу на Восток, - и ей не надо ломиться в Европу на Запад, это направление по инерции, запоздалое, татар, которые на самом деле уже пришли на Запад в лице России.
Для кого-то Америка – ориентация на Запад, для меня же – на Восток. Крайний Запад для меня, - Дальний Восток, хотя безразлично, Запад ли, Восток ли - в представлении все это. Европа шла к Западу, а Россия – к Востоку, и встретились они на самом деле не на Висле и Дунае, - Восток всегда был враждебен Западу, - а на Тихом Океане, будущем «Средиземным морем» Единого мира. Для меня Америка, моя встреча с ней, будет всегда на Востоке, в отличие от Америки иммигрантов из России, считающих Америку крайним Западом. Всякое национальное движение заканчивается, когда заканчиваются земли для экспансии элиты. Мифы разных народов так похожи.

Разговоры о святости Отечества, нации - это иллюзии сродни наркотическому бреду, ибо национальность – тоже, что для наркомана - опий или алкоголь, со своим «высоким словом» и своими навязчивыми архи-мифами. Человечество двигают вперед только личности, сумевшие восстать против своего охлоса - нации, выйти за пределы душных академических аудиторий и парламентов на проезжую улицу своего народа. Нации - инструмент дьявола, Вавилон для слепых и глухих, - принадлежностью к которым надо не гордиться, а стыдиться. «Там, где больше чем двое или трое соберутся во имя кого угодно, один из них будет Сатана». Не верю в нации, расы, церкви, партии, вообще в любые объединения жадных до чужой крови и труда - демагогов. Не верю в человечество - верю в людей.

Под революцией народной в России анархисты понимают не движение по западному классическому образу - движение, которое, останавливается с уважением перед собственностью и перед традициями цивилизации и нравственности, которое до сих пор ограничивалось везде низложением одной политической формы для замещения ее другою и стремилось создать так называемое революционное государство. Спасительной для народа может быть только та революция, которая уничтожит в корне всякую государственность и истребит все государственные традиции, порядки и классы в России.

Глава №18
Фриско

Захватывающий вид открылся Бакунину с высоты Downtown - фасадом выходящего в Океан! Романтический фон для моряков, эмигрантов и путешественников. Глядя на набережную Embarcadero с толчеей мачт у причалов и рябь волн залива, на большой белый двухпалубный пассажирский пароход, маневрирующий на рейде, видишь, словно на живописной статичной картине - зеленые острова и туманные громады с другой стороны залива. Берег от города уходит вглубь континента живописными вздыбившимися холмами с белыми домиками и деревьями, бегущими по склонам, замыкающими пространство пригорода.
Ноги не слушались, земля ходила под ними, после моря очутиться среди зелени и цветов настолько роскошно и покойно, что Мишель почувствовал себя счастливым. Он жадно вдыхал напоенные ароматом землю и воздух. Под легким бризом с залива шелестели серебристые эвкалипты, завезенные с далекой Австралии, подтверждая собой родство с берегами Океана. По несущейся вверх и заворачивающейся по спирали - корой, карабкается плющ. Колыхается над обрывом полынь и цветущий повторно рододендрон.
Пройдя назад к пристаням по Bay-strit, Бакунин свернул на Columbus-avenue. Поднялся в город по Mason-strit, вышел на большую Montgomery-strit, заглядываясь на высокие большие дома, сплошь покрытые объявлениями, как написанными на стенах, так и на вывесках. Глядя на роскошные гостиницы, на витрины блестящих магазинов, на публику - все напоминало ему Париж, только провинциальный и покойный. Женщины в чепцах, капотах и шляпках, в зависимости от социального положения, простолюдинки и китайцы в повязанных платках. В этом светлом городе смешались расы и народы: китайцы, русские с Аляски, евреи, итальянцы, африканцы, свободные от рабства, мексиканцы, ирландцы, англичане, немцы, филиппинцы и жители Океана, наподобие папуасов. Только аборигенов, индейцев Калифорнии, не видно – вымерли за последние пятьдесят лет испанского владычества.

Мишель прошел до конторы дилижансов в конце Montgomery-стрит, и неожиданно чуть не столкнулся с крупным мужчиной, вдруг вышедшим из дилижанса и остановившимся к нему спиной, пропуская сходящую со складной ступеньки даму в пышном платье. Спина обширного в талии господина показалась ему ужасно знакомой. В подчеркнуто новой черной пиджачной паре, с черной широкополой шляпой на голове, из-под которой падали на плечи черные, тщательно расчесанные волосы с сединой, в накрахмаленной рубашке с отложным воротником, повязанным черным галстуком – это здорово напомнило Мишелю все тот же Париж, что он решился зайти с фасада. Узкий нос с горбинкой, показатель благородного происхождения, проницательные глаза, тонкие черты аристократа.
- У тебя проблема? – Мишель услышал знакомый голос, звучавший казалось из его далекой молодости.
- Ты знаешь, кто я?
- А ты ждешь от меня ответа? – господин на вопрос ответил вопросом.
- «Альб-еретик из Бостона»!
- «Revolution is not showing life to people, but making them live...» (Революция заключается не в том, чтобы показать людям, как надо жить, а в том, чтобы оживить их самих) – твои слова?
Дальше они перешли на французский:
- Мишель, я тебе не «Альб», а Альберт Пайк! С 1859 году Верховный Совет избрал вашего покорного слугу Державным Великим Командором Материнского Верховного Совета Тридцать третьего и последнего градуса Древнего и Принятого Шотландского Устава Южной юрисдикции для Соединенных Штатов Америки.

Давние друзья зашли в маленький салун, в ближнем переулке. Небольшая комната, пол которой усыпан опилками, была наполнена матросами и рабочими, сидевших за маленькими столиками в самых непринужденных позах, с поднятыми на соседние стулья ногами, и сплевывающими под них жеваным табаком. Две молоденькие служанки разносили гостям рюмки с ромом, стаканы с хересом, кружки пива и другие напитки. На одном из столиков двое приземистых и крепких мужчин в широкополых сомбреро играли в кости.
Приказчик с цилиндром на голове, жевавший табак, вопросительно посмотрел на посетителей. Пайк дал ему золотой «игль» в десять долларов, заказал еду и выпивку. Тот расплатился горстью серебра. Звякнувшее о прилавок золото заинтересовало мексиканцев, они с жадностью повернули головы к явно не их круга господам. Но Пайк, словно случайно, задел полы своего длинного клифта и на широком поясе тускло блеснули отделанные серебром два массивных револьвера, - за столиком к господам сразу потеряли интерес, и азарт игры возобновился.

Бакунин ел бараньи котлеты и пережаренный бекон с яишней, и запивал все это горячим кофе с молоком. Пайк, поглядывая снисходительно на беззубого Мишеля, предпочел содовую воду с brandy.
- Ты, дорогой друг, опять в бегах, как Вечный Жид?
- Что же делать в безвыходной ситуации?
- Любое событие имеет свой логический конец.
- Значит, конец предопределен?
- Оглядываясь на целое, да.
- Целым оно никогда не будет, - задумчиво ответил Мишель.
- Тогда это то, что создано только для тебя.
- А ты знаешь это?
- Это любовь или революция. Помнится, в Берлине в 1842 году ты и Маркс были приняты мной в парижскую секцию «Палладинов».
Бакунин вздрогнул, услышав «любовь» из уст бывшего соперника в любви к общей пассии, настолько он стал чувствительным. Затянувшееся путешествие к Европе: сначала в зачарованной деспотизмом пространстве России, потом необъятный Океан, и эта его странная встреча в первый же день пребывания на земле Сан-Франциско - напомнили ему времена его мистико-оккультной юности и еще мысли, возникшие на пароходе при подходе к берегам Нового Света.
- Смешно вспоминать, верил во всеобщую любовь и равноправие женщин, а еще - в религиозность революционеров. «Я, Михаил Бакунин, посланный провидением для всемирных переворотов, для того, чтобы, свергнув презренные формы старины и предрассудков, вырвав отечество мое из невежественных объятий деспотизма, вкинуть его в мир новый, святой, в гармонию беспредельную».
- Вы, русские, такие большие фаталисты. Ты, Мишель, всегда был практиком, врагом всех существующих в Европе режимов и настоящим guerillero. «Кто хочет делать зло, чтобы таким путем достичь добра, тот есть безбожник», – твои слова, мой друг?
- Я бы сказал иначе. Добро есть бунт, а зло – лишь обличие его.
- Насколько мне известно, твое противостояние миру было оценено романтичными саксонцами смертной казнью. Как тебя занесло на землю «хорошей травы» - Ерба Буена?
- Революция позвала, - иронически усмехнулся Мишель.
- А у нас с апреля своя война. Вовремя прибыл, чтобы понюхать пороху.
- Я прокоптился порохом еще на баррикадах, когда сам руководил артиллерией повстанцев в Дрездене. А помнишь - Париж! Этот огромный город, столица Европы, обратился в 1848 году вдруг в дикий Кавказ: на каждой улице, почти на каждом месте, баррикады, взгроможденные как горы и досягавшие крыш, а на них, между каменьями и сломанной мебелью, как лезгинцы в ущельях, работники в своих живописных блузах, почерневшие от пороху и вооруженные с головы до ног. А из окон выглядывали боязливо толстые лавочники... с поглупевшими от ужаса лицами. На улицах, на бульварах ни одного экипажа, исчезли все молодые и старые франты с тросточками и лорнетами, а на место их - мои благородные ouvrier (работники), торжествующими, ликующими толпами, с красными знаменами, с патриотическими песнями, упивающиеся своею победою! И посреди этого безграничного раздолья, этого безумного упоенья все были так незлобивы, сострадательны, человеколюбивы, честны, скромны, учтивы, любезны, остроумны, что только во Франции, да и во Франции только в одном Париже можно увидеть подобную вещь!
Так вот, значит, какая она, революция! Ураган, взметающий баррикады до уровня крыш! Это - не несколько камней, из-за забора брошенных в императорских солдат при расправе с декабристами в Санкт-Петербурге!

Альберт Пайк был масонским ученым, государственным и общественным деятелем, защитником и почетным вождем арканзасских индейцев, губернатором Индейских территорий, вошедших к 1861 г. в состав США, талантливым и плодовитым журналистом, видным юристом, соавтором конституции Арканзаса, редактором нескольких журналов и газет, а еще - боевым генералом армии Конфедерации. Его поездка в Сан-Франциско была продиктована неустойчивой позицией Калифорнии, присоединенной к Североамериканским Штатам в 1846 году в ходе войны с Мексикой, когда американцы отторгли ее половину земель от Техаса до Океана. Разгоравшаяся гражданская война на Востоке требовала глубокой разведки, и Альберт Пайк прибыл в Сан-Франциско «инкогнито».

Когда весной 1849-го в Дрездене вспыхивает восстание, Бакунин принимает его, чуть ли не за начало революции… Он пробирается в ратушу, где заседает Временное правительство, и начинает лихорадочно действовать: находит для них трех польских офицеров, которые в первые дни восстания могли взять на себя командование. Когда, 6 мая, ночью поляки бежали, прослышав о наступлении на город прусских войск, он один взял на себя руководство обороной и раздачей пороха. Ревновавший к нему «главнокомандующий» Борн писал уничижительно: «Этот русский, абсолютно не замечавший и не понимавший действительных отношений, среди которых он жил в Германии, естественно, не имел в Дрездене ни малейшего влияния на ход вещей - он ел, пил, спал в ратуше - и это все». А Бакунин взялся вывести из Дрездена повстанцев и таким образом спас 1800 человек. Во время ночного марша, все разошлись по домам. Наутро смертельно усталый Бакунин, дойдя до Хемница, остался вдвоем с неким Гейбнером, с которым они и завалились в местную гостиницу, чтобы отдохнуть. Немецкие бюргеры выволокли их оттуда и сдали прусскому батальону. А в январе саксонский суд приговорил троих бунтовщиков - Бакунина, Гервега и Реккеля, к смертной казни через гильотинирование. Бакунин хладнокровно отвечал, что как офицер - он предпочел бы расстрел. Смертную казнь в Саксонии в то время еще не успели восстановить, поэтому суд, блефуя, предложил приговоренным подать королю прошение о помиловании. Бакунин отказался. И лишь когда ему сказали, что один из его сотоварищей, ради семьи, просит написать прошение, он - согласился. Его ожидало пожизненное одиночное заключение. Михаилу Бакунину было в это время тридцать шесть лет.

Пайк повел уставшего Бакунина в свой роскошный номер гостиницы «Гранд», купив табаку и оставив его в одной из комнат отдыхать до следующего счастливого дня.

Глава №19
Альберт Пайк

На Фриско навалился туман, на рейде завыли уныло и тревожно корабли, звук растекся по холмам и улицам, дну подводного царства. Бакунин проснулся, но реальность казалась только другим сном или сценой большого спектакля. Фонари на улице в светлой мути, вещи окружающие потеряли осязаемость, превратившись в театральные реквизиты, и тогда на Мишеля наваливались воспоминания и тяжелое безнадежное одиночество, словно он один остался в этом неясном мире, и гудки маяка звучат по ту сторону предметного мира. Он видел проходящих по тротуарам людей, стайку матросиков, и заворачивающий с бульвара грохочущий вагон конки.
В номер отеля зашел Альберт Пайк, вечно в хорошем расположении духа.
- Собирайся Мишель. Ты спал почти сутки. Внизу в ресторации ждет тебя легкий ланч и длинная дорога в «Баварский лес» на «пати». Хорошо, если доберемся к вечеру.
- Зачем это мне?
- Мишель, я договорился с владельцем газеты "Сан-Франциско геральд", тебя берут репортером с гонораром за статью - двадцать американских долляров.
- И что я буду им втюхивать?
- Первую статью я уже сдал в печать.
- Н-да..., всё ваши иезуитские казусы, прёте напролом.
- Такова революционная практика, или ты - против, Мишель?
- И о чем?
- Будешь писать европейскую политику в свете противостояния на Тихоокеанском театре главных игроков – Англии, Франции, Испании и возможно России. Забудь своих любимых инсургентов – теперь говорят пушки государств, рвущихся к разделу испанского пирога на Американском континенте. А хочешь, выступи как моралист по житейским проблемам.
- А причем здесь – «пати»?
- «Пати» всегда причем. Там и познакомишься со своим работодателем, а за одно - и с политическими тузами Фриско, мой дорогой Жюль Элизар.

Пройдя по бульвару, где верхушки деревьев терялись в плотном тумане, вниз к гавани, они вышли на Embarcadero, где туман рассеялся, оставив свои флаги только по вершинам холмов. Лес мачт кораблей и пароходов, ошвартовленных в гавани у берега, нагрузка и выгрузка. Оживление на набережной, толпа хорошо одетых джентльменов и дам, матросов в форменной одежде, среди которой не было ни одного оборванца: поливальщик улиц с кишкой брандспойта, одетый как барин, в черный сюртук и с цилиндром на голове, извозчик кеба, раскрашенного и лакированного, читающий газету, продавец газет, запросто обращающийся к разодетой даме в коляске.
Ряд торговых лавок и кабаков, вынесенных на сваях в залив, из которых неслись звуки музыки, много и много было независимого и свободного в манерах, в походке, в выражении лиц всех этих праздных людей. Звуки музыки, веселые, жизнерадостные, доносились и с большого белого двухэтажного, наполняющегося пассажирами парохода, направляющегося из Фриско к одному из зеленых островов в глубине бухты. Пайк купил билеты, действительные и на обратный путь. Белоснежные чайки реяли в воздухе и весело покрикивали, гоняясь одна за другою. Солнце, ослепительное и жгучее весело глядело сверху, с высоты бирюзового далекого неба, на котором ни облачка, и заливало блеском и стотысячный город, сверкавший своими домами и зеленью на склоне горы под пиками далеких сьерр, и большой рейд с кораблями и сновавшими пароходиками и шлюпками, и кудряво-зеленые островки.

Разговор с Бакуниным не страдал недопониманием, но и Альберт Пайк не торопился открывать свои замыслы, ограничиваясь душеспасительными беседами.
- На протяжении человеческой жизни «сталкиваются» друг с другом четыре предельных беспокойства: смерть, свобода, отчужденность и бессмысленность. Главная цель масонство - добиться того, чтобы человек переживал свое существование как земное. Возникают задачи управления собой.
Внешний мир: Сами ли Вы выбрали эту жизнь или это она выбрала Вас?
Если чего люди не находят в себе, они непременно стремятся найти это вовне. Поэтому будь естественным.
Предназначенная Вам жизнь – тотальная игра в кости, которая приводит к «психологическим последствиям вечного повторения».
Вся непрожитая нами вовне жизнь остается наростом внутри, давит до конца жизни.
Совместный мир - это социальный мир общения людей.
Брать на себя ответственность других, значит добровольно забираться в ловушку, не только для себя, но и для них.
Долг, собственность, преданность, доброта - это наркотики, которые убаюкивают, усыпляют, погружают человека в сон.
Возможно ли чего–либо добиться самому не прибегая к помощи других?
Стань сильным, иначе ты вечно будешь использовать других для своего развития.

Внутренний мир: Мир души уникален у каждого человека и обуславливает развитие самосознания или само-осознания.
Сознание подобно тонкой коже, покрывающей существование: наметанный глаз видит ее насквозь - все примитивные процессы, инстинкты, вплоть до того самого желания властвовать.
Если ты не вступаешь во владение своим жизненным планом, ты позволяешь своей жизни стать цепью случайностей.
Христианское милосердие может глубоко изуродовать судьбу, если переходит от этики к религии. Всякая жестокость происходит от немощи духовной. А удовольствия есть даже в самой позорной жизни.
Ты хочешь, чтобы тебя любили, хочешь, чтобы вместо ненависти к людям у тебя была любовь. А ты любишь себя. Сначала полюби себя. Ты любишь свои руки, ноги, глаза? Руки хотят делать то, что им нравится, глаза смотреть на то, что им нравится. Ведь ты отдергиваешь руку от горячей плиты, и отводишь глаза от яркого света, и устаешь от глубокой темноты. Тебе нравится запах цветов и не нравится - протухших казарм.
Научись понимать, что ты любишь, тогда поймешь - к чему стремишься, когда поймешь, к чему стремишься - обретешь спокойствие, ты начнешь жить, у тебя появится прошлое, от которого тебе не захочется убежать. А человек, у которого есть прошлое - не боится будущего.

«Мы чтим бога, но это - бог, которому поклоняются без предрассудков. Религия вольных каменщиков призвана, прежде всего, привести к нам всех посвященных высших степеней в чистоте люциферова учения. Да, Люцифер - бог, и, к сожалению, Христос, деяния которого отмечены печатью жестокости, человеконенавистничества - тоже бог. Как говорит старый закон: нет света без тени, нет красоты без уродства и нет белого без черного; поэтому и Абсолют может существовать только в двух богах. И подлинно чистая, истинно философская религия - это вера в Люцифера, бога света и просвещения, равнопротивопоставленного Христу, несущему в себе все предрассудки и грехи мира. Придет время падения Распятого и грядущему царству Люцифера – нашего бога, света истинного, зари неугасимой, - и установлению НОВОГО МИРОВОГО ПОРЯДКА.

В тебе множество демонов, мелких бесенят, что пытаются руководить твоим жизненным планом, и все они раздуты от тщеславия – надо освободиться от них, очистить место для главного Хозяина. Они главные враги внутри, стоят стражами на пороге, отделяющем нас от внешнего мира, они препятствуют вхождению в нас не только хороших, но и дурных внешних влияний. Главные из них самолюбие и тщеславие, которые занимают почти половину нашего времени и нашей жизни. Стоит воздействовать на них извне, и вы закроете перед собой двери мира. Вы перестанете объективно воспринимать реальность и правильно воздействовать на нее.
Если вы хотите услышать что-то новое, вы должны и слышать по-новому, приобретя большую свободу в жизни. Когда мысль в вас уже возникла, постарайтесь её почувствовать, а когда вы что-то чувствуете, попытайтесь направить мысли на это чувство. До настоящего времени ваши мысли и чувства были разобщены. Начните наблюдать за умом чувствами, чувствуйте то, что думаете. Вы слушали раньше одним центром, поэтому для вас не было ничего нового в услышанном.
Мир явлений – это пруд кишащий разнообразной рыбой. Сознание выхватывает в плоскости противоположностей только поверхность пруда, - иногда всплывает нечто, как рыба, дает хвостом, и по поверхности бегут кругами волны, - их то мы и видим как Реальность. Освобождение от влияний внутри нас только начало великого освобождения – от внешних влияний. Таковы первые слова истины – не книжной истины цитат, только теоретической, которая не есть только слово, а истины, которая осуществляется на практике. Под освобождением понимается то освобождение, которое представляет собой цель всех религий и философских школ.
Ты нашел своего единственного Хозяина. Вне реализации человека в реальности невозможно существование в будущем, участия будущего в проекте его личности, т.е. этическом проекте.

Продолжение следует