Семён Каминский. Папина любовь (рассказ)

 

Много было всего – разопрелого днепровского воздуха, громких прощаний, беспокойных дымных запахов, плеска мутноватой воды под трапом, колких отблесков на лицах от больших, золотых букв "Матрос Вакуленчук", полукругом расположенных по боку теплохода. Мама стояла под крышей синего домика плавучей пристани, возле белых деревянных перил, и держала Юльку на руках. Юлька выворачивалась попкой, пялилась куда-то в сторону, а мама старалась повернуть её лицом к ним - посмотри, вон папа и Коля уезжают на пароходе, ту-ту-у... ну, посмотри, что ж ты вертишься!..

Они с папой на палубе – настоящие отъезжающие в далёкое и опасное путешествие – по морям, по волнам: папа в широких светлых штанах, Колька – в шортах (многострадальные колени густо замазаны зеленкой), папина рука лежит на Колькином плече. Немного снисходительные ко всем тем, кто остаются на дебаркадере, и, особенно, к тем, кто дальше – там, на берегу, – они стоят с легкой спокойной улыбкой...

Какое там  – спокойной! У Кольки всё так и подскакивает внутри организма –  сейчас теплоход отвалит от пристани родного города, и начнется летнее отпускное путешествие с папой... Ну, не по морям, а по Днепру, не очень далекое –  до Херсона и назад, и не долгие годы пройдут до их триумфального возвращения, а три дня... но об этом совершенно незачем думать! Тем более, что в это путешествие решено отправиться исключительно мужской компанией – Юлька еще маленькая, и недавно отболела воспалением легких, а, значит, женщины, как положено, остаются на берегу...

Вот они уже и остаются! Гудок, еще гудок... Кто-то, добавляя шума, неразборчиво кричит откуда-то сверху (капитан теплохода, в рупор?), толстый грязноватый канат с облегчением освобожден от потертой железной катушки, и поплыли... Отступили назад перила дебаркадера, мамины махи свободной рукой, название города над её головой, машины на набережной, толстый элеватор и причудливые пируэты портовых кранов... Плывем!

Потом началось неторопливое удовольствие устройства в двухместной каюте. Разложили вещи, спрятали в утробу одной из коек клетчатый матерчатый чемодан на молнии. Долго щелкали разными кнопками от ламп, открывали и закрывали окно, выходящее на палубу первого класса. Так же не спеша отправились в ресторан, в конец длинного коридора, и их неясные отражения шли вместе с ними в темном полированном дереве многочисленных дверей. Колька на ходу рассматривал какие-то странные картинки, эмблемы и усердно читал инструкции в аккуратных рамках. Папа что-то спросил у официанта, выбрали столик, а затем, прямо из ресторана, вышли на открытую площадку кормы и постояли на тугом ветру, у флага, – не могли оторвать взгляда от спешащей за теплоходом бесконечной струи... пока не появилась компания молодых людей с гитарой, которые, едва расположившись на шезлонгах, грянули нестройно, но рьяно:

У крокодила морда плоская,

У крокодила морда плоская,

У крокодила морда плоская,  

Он не умеет целовать.

Его по морде били чайником,

Его по морде били чайником,

Его по морде били чайником,

Чтоб научился целовать…

После ужина они сразу же облазили весь теплоход, спускались на нижние палубы, заглядывали в громкое суетливое машинное отделение и в молчаливый парадный носовой салон, пустой, с зачехленными сероватой тканью диванами и роялем. А в сумерки даже постояли перед крутой лестницей на капитанский мостик, где из окон рубки падал на их поднятые вверх лица таинственный свет…

Самым же интересным оказался проход теплохода через шлюзы: все пассажиры при этом обязательно заполняли палубы, пристально рассматривая огромные - много выше их судна! – шлюзовые ворота, в потеках склизких зеленоватых водорослей, и густую некрасивую пену за бортом, слушали какие-то гудки, шумы и тарабарские переговоры.

Папа беспрерывно что-то объяснял Кольке или увлеченно рассказывал о приключениях из своей молодости… Получалось, что детство и юность  у него были довольно бесшабашные, и в это никак не верилось, глядя на теперешнего папу – в больших очках, полноватого, всегда такого аккуратного ("пи-да-гог" – так говорила про него лучшая мамина подруга, тетя Рая, медленно, с нажимом процеживая каждый слог сквозь испачканные красной помадой зубы).

–...В коридоре нашей коммуналки было темно, особенно, если входишь с улицы. Жил там у нас Лева Коган, погруженный всегда в какие-то свои мысли… И вот, на зимних каникулах, Лева Коган, целый день насмотревшись на зверей из заезжего зверинца, пробирается почти на ощупь к себе в комнату... А я поджидаю его в углу. Протягиваю руки с шапкой, ласково касаюсь мехом его лица и тихо говорю "р-р-ры"... Он визжит, отскакивает куда-то назад, падает на задницу в чье-то помойное ведро, и с новым воплем переворачивается на пол... Распахиваются двери, зажигают свет... Мой дядя Сева мгновенно всё понял и мне – бах!..

Бойкая компания с гитарой по-прежнему встречалась им в самых неожиданных местах теплохода, казалось, что сидя кружком они распевают одну и ту же задорную песню, аккомпанируя папиным историям:

…У бегемота нету талии,

Он не умеет танцевать.

После чего неотвратимо следовало:

…Его по морде били чайником,

Чтоб научился танцевать…

– …Я подхожу к этому блатыге Ромке, вот так вытаскиваю папиросу изо рта...

– А ты что – курил?!

– Ну, да, немного... не в затяжку... просто модно было... В общем, я подхожу и говорю ему: " А пошел ты, знаешь куда!" Он остолбенел, а я с ходу ему – под дых... Он стал приседать на корточки, дышать не может, а я говорю, да чтобы я тебя больше никогда...

Заснул Колька внезапно, едва прилег на минутку в каюте, не раздеваясь, под звуки ночного шлюзования... Спалось ему отлично, ничего не снилось, а утром он первым делом выскочил на палубу – что там нового, радостного и удивительного? Какие незнакомые города и пристани проплываем, чем гружены длиннющие встречные баржи, как называются и кого везут разнообразные катера и лодки?..

– Коля, – окликнул его папа. Он сидел с какой-то молодой женщиной. –Познакомься, Валентина Илларионовна…преподаватель музыки.

Колька изобразил воспитанного мальчика – подошел, поздоровался, ответил на пару вопросов, чувствуя, что неинтересно не только ему – отвечать,  но и этой... как её... Валентине Илларионовне – спрашивать... Она задавала их вкрадчивым, словно круглым голосом, и сама была круглолицая, в невесомом сиренево-цветочном платье, которое, как подумалось Кольке, неприлично облегало и местами как-то пропадало на ней. А когда она посмотрела Кольке прямо в лицо, то глаза у нее оказались неожиданно прозрачные и холодные – вылитая снежная королева, только летом...

– Я пойду... умоюсь, – заявил Колька и удрал в каюту.

Весь этот день они были с папой уже не одни. И на палубе, и в ресторане, и когда теплоход подолгу стоял возле очередного города, и можно было пойти погулять по набережной, а иногда и дальше – по ближайшим улицам или паркам, – с ними была Валентина. Она негромко, но значительно смеялась всем папиным шуткам, носила за собой журнал "Иностранная литература" и сладко пахла. Днем сидеть на палубе в шезлонге было жарко, её цветастое платье прилипало к ногам, она часто приподнимала его и даже слегка обмахивалась краешком подола. Папа по-прежнему не замолкал, но забавные пацаны из рассказов исчезли, теперь упоминались Суриков, Герасимов, Вертинский, Григ...

– Коля, ты бы пошел, познакомился вон с теми ребятами, по-моему, они твоего возраста, – периодически предлагал ему папа, прерывая беседу, но Колька никуда не отлучался, молча рисовал в тетрадке звездолеты, или вертелся неподалеку, посматривая то на воду, то на берег, то на Валентину.

Вечером, в носовом салоне, папа отвернул с рояля толстой чехол, и Валентина так долго и старательно играла, что вся её гладкая прическа растрепалась, и в салон стали заходить люди с прогулочной палубы, рассаживаться на диванах. Папа остался стоять облокотившись на рояль, внимательным лицом – к Валентине, а Колька сидел с ногами в самом дальнем угловом кресле, скучал.

И ночью Валентина снилась Кольке… Там, во сне, ей вообще всё время было жарко, цветастое платье снова прилипало к ногам. Кольке, как воспитанному человеку, нельзя было туда смотреть, а так хотелось – пристально, не отрываясь... Он проснулся от необычно острого ощущения – влажный, и не только от пота... Сначала сильно испугался, а потом вспомнил, что по этому поводу говорили мальчишки: вот оно что-о... Какое-то время он не мог заснуть, не зная, что делать и как встать, чтобы убрать безобразие, не разбудив папу, однако провалился в новый крепкий сон – уже без Валентины... Разбудили его вопли знакомой компании, с утра оказавшейся на палубе где-то рядом с их каютой:

…А новичок сопля зеленая,

Он не умеет страховать.

И дальше, конечно:

…Его по морде били чайником,

Чтоб научился страховать…

Была жаркая середина дня когда остановились в Каховке, и тщательно изученное настенное расписание сказало Кольке о стоянке в полтора часа. Среди других пассажиров они отправились гулять вдоль реки. Прошли мимо четырех бабулек с ведрами и кастрюлями, прикрытыми крышками или марлей, – продавали вареную кукурузу, домашние малосольные огурчики и что-то еще. А на небольшом  расстоянии от причала им вдруг открылся песчаный пляжик с кабинками для переодевания.

– Коль, – сказал папа, – искупнуться бы... Сбегай в каюту, возьми полотенца, подстилочку и плавки. А мы тут с Валей... с Валентиной Илларионовной тебя на скамеечке подождем.

Кольке отчаянно не хотелось оставлять их, но он понял, что сейчас возразить уже нечего, и, что-то буркнув, помчался на теплоход.

Дорожка... мостки... трап. Вот и лестница на верхнюю палубу. Коридор... ключ... каюта. Он дернул со спинки кровати плавки, перебросил через плечо полотенца – и в обратный путь, быстрее, быстрее...

Сбегая с пристани, Колька сильно споткнулся, пропахал голыми коленками по жесткому шершавому дереву шатких, с широкими щелями мостков, по-дурацки клюнул носом вперед, чуть ли не под ноги торгующим старушкам, а полотенца, плавки, кепка с головы - всё полетело прямо в серую пыль дорожки.

– Ой, сыночка, ну шо ж цэ ты так! – вскрикнула одна из старушек...

Колька еще долго сидел на земле, пялился мокрыми глазами на свои расквашенные, в кусках старой зелёнки и пыли колени, а где-то неподалеку, наверно, на том самом пляжике за дебаркадером, опять били и били чайником по морде несчастного бегемота. 

Чикаго, 2008