Эмилия Обухова. Попытка соучастия (эссе)

http://red-circule.com/ курс торговли на фондовом рынке.
                           Л.И.Д.

 

                          Что ж ты плачешь? - дай мне лучше руку,

                          Обещай опять прийти во сне.

                          Мне с тобою, как горе с горою...

                          Мне с тобой на свете встречи нет.

                          [Но весенней, лунною порою

                          Через звезды мне пришли привет.]

                          Только б ты полночною порою

                          Через звезды мне прислал привет.

                                 Анна Ахматова

Бродского считают поэтом для интеллектуалов, а его стихи называют очень сложными. И что удивительно, именно те, кто любит и изучает поэзию Бродского, сами же почему-то распространяют это мнение, лишая таким образом его наследие будущего читателя. Я хочу показать на примере одного небольшого стихотворения, что большая часть произведений Бродского написана просто и ясно, но требует лишь напряженного внимания и, главное, соучастия.

Иосиф Бродский написал стихотворение «Памяти отца: Австралия» в 1989 году. Его отец, Александр Иванович Бродский умер пятью годами раньше, умер в одиночестве в ленинградской коммунальной квартире, в тех самых полутора комнатах, откуда двенадцать лет назад уехал в Америку его сын.

Стихотворение это по многим причинам представляется уникальным в русской поэзии, хотя бы потому, что оно, несомненно, стоит в ряду лучших русских элегий «памяти...», но при этом имеет несвойственные элегии драматическую структуру, динамичный сюжет и разноплановую лексику, которая позволила поэту просто и точно описать и реальное событие из своей жизни, и передать пронзительное мистическое прозрение – и все это в одном  небольшом произведении, коротком, как сон, который описал поэт.

Автор уточняет суть своего произведения уже в заглавии, как это и принято, – давняя русская традиция - в стихах «На смерть» или в произведениях «Памяти ...», но здесь определение жанра в названии состоялось лишь наполовину. Другая часть названия - «Австралия» ставит перед читателем первый вопрос.

ПАМЯТИ ОТЦА: АВСТРАЛИЯ

Ты ожил, снилось мне, и уехал

в Австралию. Голос с трехкратным эхом

окликал и жаловался на климат

и обои: квартиру никак не снимут,

жалко, не в центре, а около океана,

третий этаж без лифта, зато есть ванна,

пухнут ноги, "А тапочки я оставил" -

прозвучавшее внятно и деловито.

И внезапно в трубке завыло "Аделаида! Аделаида!"

загремело, захлопало, точно ставень

бился о стенку, готовый сорваться с петель.

Все-таки это лучше, чем мягкий пепел

крематория в банке, ее залога -

эти обрывки голоса, монолога

и попытки прикинуться нелюдимом

 

в первый раз с той поры, как ты обернулся дымом.

1989

 

В стихах «На смерть..» Бродский и другие поэты писали об умершем человеке с тем, чтобы как можно точнее воссоздать облик ушедшего: дать его портрет, представить личные качества. Но, как кажется, в этом стихотворении совсем не о том, и это намеренное игнорирование поэтом свойств жанра – первый сигнал к тому, чтобы еще раз задуматься о смысле названия. Оно состоит из двух частей, в первой части обозначены сразу и жанр и тема – «Памяти отца», но тут же, вслед – двоеточие, а потом следует вторая часть - «Австралия». Как будто поэту понадобилось обязательно тут же растолковать это особенное «Памяти отца», как-то нацелить на то, что текст будет неожиданным для стихотворения «Памяти...». Действительно, у Бродского нет больше таким образом выстроенных названий, где он пользуется двоеточием, которое вообще не является синтаксическим знаком для названий, особенно в русской поэзии, где, как правило, сложные предложения заголовками не бывают, а простые – это почти всегда предложения номинативные – они строги и лаконичны, как формула.

Что же означает такое странное название?  В этих стихах Бродский описывает свой сон, в котором он слышит по телефону голос ожившего отца. Это звонок из Австралии в Америку, от отца к сыну (направление противоположное тому, какое было раньше, при жизни отца – сын звонил из Америки в Россию). Бродскому снится, что его отец, наконец, смог выехать из России, ведь шел 89-й год – год начала массовой эмиграции. Возможно, именно это мирового масштаба событие, когда открылись двери бывшего Союза, и привело Бродского к мысли о том, что если бы его родители дожили до этого времени, они бы уехали из России и тогда смогли бы увидеться с сыном. В течение двенадцати лет, с момента высылки Иосифа Бродского из СССР, его родители и он сам, когда смертельно больна была его мать, много раз просили у властей разрешить встретиться семье. Обе стороны неизменно получали отказ.

После смерти родителей Бродский написал по-английски эссе «Полторы комнаты», и это действительно произведение жанра «памяти...», только в прозе. В самом тексте этого памятникового эссе Бродский поясняет: «Я пишу это на английском, потому что я хочу подарить им просвет свободы, просвет, величина которого зависит от числа тех, кто, может быть, захочет  прочитать эти строки. Я хочу, чтобы Мария Вольперт и Александр Бродский обрели реальность в "зарубежном коде сознания", я хочу, чтобы английские глаголы описывали их движения. Это не значит воскресить их, но английская грамматика может, по крайней мере, оказаться лучшим способом избежать труб государственного крематория, чем русская. Писать о них на русском значило бы лишь продлевать их неволю, их унижение, завершившееся их механической аннигиляцией. Я знаю, что не следует ставить знак равенства между государством и языком, но это происходило именно на русском, когда двое стариков обивали пороги бесчисленных канцелярий и министерств в надежде получить разрешение выехать за границу повидаться перед смертью с единственным сыном, им повторяли двенадцать лет кряду, что государство считает такую поездку "нецелесообразной". Повторяемость этой формулы обнаруживает некоторое знакомство этого государства с русским языком. Кроме того, если бы я даже написал все это на русском, эти слова не увидали бы дневного света под русским небом. Кто прочитал бы их? Горстка эмигрантов, чьи родители умерли или умрут в сходных обстоятельствах? Они слишком хорошо знают эту историю. Им знакомы переживания людей, которым не разрешили увидеть их матерей и отцов на смертном одре; молчание в ответ на запрос о въездной визе, чтобы попасть на похороны близких. И вот уже слишком поздно, и он или она кладет трубку на аппарат и выходит на улицу, в чужой день, чувствуя то, для чего нет ни слов, ни даже вопля... Что я могу сказать им? Как я мог бы их утешить? Ни одна страна не добилась таких успехов в искусстве разрушения душ своих подданных...»

(здесь и дальше перевод с английского Бориса Школьника).

Я привела этот отрывок из эссе Бродского еще и для того, чтобы показать, как Бродский задолго  до начала массовой эмиграции из бывшего СССР осознал ужас этого продолжающего набирать количественность явления – синдрома вечной разлуки взрослых детей и их родителей, лишенных возможности проститься. Сейчас уже эта проблема повсеместно разрослась  и превратилась в трагедию огромного масштаба. И уже не горстка эмигрантов, как это было в восьмидесятых, а десятки тысяч семей пережили или  переживают такую же катастрофу. И хоть навсегда исчезла проблема пересечения границ, но ведь именно потому, что она существовала, наши семьи разлетелись на части по всему миру и мы снова получили одну на всех – общую трагическую историю.

Судя по всему,  Бродский не предполагал, что стихотворение «ПО: А» (сокр. «Памяти отца:Австралия») будет поэтическим памятником его отцу. И скорей всего, первая часть заглавия имеет только значение направления, но вот вторая его часть, похоже,  раскрывает действительную причину повторного обращения к этой теме.

Вернемся к ситуации в стихотворении: отец звонит сыну из Австралии, но вслушайтесь, что он говорит. После эссе «Полторы комнаты», где психологический портрет отца Бродского уже был выписан четко и ясно, становится понятным, что этот занимающий приблизительно треть стихотворения старческий лепет обывательского толка  не мог быть произнесен  Александром Ивановичем Бродским. Стоит только вспомнить его мужественный ответ на вопрос сына о матери, в тот день, когда мать Бродского умерла в больнице, и уже невозможно себе представить, чтобы он вот так брюзжал.

«Главное было услышать голоса друг друга, уверяя себя

таким биологическим способом в нашем взаимном существовании. Общение было, главным образом, внесемантическим, и не много удивительного в том, что я

не помню никаких частностей, за исключением ответа отца на третий день после того, как мать положили в больницу. "Как Мася?",- спросил я. "Маси больше нет, ты же знаешь", - сказал он. Это "ты же знаешь" было сказано потому, что и в этом случае он старался прибегать к умолчаниям».1.

Вот и ответ: «Главное было услышать голоса друг друга»,  во сне поэт только слушал голос отца, наполненный невозможной семантикой, – да Бродский и не знал по-настоящему, как мог бы повести себя его отец в эмиграции – это был просто голос. Он именно так и написал: «Голос с трехкратным эхом

окликал и жаловался на климат...»

Кавычки в стихотворении поставлены лишь дважды,  и именно они указывают на достоверность сказанного. В первый раз: "А тапочки я оставил", что могло быть памятно из какой-то ситуации в их общем с отцом прошлом, а второй раз – «Аделаида!» Но это уже не слова отца, это «завыло».

 "А тапочки я оставил", – это вообще единственное предложение, сказанное отцом, - «прозвучавшее внятно и деловито». Значит, все предыдущее было не очень внятно, общие слова, которые Бродский много раз мог слышать сам от других стариков-эмигрантов. Это похоже на то, как в фильме Тарковского «Солярис» Океан как всемогущая Мыслящая субстанция услужливо воплощал образы, в которых нуждался герой, тех, по кому человек скучал. Так, невольно моделируя во сне облик отца-эмигранта, Бродский руководствовался собственным эмигрантским опытом, и отец представился ему каким-то обобщенным образом с набором оборотов из лексики, ну, скажем, родителей знакомых поэта в Америке. Отрывок из эссе «Полторы комнаты», кажется, подтверждает эту мысль:   «Временами я начинаю подозревать свой ум в попытке создать собирательный, обобщенный  образ моих родителей: знак, формулу, узнаваемый эскиз; в попытке подтолкнуть меня к этому. Думаю, мне бы это удалось, и вполне представляю абсурдность причин моего сопротивления: несвязность этих фрагментов. Не следует требовать от памяти так много; не следует ожидать, что на пленке, снятой в темноте, проявятся новые образы. Конечно, нет. Более того, даже пленку, снятую при дневном свете жизни, можно упрекнуть за пропущенные кадры».

               Кажется, что все происходящее в стихотворении наплывает словно издалека и первые мгновенья крепко связаны с действительностью, но когда голос отца становится узнаваемым, врывается новая информация о событиях уже новой реальности.  Кроме того, автор ведь потом вспоминает свой сон и у него наяву идет процесс восстановления увиденного. Только после этого рождаются стихи,  и именно они организуют пережитое. Уже самое начало стихотворения сразу вводит читателя в два плана происходящего – оба ирреальные, сон и разговор с давно умершим отцом. «Ты ожил» - это ударение на И - оно сразу предупреждает читателя, что развивающийся сюжет только из сферы духовных контактов. О’жил говорят о живом (как у Пастернака: «Всю ночь читал я Твой Завет /  И как от обморока ожил»). А дальше – «снилось мне», и линия сюжета перемещается еще выше и дальше от земных коллизий - а эта инверсия «снилось мне», исключает всякую самостоятельность автора – это с ним происходит. Да и «мне снилось» поставило бы автора в положение зависимое, но такая перестановка предполагает еще большую силу воздействия.

Такова первая строка – вход в стихотворение. Она начинается с обращения к отцу, и таких обращений всего два - в первом стихе и в последнем. Это поддерживает его название и жанр - «памяти...». У Бродского есть несколько таких стихотворных монологов, например, «Памяти Геннадия Шмакова» («Извини за молчанье. Теперь...») Но стихи ПО:А уникальны тем, что в них поэт, обращаясь к отцу, пересказывает ему  же свой сон о нем, описывает адресату, каким тот ему представился во сне, а потом даже объясняет, что

 

Все-таки это лучше, чем мягкий пепел

крематория в банке, ее залога -

эти обрывки голоса, монолога

и попытки прикинуться нелюдимом...

Таким образом, все стихотворение на самом деле обращено к отцу, оно даже по форме напоминает письмо и неслучайно – в последние годы жизни родителей общение было в виде телефонных разговоров или в письмах, которые, правда, не всегда доходили. Все здесь напоминает прошлое. Удивляет только факт звонка отца из австралийского города Аделаида – он был так же невозможен, как звонок со звезды.

Но есть и некий положительный аспект во всем случившемся – отец наконец ему приснился, пусть только голосом, но ведь это тоже встреча - в первый раз за прошедшие пять лет. Вспоминается, что Бродский в период осмысления стихотворения Цветаевой «Новогоднее» написал фразу, им самим на самом деле глубоко выстраданную, фразу о том, что основной смысл трагедии – в разлуке.3.

Радость встречи с отцом – во сне - хоть тот постарел и изменился, хоть брюзжит и жалуется, но «Все-таки это лучше, чем мягкий пепел...» Пепел, - уже и без объяснительных слов представляется чем-то нелогичным, несуразным. Тут работает намеренно неточная рифма «петель – пепел», а поэт еще и сместил ударение, подчеркивая диссонанс: не пе’тель, ведь верно - пете’ль.

К моменту написания стихотворения ПО:А Бродский не видел отца уже 17 лет, из них пять прошло после смерти отца. Если бы он действительно «ожил», то был бы глубоким стариком, какого поэт не мог себе представить даже в телефонном разговоре. Возможно, это и есть основная причина раздвоенности: Бродский рассказывает отцу, связь с которым, как видно, все эти годы все же внутренне продолжалась, о своем сне и о том, как бы другом отце, который приснился. В какой-то момент была попытка совмещения этих двух отцов, это когда отец произнес знакомую фразу про тапочки и несомненно знакомым голосом - «ясно и деловито». Но именно в это время телефонная связь обрывается. Вернее, прерывается только разговор с отцом. В трубке остаются другие звуки, и они уточняют местонахождение отца: «И внезапно в трубке завыло "Аделаида! Аделаида!"

загремело, захлопало, точно ставень бился о стенку, готовый сорваться с петель» - они отнюдь не похожи на то, что можно было бы услышать в прерванном международном разговоре даже в 1989 году. Этот вой и гром усилены, акцентированы, как будто они сопровождают фантастический и внезапный прорыв из другого мира – ставень, стенка, где-то должно быть и окно, раз ставень (как «калитка в Ничто» из стихотворения «На смерть друга»); и ветер, страшный ветер, несущийся в этот прорыв. Аделаида - это, конечно, всего лишь название города в Австралии, в который, как правило, ехали в те годы эмигранты из России, и ничего нет странного в том, что звонок был из Аделаиды. Но может быть и так, что Бродский намеренно воспользовался здесь цитатой из популярной в то время в России (ведь эти стихи на русском языке, и они адресованы русскому слуху) песни Бориса Гребенщикова «Аделаида». Русский читатель, лет 15-20 назад услышав слово «Аделаида», без труда домысливал  все словосочетание – «Звезда Аделаида»:

Я помню движение губ,

Прикосновенье руками.

Я слышал, что время стирает все.

Ты слышишь стук сердца - это коса нашла на камень.

И нет ни печали, ни зла,

Ни горечи, ни обиды.

Есть только северный ветер,

И он разбудит меня

Там, где взойдет звезда

Аделаида.

 

Эту песню и сейчас помнят. В Петербурге даже поставили новую пьесу Клима «Звезда моя, Аделаида».

Каждый, кто слышал, как поет Гребенщиков эти стихи (их, кстати, можно послушать, доступно в Интернете), обязательно припомнит и музыку. То есть эту музыку, конечно, невозможно запомнить, она похожа на звуки в космосе, какими их принято представлять, но в то же время, кажется, это не только космос. Музыка к стихам занимает чуть ли не половину всего песенного времени – долго звучит одна музыка, без слов, и вполне вероятно, что такая композиция песни сильно воздействует на зрителя и он в конце концов начинает воспринимать таинственный музыкальный фон звуковой декорацией потустороннего мира. У Гребенщикова явно ощутимы эти мелодии из вечности, и кажется, что здесь удачно и его музыкальное воплощение темы перехода, той же, что у Бродского, темы прорыва в наш мир из мира ушедших, то есть таинственной темы  возвращения. Я далека от желания давать здесь какую-либо оценку стихам Гребенщикова, но эта песня, сделавшая автора известным, действительно получилась необыкновенной. Знал ли Бродский о Гребенщикове и его «Аделаиде»? Конечно, знал. Так, в диалогах с Соломоном Волковым, характеризуя  русский авангард и отмечая равнодушие молодежи к поэтам Серебряного века, он вспомнил о Гребенщикове как о лидере этого авангарда.

Волков: Чьи же стихи им (молодежи – Э.О.) служат примером — Бориса Гребенщикова, что ли?

Бродский: Да, Гребенщикова. Но и Гребенщиков уже сходит, с их точки зрения, со сцены.4.

И это как бы случайно брошенное «с их точки зрения» тоже дает некоторую информацию о размышлениях Бродского о творчестве Бориса Гребенщикова.

Сам же Борис Гребенщиков всегда восхищался Бродским, неизменно называл его гениальным, считал наиболее близким ему поэтом.

А не так давно, в статье о празднике русской литературы в Австралии, Татьяна Бонч-Осмоловская поместила имена Бродского и Гребенщикова в одном абзаце. Вот что она написала:

«Иосиф Бродский в стихотворении “Памяти отца: Австралия” возвращается к представлению об Австралии как о мире ином, из которого, впрочем, можно если и не вернуться, то хотя бы позвонить по телефону. Борис Гребенщиков был заворожен звучанием слова “Аделаида” — звезда ли это, женское имя или название города. Возможно, этот романтический миф, созданный позднесоветскими поэтами, способствовал тому, что среди многих других возможных вариантов того, куда уехать, некоторые потенциальные эмигранты из России в 1990-х годах выбирали именно Австралию» 5.

 

В свое стихотворение ПО: А Бродский, похоже, взял  из Гребенщикова Аделаиду в качестве знака звезды, вообще – звезды, не космического тела даже, а звезды из тех, где пребывают души умерших. В том смысле, как у Ахматовой: «Все души милых на высоких звездах. Как хорошо, что некого терять».

 И потому неважно, что на самом деле такой звезды нет – она существует в русской поэзии – звезда Аделаида. И сам звуковой состав этого имени очень продуктивен: во-первых, оно созвучно названию настоящей звезды, в Туманности Андромеды известна небольшая звезда Алауда. Но, кроме того, Аделаида частично включает в себя и название печального царства мертвых, из греческой мифологии, близкой Бродскому, – царство Аида. Кстати, и слово «Австралия» также дает свой фонетический сигнал, ориентируя на ассоциацию с фантастической Астралией, страной звезд. Но это только по-русски (ведь стихи обращены к отцу, и потому они по-русски) – по-английски переклички бы не получилось – Australia произносится как ostrelia.

   У Бродского, в его библейских стихах, всегда присутствуют два персонажа, отец и сын. И в этом наборе у него почти всегда есть еще один компонент – это звезда. Уже в раннем его произведении 1963 года «Исаак и Авраам» (сын и отец) просматривается основа будущей образности ПО: А:

«..дым к звезде

сквозь толщу пепла рвется вверх натужно».

А это так часто цитируемые стихи «Рождественская звезда», написанные за два года до ПО: А:

 

Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,

на лежащего в яслях ребенка издалека,

из глубины Вселенной, с другого ее конца,

звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.

Последние библейские стихи Бродского «Бегство в Египет», написанные за месяц до смерти, завершаются так:

 

Звезда глядела через порог.

Единственным среди них, кто мог

знать, что взгляд ее означал,

был младенец; но он молчал.



(декабрь 1995)

 

В поисках верной трактовки ПО: А одного небольшого стихотворения, вероятно, недостаточно, следовало бы перечитать чуть ли не всё написанное Бродским. Ведь ПО: А оказалось крепко связанным и с творчеством юности, и с поэзией  последних лет, а главное, с великолепной прозой Бродского. К ПО: А, к этой трагедии, сжатой до предела на бумаге и простирающейся духовно до космических глубин, тянутся нити не только от произведений самого Бродского, но и от стихов других поэтов, которые Бродский любил. Так, своеобразным ключом к разгадке ПО: А может послужить уже упоминавшееся здесь его блистательное литературоведческое исследование, посвященное стихотворению Цветаевой «Новогоднее» - эссе «Об одном стихотворении». Стихи Марины Цветаевой и их прочтение Бродским - обе вещи - работы высочайшего уровня. Бродский выше всего ценил поэзию Марины Цветаевой и понимал ее, как никто. Стихотворение Цветаевой «Новогоднее» было написано после того, как она узнала о смерти немецкого поэта Райнера Мария Рильке. Цветаева переписывалась с Рильке, собиралась с ним встретиться, их духовный контакт был непрерывным. Перед новым 1926-м годом Рильке неожиданно умирает. «Новогоднее» – это последнее письмо Цветаевой уже умершему поэту. Бродский писал свое эссе о стихотворении Цветаевой за девять лет до создания ПО: А.Опыт его работы над метафизически напряженным текстом Цветаевой, очевидно, отразился в его собственных стихах, возможно, переклички ПО: А и эссе «Об одном стихотворении» явились в какой-то мере подсознательным продолжением размышлений над цветаевским «Новогодним». Так, Бродский писал в своем эссе, что «...в любом стихотворении «На смерть» есть элемент автопортрета»6. И с этим его утверждением и следует подходить к ПО: А. Что происходило в душе взрослого 32-летнего мужчины, который в течение семнадцати лет эмиграции переживал одно за другим потрясения от столкновения с глухой коммунистической стеной, за которой остались его родители. И в ПО: А отражен, конечно, психологический портрет автора, свидетельствующий о его «сплошном»7. многолетнем страдании от  безнадежности ситуации, переросшей за эти годы из драмы в трагедию.

 И дальше, если следовать за мыслью Бродского в его эссе о «Новогоднем», многие его наблюдения и трактовки постоянно возвращают к мысли о ПО: А. Так, потеря Рильке для Цветаевой, - писал Бродский, - удар по детству. Так ведь и для него самого потеря отца – в первую очередь и есть удар по детству. И то, что Цветаева, так и не встретившаяся с Рильке, в отчаянии ищет адресата своего письма на «новом свете, в ином пределе, - на том свете». Сам Бродский во сне подсознательно ищет не дождавшегося встречи с ним отца и тоже, как и у Цветаевой, предполагает его пребывание на «новом месте».  Цветаева пишет Рильке: «С новым краем!» А у Бродского отец оказывается в Австралии – тоже на краю - земли. Бродский, комментируя цветаевские строки:

Первое письмо тебе с вчерашней,

На которой без тебя изноюсь,

Родины, теперь уже — с одной из

Звезд...,

заключает так: «Вряд ли существуют два более разнесенных между собой в человеческом сознании понятия, чем «родина» (читай:земля) и «звезда».Так и в его стихах отец якобы покинул родину, в географическом значении – не землю и оказался в Аделаиде, то ли в городе, для него невероятном и с ним несовместимом, то ли на звезде, название которой придумано совсем другим поэтом.

 

1.И.Бродский «Полторы комнаты», перевод Бориса Школьника.

2. Кстати, отец мог присниться сыну телефонным голосом еще и потому, что в последние годы он только слышал его. И как иначе он мог ему присниться? Бродский во всем правдив до мелочей.

 

3.. Трагедия "Новогоднего" -- в разлуке, в физическом почти разрыве ее психической связи с Рильке...

4. Соломон Волков Диалоги с Иосифом Бродским М 1998, с.276

5. Т.Бонч-Осмоловская Торжественное обращение к кукабарре: праздник русской литературы в Австралии

НЛО 2007, №86.

6. Иосиф Бродский Об одном стихотворении - «Форма времени», т. 2, с. 396

7.У Цветаевой в «Новогоднем» вместо адреса на воображаемом конверте:

«Поверх явной и сплошной разлуки Райнеру Мария Рильке – в руки».

 

 

Эмилия Обухова