|
Из окна видна кривая
яблоня, за ней – толстый ствол старого ясеня, и дальше, за
угловым выступом изгороди – веранда соседнего дома в пёстрой
тени сливовых деревьев. На секунду картинка оживает, появляются
звуки - шелест листьев, прерывистое и настойчивое жужжание
пчёлы; в воздухе плывёт еле уловимый запах резеды и медовой
вощины…
Но воспоминания пугливы и ненадёжны, едва возникнув -
расплываются и исчезают. Так паучок-косиножка, охотней отдаёт
одну тонкую дёргающуюся лапку, чтобы целиком не попасться в руки
и не дать себя разглядеть. «Коси-косиножка, где твоя дорожка…»
Всё давно по-другому: вместо сливовых зарослей теперь белая
стена кирпичного дома, а рядом - запутанный куст гортензии и
клумба. Но это не важно. Случайно упомянутое в разговоре забытое
имя – Нюра – снова возвращает туда, где из окна ещё видна
соседская веранда, лиственная тень и мелькающая за деревьями
белая косынка.
Действительно, Нюра… Она жила у соседей в домработницах -
помогала вести хозяйство и присматривала за детьми – Славкой и
Верочкой. Трёхлетний Славик с ревнивой гордостью маленького
собственника обнимал её колени и говорил «Нюня моя», соединяя в
одном слове имя – Нюра, и домашний статус – няня.
И тут же, рядом со странным словом «Нюня» обнаружился осколок
давнего, самого обыкновенного летнего дня, сохранившийся в
памяти по непонятным, необъяснимым для меня причинам.
У веранды соседского дома под сливами висит гамак, в гамаке спит
Славик.
Рядом на табуретке сидит Нюра и, склонившись над овальной
корзиной, клубнично пестреющей красным и зеленовато-белым,
чистит ягоды для варенья.
Тут же стоит моя бабушка и ведёт с Нюрой какой-то тихий
неинтересный разговор, состоящий из перечисления будничных дел,
сочувственных вздохов, и согласных кивков «да-да-да»…
Я с завистью смотрю на Славку, раскинувшегося на взбитых
подушках, и думаю, что в таком гамаке хорошо бы качаться и
смотреть в небо, и чтобы солнце мерцало сквозь листву, перебегая
слева-направо-слева-направо.
Из-за угла дома, топоча крепенькими ножками в пыльных
потрескавшихся сандалиях выбегает Верочка – розовая,
запыхавшаяся, с прилипшими ко лбу лёгкими светлыми волосами, вся
влажная от беготни и летнего зноя.
Она влезает на обшарпанный венский стул, ёрзает, усаживается, и,
обхватив растопыренными пальцами большую стеклянную банку с
клубничной водой, жадно пьёт. В воде качается солнечный блик, и
плавает размокшая, волокнистая, измятая ложкой ягода.
Напившись, Верочка вручает Нюре плеснувшую банку, со всхлипом
отирает губы тыльной стороной ладони и выпаливает:
- Там Тоба пришёл!
Немедленно соскользнув со стула, она снова убегает, мелькая
загорелыми икрами и серыми подошвами широких сандалий.
Бабушка ещё что-то говорит, но Нюра уже быстро идёт вслед за
Верочкой к калитке.
На этом воспоминание обрывается. Дальше всё, что связано с Нюрой
и её странным гостем складывается из коротких эпизодов -
простых, время от времени повторяющихся, как завитки неяркого
орнамента, идущего по фону чужих жизней.
Я помню, что к Нюре часто приходил высокий худой старик в
длинной шинели.
Они вдвоём подолгу сидели на скамейке у палисадника,
разговаривали.
Иногда казалось, что старик пытается что-то доказать Нюре, в
чём-то убедить её. Он сердился, раздражённо указывал куда-то
тощей рукой, свободно высовывающейся из широкого рукава, а потом
безнадёжно отмахивался и замолкал. Нюра держала сложенные
горсткой ладони на коленях, смотрела в сторону, отвечала тихо,
но как будто всегда не соглашалась.
Со стороны эта пара выглядела странно: кроткая Нюра – маленькая,
деловитая, в чистом фартуке, с аккуратным пучком на затылке, с
истончившимся от времени серебряным кольцом на безымянном
пальце. И Тоба – прямой как жердь, мрачный, нелюдимый, зимой и
летом одетый в долгополую старомодную шинель и чёрные валенки.
Визиты старика для всех давно стали привычными. Его едва
замечали, как будто он был всего лишь частью пейзажа - как
скворец, сидящий на ветке ясеня, куст черёмухи или проезжающий
мимо мотоцикл.
Потом, через много лет, я узнала, что старик был мужем Нюры. И
ещё, что на самом деле его звали Василий, а Тоба – насмешка,
осколок благополучного детства, того времени, когда принято было
называть детей забавными домашними именами.
Перед войной всю его семью выслали в Сибирь. Назад он вернулся
один. На том месте, где когда-то стоял его дом, уже выросли
вишни, и сад принадлежал другим людям. Новые хозяева позволили
Тобе построить в огороде крошечную хибару, и в соседстве с
ровными ухоженными грядками и островками разноцветных лохматых
астр появилась мрачноватая избушка – узкая, с единственным
окном, с низкой крышей, кое-как крытой лоскутными остатками
чужого рубероида.
Каждый день Тоба приходил к соседнему дому, садился на скамейку
и ждал.
Иногда из калитки, медленно переваливаясь, держа кулачки в
карманах цветастого халата, выплывала хозяйка – неповоротливая
толстая Люся. Она старика не любила, старалась отвадить его
- наверное, боялась, что он уведёт домработницу. Но боялась
напрасно - Нюра отрицательно качала головой и не уходила.
Надо было Тобе через полжизни вернуться из Сибири с
отмороженными ногами, чтобы двадцать лет, шаркая огромными
валенками, ходить на лавочку к своей Нюре. К своей Анне, к
Анечке Ясинской...
Из разрозненных детских воспоминаний складывается картинка -
почти цельная – с возможной календарной погрешностью, впрочем,
недоказуемой и почти незаметной:
в глубоком блюде - узкие, тёмные на срезе, куски пчелиных сот
истекают каплями прозрачного майского мёда. На подоконнике,
усеянном жёлтыми чашечками лепестков – вянущий букет купальниц в
стеклянной банке. Наша собака, длинноухая пегая Чайка, поставив
передние лапы на верхнюю перекладину калитки и вытянув шею,
смотрит на улицу. От соседнего дома уходит высокий худой старик
в длинной шинели. Он спускается по тропинке к колодцу, исчезает
за кустом черёмухи, появляется на плотине, идёт вдоль пруда,
потом огибает холм, где на вершине разрушенная церковь и липы, и
скрывается за поворотом дороги.
Повзрослев, я приезжала туда редко и ненадолго. Вокруг всё
менялось, перестраивалось, становясь иногда почти неузнаваемым.
Так, через много лет, случайно проходя мимо новенького
краснокирпичного особняка – высокого, с серым отражением облаков
в синих стёклах, я не сразу поняла, что это то самое место, где
когда-то стояла Васина избушка. Вокруг дома полыхали тюльпаны,
по дорожке бегал косматый персиковый пудель.
Рассказывают, что когда хозяева участка ломали ветхий маленький
дом, под полом нашли спрятанное золото. Может и так, только мне
что-то не верится, слишком это нелепо и неправдоподобно.
Как, впрочем, и всё остальное.
|
