Надежда Далецкая. И нарекут Эммануил

Итог подобия – природа:
Как краток в это время года
свет! Сумеречным сводом
нависла бесконечность неба
уже к пяти, что пополудни.
Беззвёздно.
Рано для звезды…

Шум улиц монотонно скудный
вползает в комнату и трудно
не думать:
неминуем судный
и день, и час. На смену будням –
Рождественское воскресенье.
В церквах молитвенное пенье.
Мороз.
И воска всхлип.
И дым…

И языки огня в испуге:
поспешно Иродовы слуги
готовят сёдла и подпруги.
Но это не сейчас…
В округе
и в Доме Хлеба* спят спокойно,
мир не сменив ещё на войны
в душе,
и в сердце,
и в веках.

Ещё Звезда перед волхвами.
Ещё беззвучно, тихо в Раме.
Ещё беременна словами
душа. И в Вифлееме: «Амен» -
любовно произносят.
Камень
не занесён над головами:
ни в отреченье, ни за страх.

Рассматривает лунный инок
подолье, горы и равнины.
И в мире тихо и пустынно.
Но время волоком, в стремнину –
невозвратимо и жестоко!
Ещё над мёртвой плотью сына
не обезумела Рахиль…

Всему свой срок. И Божьим сроком
над Вифлеемом одиноко
Звезда взошла! Взошла высоко,
венчая верность слов пророка:
«И нарекут Эммануил…»

БЫВАЕТ ТАКОЕ…

Бывает такое: (за что мне, за что?)
Под вечер…смятенье, тревога.
Под локоть толкнёт! Головнёй на шесток –
как гостем нечаянным.
Cлогом, восторгом подкатит, раздует огонь,
слова разметав по бумаге.
Настойчиво, нервно толкнётся в ладонь
в сухой карандашной отваге.

И всё, что хранил от рожденья зрачок
вовне и внутри отражений,
прольётся, как музыка, и обретёт
и небо, и землю –
паденье, полёт!
Сгорит и воскреснет.
И переживёт всех нас.
И заполнит единственный,
тот сосуд, где хранится поэзии мёд,
рождённый из света и тени.

В НОЯБРЬ

Мрачней не отыщется месяц…ноябрь.
Скупой и чумазый, дождливый варяг.
Будь воля во власти моя, то и я
на выселки злыдня из календаря
изгнала бы (я ли сама не ребро?)
безжалостно, жалобы без бесовской.
Вот золото осени – вот серебро
зимы. День и вечер. Полёт и покой.

Кружение листьев, а утром – снега.
Так чисто, так ясно, так колко в виске!
Так нет же! Стоит на пути, ренегат,
за всеми в пригляде в холодной тоске.
Фальшив, фамильярен: колючим дождём,
небрежно толкая, касается плеч.
Пред ним не сгибаясь, на ощупь бредём
в надежде хоть что-то в остатке сберечь.

Мрачней не отыщется месяц. Но я
слыхала, там пели (клянусь!) соловьи.
Шагну через шпалы путей и…в ноябрь!
В ноябрь – в акваторию первой любви.
Там смотришь ты так на меня, что звенят
мажором на лужицах корочки льда
на Звенигородской, где ты (для меня!)
трамвай, как карету, подашь без труда.

И мы поплывём через тюзовский сквер,
где взгляд Грибоедова хмурый нам вслед.
– Старик, извини, здесь не то, что в Москве:
на всех в ноябре не хватает карет.
Ах, с рельсов сошли, сбились с ног и с пути
на просеках юности? Нет в том беды.
С годами пешком нам придётся идти,
по горло твоей нахлебаться воды.

С годами другие пришли ноябри.
Других я сильнее любила. О, да!
Пытаясь навязанных правил игры
ничем не нарушивши, не соблюдать.
Сильней и страстней. Напоказ, не таясь.
Но не обреченней, не радостней, нет!
На фото, где тюзовский скверик, скамья:
в обнимку две тени сидят – ты и я.

Взгляни! Видишь, к окнам подъехал ноябрь,
звеня в колокольчики синих карет.

НИ СНЕЖИНКИ

Ни снежинки. От этой земли
в декабре – вечной девы-весталки –
так слезятся глаза, что болит
огорчённый зрачок! Из-под палки
не заставить рожать небеса:
у людей нет божественных лычек.
На Филипповский пост палисад
так неистово сер, аскетичен,
что не верит ни зверь, ни дитя
в полночь ту, где грозят счастьем новым.
Всё мерещится вечный октябрь,
сиро чавкает после Покрова.
Ни фаты белоснежной, ни лент:
отбесились в бессилии вьюги.
И сбежавшему снегу взамен
не найти ни дружка, ни подруги.
Остаётся за сценой без сцен
спеть тоскливо: «Ну, где тебя носит?...»
Нескончаемый абонемент
нам на вечную позднюю осень.

ДОЖДИ…ДОЖДИ…

Шарахнуть с досады – за дверь – Да пошли вы все!
До пят дождевик, каблуки сантиметров семь.
Испуг: не смешной ли кажусь? – за подкладку, юрк.

Шрапнель по асфальту – под дождь – не галоп, аллюр!
Ну что ты боишься, мой друг? Я тебя не съем.
Ну, может быть, только…надумаю и…убью!

Какой там огонь? Только сажа да копоть – дым!
Кричи угорело мне вслед: Караул! Горим! –
с душой заключая пари на счёт раз-два-три.

Дождём расцарапаны стёкла кривых витрин.
Прямым попаданьем каблук.
В люк.
В решётки луз
стекает прохладная ночь в три аккорда:
блюююз!

С разбега по лужам горящие взгляды фар
и с фырканьем: «К берегу!» – мчатся вперёд.
Азарт –
врождённое качество движущихся светил.

Крик в ночь, в пустоту: Расступитесь, дайте пройти!
Ответом: Не бей каблуком! – шипит тротуар,
и брызгами мысли:
Простить мне его?...
простил?

Навстречу спешащий домой, седеющий фавн.
Мечтателен, прелюбодей, так сказать…story…love.
Портфельчик, добротный костюм, на шее – засос
заклеен телесным пластырем: чёрт бы пронёс
да бог бы не выдал. Глядишь, и жена не съест.
А если и съест, то не в раз, не в один присест.

Насест на мокрой скамейке: ворона и я.
Ну, чем не компания, можно сказать: семья!
Семь тощих коров пасутся – семь тучных обид…

Вороне не видно, косит на меня:
«На вид
все люди опасны, хотя и медлительны. Злы.
Но эта – не страшная… горстка серой золы.
Похожа на пугало.»

А ворона…права.
Пытаюсь как воду в пустыне, качать права.
Пойду утоплюсь. До утра всего полчаса…

А может, обиду загнать хворостиной назад?
На бойню! В стойбище! К лешему, к серым волкам!
Привыкла…
(…и да прилепится…)
к этим рукам,
глазам и губам,
и к коротким взглядам. В упор…

Одна-одинёшенька! И косой светофор,
второй из живых…
Перекрёсток знакомый,
дом.
Под аркой на стенке плюс-минус: любовь-фантом.
«Валера плюс Вера»,
а веры…
а веры нет.
Нет веры,
что ждёт,
что прощу,
что простил.

На свет
шершавы ступени в подъезде…и гладок лифт.
Я только погреюсь чуть-чуть…
Как душа болит!
Как чавкает, хлюпает в туфлях эхо водой…
Открытая дверь таращится…
ой!
Не бедой?

И голос…и голос:
Иди же ко мне, иди…
Ты знаешь?
Конечно.
Прощаешь?
И ты прости.

Ворона уткнула мне клюв под крыло.
В груди
дымится, шипит головешка…
Дожди…
дожди…


ПО ПРИВЫЧКЕ

Загнут уголок странички
расписаний поездов.
Утренняя электричка –
вдоль канала, вдоль прудов.

Вдоль калиток, вдоль заборов,
брода вдоль и гати вдоль.
Вдоль погоста…вдоль собора…

На дорожку, на юдоль:
то вблизи, то вдалеке там,
вдоль судьбы и поперёк.
топчется за турникетом
жизнь, прожитая не впрок.

Ищет выход возле входа:
то шлагбаум, то стоп-кран,
беспородная порода:
то намордник, то капкан.

Откровение в довесок:
чувство к ближнему – к судье.
Жажду утолить на рельсах
в близлежащей полынье.

А не так, так чужестранкой
близ границ и сердца близ
в синий лайнер спозаранку,
изловчившись в князи из
оглоушенного детства,
заполошных встреч-невстреч.
Деться…ну, куда ей деться,
всё отдав? Любовь сберечь?

Ах, любовь моя, синичка,
детка в клетке, певчий птах.
Грёзы счастья по привычке –
малохольная мечта.

Загнут уголок странички.
Даты, числа. Годы, дни.
Едет птичка в электричке
по привычке, по привычке –
на сигнальные огни!