Ян БруштейнМы живы...

СЛОВО

Эта вечная наша надсада:
Разговоры, как через стекло,
И последнее слово мне надо
Громко выкрикнуть, чтобы дошло.
Так бывает порой между нами
На вокзале, на выдохе дня –
Ты потешно разводишь руками
И не хочешь услышать меня.
И стремительна ты, и готова
К этой новой, отдельной судьбе.
И мое задыхается слово,
И пути не находит к тебе.

ПРЕДРАССВЕТНОЕ

из дома замкнутого как дот
из дома выветренного как мол
любовь безжалостно уведет
туда, куда я и раньше шел
и будет жизнь еще хороша
и будет в горле комок дрожать
и будет праздничная душа
стихи мальчишеские рожать

 ПИТЕРСКОЕ

Мне старая улица Шамшева
Прошамкает вслед нецензурно.
Душа моя всё еще тАм жива –
В сараях за каменной урной.
Ее поджигали беспечно мы,
И статные милицьёнэры
Неслись, получая увечия,
Ругаясь и в душу, и в веру,
За нами. Но мы, слабокрылые,
Взлетали над крышами ржавыми,
Над ликами, лицами, рылами,
Над всей непомерной державою,
Над тихой квартиркой бабусиной
(Пушкарская, угол Введенской),
Домов разноцветные бусины
Сияли игрушками детскими.
Любили мы, к ветру привычные,
Отличную эту затею,
И крылья, к лопаткам привинчены,
Никак уставать не хотели.
Смотрели на город наш махонький,
Туда, где такой бестолковый,
Помятой фуражкой размахивал
Восторженный наш участковый.

ОТ ПОРОГА ДО ПОБЕГА...

                              Алексею Ивантеру
От порога до порога, от побега до побега
Хороша моя дорога, не видна моя победа.
Путь от храма до притона, жуть от хохота до стона -
Только тихая протока остановит непреклонно.
Нет лекарства от ухода кроме совести укола.
Жаль, что вывелась порода, эту помнящая школу.
Можно бОсыми по снегу, можно с криком: "Стыдно, братцы..."
От порога до побега главное - с крюка сорваться!
В мире шатком, в мире гулком - опрокинутые лица...
А приходишь - на могилку, поклониться, поклониться.

НЫРЯЮЩИЙ С МОСТА

Ныряющий с моста бескрыл, печален, вечен.
Взлетающий из вод – хитер и серебрист.
И встретятся ль они, когда остынет вечер,
Когда забьется день, как облетевший лист?
Ныряющий с моста, крича, протянет руки,
Но унесет его резины жадной жгут,
Туда, где у воды дебелые старухи
Намокшее белье ладонями жуют.
Взлетающий из вод без видимой причины
Застынет, закричит, затихнет и умрет:
Его стреляют влет солидные мужчины,
Там, где летит к земле горящий вертолет,
Где непослушный винт закатом перерезан,
Где не узнаешь зло, и не найдешь добро...
Ныряющий с моста стоит, до боли трезвый,
И смотрит, как река уносит серебро.

ЛЕТАЛЬНОЕ

…А я провалился сквозь лён простыней, во чрево земное,
В притворное золото, дым постных дней, в хранилище Ноя.
Здесь твари по паре вповалку легли, здесь души не дышат.
И прорва их парит, и жар от земли, которой – по крыши.
Я с ними в плену, я себя разменял, я выпал из ряда...
Простите меня, отпустите меня, мне все еще надо
Остывшие руки обжечь о траву, назвать ее имя,
Найдя и теряя, измерить тропу до Ершалаима.
С несбывшейся женщиной дом разорить, на радость и муку.
И все объяснить, протянув эту нить, от прадеда к внуку…
Я брошусь в спасенье воды ледяной, мне сладко и жутко.
И радио заголосит за спиной, играя пробудку. 

НАСЛЕДНОЕ. НАВЬ*

След медузы, слепок рая, эта праздная судьба...
Выход узок, выбираю путь свободного раба.
Сам себе, ломая крылья, пылью жадный рот набью.
Глазом белым, криком «Ты ли?» навью долю отпою.
Мне достанутся, я знаю, не наследные права:
Дань земная, тень резная, да кинжальная трава.
Рассечет меня осока, невысок ее прыжок,
Но не пустит раньше срока на порожек сапожок**.
Трудно быть зеленым светом там, где нынче я живу -
Рядом с птицей, прямо с веток уходящей в синеву.
Буду, словно павший воин, сам себе и смерд, и князь...
И моя звезда завоет, к изголовью наклонясь.

* - Навь - для древних славян и неоязычников - мир подземный, где обитают тени прошлого: предки, бестелесные духи. В древности прошедшее время было особо почитаемо: люди верили, что жизнь вершится по кругу и предки возвращаются в третьем поколении. Именно поэтому с помощью обрядов и ритуалов снова и снова как бы воспроизводили прошедшее.
В поверьях некоторых славянских народов - мертвец, вставший из могилы, призрак мертвеца.
** - Сапожок в полнолуние ставили за порогом, чтобы в дом не вошел призрак.

ПЕРЕВОЗЧИК

Мне надо дух перевести.
Но перевозчик виноватый,
С вином в утробе, лбом Сократа,
И громогласно, и стократно
Поёт последнее «Прости»…

Его весло ломает гладь,
Его несет водоворотом
Туда, где, поротый поротно,
Бредет камыш, и это рот мой
Никак не хочет воспевать!

Мне берег словно оберег,
Его я обрести стараюсь,
Но лодочник ведет по краю
Ладью. Ни к аду, и ни к раю
Не направляя свой побег.

С весла летят осколки вод,
И сколько вот по этой Лете
Скользить в немыслимом полёте,
Не зная, на каком я свете,
И кто в итоге подберёт...

 


МАРТОВСКАЯ ПЕСНЯ МАЛОХОЛЬНОГО ШОКОЛАДНОГО ЗАЙЦА

а если шоколадный заяц не вынырнет из-под воды
а если в берега врезаясь волна не вынесет беды
а коли так зачем причуды огня укора и замка
уколет маета простуды и глянет страх из-под зонта
петляем и следы запутав спасаемся от них едва
глаза откроешь синим утром закроешь исчерпав слова
и тает шоколадный заяц на черном противне весны
ручьями рыжими срезая тень золотую у сосны
и этот ком уже в гортани и бьет и жжет и жив чуть-чуть
но если на колени встанешь простится ледяная жуть
под снегом допревают листья когда до марта полчаса
и быстрый бег шального лиса прожжет несмелые леса

 УДАРНЫЕ
              …барабан не выдержал:
             "Хорошо, хорошо, хорошо!"
                                   В.Маяковский

Выламывая зубы клавесину,
Шел барабан - шарабадах! - на Вы,
И саксофону жарко шикал в спину.

Тарелки, элегантны и новы,
Визжали - бздень! - и отрывали лапки
Скрипичному больничному жуку.
Литавры ухали, да так, что ныли лампы,
И рампа слухами курилась.
                                 
                   Мужику
С цимбалами - похмелье грызло темя:
У колокола вырвать бы язык!
Он, медный, спал, во сне считая время,
Когда пора бы…

                   Повторял азы –
Дабибудабу – ксилофон клыкастый.
Себя считая здесь особой кастой,
Он повергал трещетки-щетки в шок,
Всех обещая побросать в мешок.

И только треугольник – диньбалала! –
Все жаловался, ныл невесть кому,
Что петь ему дают до боли мало,
И воли нет, и всем бы – по уму,
Таланту, гранту, был бы доминантой…

На сцену тихо вкрался дирижёр,
Он палочкой – дук-дук! - вот так и нам-то…
И оборвался весь раздрай и ор.

Так перед музыкой сжимается душа.
Все замерли, почти что не дыша.

 МАЛЕНЬКИЙ САПОЖНИК

Маленький сапожник, мой дедушка Абрам,
Как твой старый «Зингер» тихонечко стучит!
Страшный фининспектор проходит по дворам,
Дедушка седеет, но трудится в ночи.

Бабушка – большая и полная любви,
Дедушку ругает и гонит спать к семи…
Денюжки заплатит подпольный цеховик,
Маленькие деньги, но для большой семьи.

Бабушка наварит из курочки бульон,
Манделех нажарит, и шейка тоже тут.
Будут чуять запах наш дом и весь район,
Дедушка покушает, и Яничке дадут.

Дедушку усталость сразила наповал,
Перед тем, как спрятать всего себя в кровать,
Тихо мне расскажет, как долго воевал:
В давней – у Котовского, и в этой …
                             будем спать…

Маленький сапожник, бабуле по плечо,
Он во сне боится, и плачет в спину мне,
И шаги все слышит, и дышит горячо,
И вздыхает «Зингер» в тревожной тишине.

ДАЛЕКО ПIД ПОЛТАВОЮ

Лубны, Миргород, Диканька - ты попробуй, чудик, встань-ка на забытые следы.
Девочкой была бабуля, и степные ветры дули, и стихали у воды.
Принимала речка Сула все, что смыло и уснуло, уносила до Днiпра -
Все испуганные плачи, все девчачьи неудачи, все побеги со двора...
Лубны злые, золотые, в прежнем времени застыли, словно муха в янтаре,
Вместе с криками погрома,  вместе с ликами у дома, и с убитым во дворе.
Миргород, Диканька, Лубны… Снова улицы безлюдны,  только ходит в тишине
Николай Василич Гоголь - вдоль по улице убогой, в страшном бабушкином сне…
 
ГОРОД

На асфальте прогоревшем,
на перроне одуревшем,
в чахлом парке у сосны - 
Здесь мои больные сны.
Корни - в гравии колючем.
Радуюсь тягучим тучам.
Лучший воздух - выхлопной...
В скорлупе своей квартиры
я в душе латаю дыры,
и вороний гомон сирый
не умолкнет надо мной.
Город, яростный калека,
город гнет через колено,
и меня клеймом калёным -
так, что пахнет шашлыком,
приучил к своим законам
и закрыл своим замком.

ВРЕМЯ СРЕДНИХ

Уже не Средние века,
И тьма слепая далека,
Но всё ж горит Джордано Бруно.
Его Венеция – сдала
И, опустив свои крыла,
Теряет яростных и юных.

Всю веру бросив на весы,
Средневековья блудный сын –
Горит, горит Савонарола,
Флоренция, мечту поправ,
Скрутила свой могучий нрав
И жалкие играет роли.

У инквизиции дела,
И птица-тройка раздала
Кому тугой свинец в затылок,
Кому – Устьлаг, лесоповал,
Где доходяга остывал,
И где закат взрывался стылый...

Так и живем среди веков,
И выбивает стариков
Эпоха ворона и вора.
Уже не Средние, увы,
Но не поднять нам головы,
Когда потрескивает хворост.

Не может млечная страна
Свои припомнить письмена,
Дождаться доброты и света...
И правит каменный закон
В начале меркнущих времён.

И поднимается комета.

 



ПЛАНЕТА СНЕГИРЬ

Планета называется Снегирь.
Вокруг двух солнц – Урала и Кореи
Она несется, плавясь и шалея,
Вдоль по Оби, и в круге Енисея,
Во всю свою немыслимую ширь.
Над ней два спутника с повадками зверей
И рыба Бийск с раскосыми глазами,
Шаманы с расписными голосами
И бубнами из шкур нетопырей
Уходят в подпространство, как в запой.

Я там делился спиртом и тоской
И гнус кормил в тайге под Верхоянском,
Где вспарывает белое пространство
Над каждой переписанной строкой
Упряжка золотых моих собак.

Планета называется Не-Враг.
Сказал бы – Друг, но помню эту стужу,
И третий страх, просящийся наружу,
Когда у вездехода сорван трак.

Он третий, и последний. Первых два
Мне помогла осилить голова.

Планета по прозванию Снегирь,
С тобой не совпадет моя орбита.
И розовые перья все побиты,
И медный полюс, вытертый до дыр...

Мне бы уехать. Завтра же. В Сибирь...