Светлана Кекова. Стихи

 

Возможность включиться в двойную игру
и плакать, случайно заснув на пиру
в сухих испареньях чужого похмелья,
использует плоть.
/redirect.php?url=www.vavilon.ru/p.gif/redirect.php?url=www.vavilon.ru/p.gif/redirect.php?url=www.vavilon.ru/p.gifИз ее подземелья
выходят косматые звери гуськом -
кто в шерсти на лапах, а кто босиком,
кто в стоптанных туфлях на босую ногу,
кто воет - иао, иэо, ио,
кто песни поет, но страшнее всего,
когда они стадом приходят к порогу
и пробуют хлеба вкусить твоего.
Не здесь, не сегодня, а в жизни иной
возможно ли игры вести с Сатаной
и слушать, как служится черная месса,
но знаменьем крестным себя оградить,
из теста ржаного крутого замеса
испечь каравай и ребенка родить,
следить, как охотник за рыбою в море
плывет с деревянной острогой в руке,
как вещи нуждаются в твердой опоре,
как тягостно в радости, весело в горе,
как близится смерть в шутовском колпаке,
надетом на лысую голову.
/redirect.php?url=www.vavilon.ru/p.gif/redirect.php?url=www.vavilon.ru/p.gif/redirect.php?url=www.vavilon.ru/p.gif/redirect.php?url=www.vavilon.ru/p.gif/redirect.php?url=www.vavilon.ru/p.gifКто там,
увидев ее, покрывается потом
и пачкает руки в небесной муке?

 

* * *

Сделай мне отвар из болотных трав,
мой опасен дар, мой язык лукав,
мозг, как грецкий орех, морщинист.
Вот листва олив серебрит залив,
и стоит пророк на горе Хорив,
улетает сокол, но черный гриф
сердце выклюет, печень выест.

У горы Хорив слышен веток хруст,
здесь душа горит, как терновый куст,
пахнет ладаном можжевельник.
Из среды огня говорит Господь,
изнутри душа выжигает плоть,
но собрать зерно и в муку смолоть
не сумеет безумный мельник.

Плоть - увы - ослабла, но дух окреп.
Помнишь, с неба ангельский падал хлеб
и на солнце блестел, как иней?
Человек, влекущийся в дом костей,
делит жизнь живую на сто частей,
пьет вино и плачет, растит детей,
Аравийской бредя пустыней.

Берегись обмана и ложь развей.
Зарождает манна в себе червей.
И, в бесплотном огне сгори я, -
ты на вольной воле услышишь звук:
"Бойся зла как боли и адских мук,
видишь - зерна соли из Божьих рук
для Младенца берет Мария?"

 

* * *

По полянам, опушкам и просекам
мчатся быстро, как свет или звук,
белый чайник с отколотым носиком
и резной деревянный сундук.

Не любовь ли живому мерещится,
как мерещится мертвому яд?
Чай в фарфоровом чайнике плещется,
в тесном ящике кости гремят.

Ты, по полю шагающий минному,
как по памяти временной, - вспять,
видишь - хочется зверю невинному
на колени дрожащие встать?

И словами соря бесполезными,
неживым языком шевелить:
"Друг для друга мы сделались безднами,
чтобы плакать и Бога хвалить".

Желтый колос, пшеницей беременный,
как хранящая тайну скрижаль.
Нашей жизни, убогой и временной,
мне сейчас почему-то не жаль.

Тела бедного улицы шумные,
в нем текущая кровь и вода,
речи страстные, вещи безумные,
никогда, - говорю, - никогда...

 

* * *

Внезапно, как груз на подвижных весах,
застыли орлы высоко в небесах,
умолкли кукушки в ветвях шелковицы,
стрижи, зимородки и прочие птицы.

И воздух горяч, и разрежен, и сух,
внезапно сгустился и стал неподвижен,
и стадо, с которым скитался пастух,
застыло вдали от приземистых хижин.

И те, кто вкушал, - не вкушали еды,
кто пил, - те не пили студеной воды:
вода не лилась из большого кувшина.
В листве неподвижной стояла крушина

у входа в пещеру, где каменный свод
был неким подобьем небесного свода,
а та, что в пещере лежала, живот
руками сжимала. Иосиф у входа

стоял, сокрушенный, как дерева ствол.
Но вдруг замычал утомившийся вол,
и сразу пещера наполнилась светом -
младенец родился. Услышав об этом,

Иосиф заплакал. С его головы
упала повязка. Он взял, цепенея,
младенца...
/redirect.php?url=www.vavilon.ru/p.gif/redirect.php?url=www.vavilon.ru/p.gifДары собирали волхвы.
В святую пещеру вошла Саломея.

 

* * *

Бог молитвы наши слышит,
по камням вода бежит,
кто не пышет и не дышит,
в сухом дереве лежит?

Скачет дождь по листьям палым,
сбил свои копыта в кровь,
под лоскутным одеялом,
как огонь, горит любовь.

Кто, надев наряд сиротский,
от воды спасает твердь?
Кто потушит пламень плотский?
- Или время, или смерть.

Скачут, скачут, скачут кони,
скачут кони по траве.
Приложи свои ладони
к исхудавшей голове.

Помнишь - рай тебе достался,
рос дождя прозрачный лес,
огневидный ангел мчался,
жил в земле рогатый бес.

Но настала жизнь вторая,
а за ней - еще одна.
Рыбы изгнаны из рая
и плывут, касаясь дна.

А куда плывут? Куда-то,
вдоль извилистой реки,
и сухим огнем объяты
их большие плавники.

 

МУРАВЬИ

1.

Среди жалких растений двудольных
ангел крылья расправит свои,
увидав, как в домах треугольных
деловито снуют муравьи.

Нет для тела льняного покрова,
мелок дождь, как рассыпанный мак,
а иссохшую мумию слова
положили в пустой саркофаг.

Жизнь похожа на вечное бегство,
и себя вопрошает язык:
"Кто в воде, сохраняющей девство,
отражает измученный лик?

Кто безумное прошлое судит,
второпях не поняв одного:
если времени больше не будет,
будет слово на месте его?"

Жало плоти впивается в душу,
изнутри разрушается дух,
муравьи выползают на сушу
совершенствовать зренье и слух.

Ангел времени ранен навылет.
Всех, кто память об этом хранит,
ждет повальное бегство в Египет
к треугольным домам пирамид.

Нет у смертного опыта смерти.
Этот опыт имея в виду,
копошатся, как мелкие черти,
муравьи в муравьином аду.

2.

Человек, бредущий на работу
с муравьем в косматой бороде,
платит по невидимому счету
ветру, людям, листьям и воде.

Рот его зажат монетой медной,
вьется овод около виска,
распластавшись над водою бледной,
ветер вьет веревки из песка.

Ничего-то я не слышу, кроме
звука эль, терзающего слух,
а в долине Бен-Хинном на троне
восседает повелитель мух.

Насекомых маленькие лица
спрятаны меж крыльев от меня,
век проходит, и работа длится
мух, червей и вечного огня.

Ангел, светом осиянный горним,
прячет слезы в жестких складках век.
Наши страсти вырывает с корнем
в Бен-Хинном бредущий человек.

На костях его висит рубаха,
он никто уже и он нигде,
но сидит, зажмурившись от страха,
муравей в косматой бороде.

 

* * *

Сдав прошение на выезд,
ждешь от ангелов вестей.
Сладкий пламень тело выест
и обгложет до костей.

Долго вести ждать придется -
не утоптан неба наст.
Смерть твоя в земле найдется,
руку тонкую подаст.

А нужна такая малость -
жизнь с горчичное зерно,
только бедность, только жалость,
только времени вино.

Но несется, как в угаре,
в обнаженных небесах
заключенный в тесном шаре
с черной розой в волосах.

 

* * *

Слова слетают с кончика пера,
растут, как муравьиная гора,
галдят, друг с другом затевают шашни.
Смотри на небо, где снуют стрижи
и ласточки считают этажи
еще растущей Вавилонской башни.
Ты видишь ли, как молод мир и горд?
Илья-пророк берет грозы аккорд,
но отвечает сдержанно и хмуро
сияющих небес клавиатура.
Всё позади. Пора, мой друг, пора
под визг пилы, под звуки топора
пускаться в путь, чтобы уйти оттуда,
где жизнь, как марля, начала сквозить
и где никак нельзя вообразить
размеры совершившегося чуда.
Пора, мой друг. Иди навстречу мне
по воздуху, по сгорбленной спине
земли, по неживому океану...
Вот ангел в небе носит кирпичи,
в сырой земле копаются грачи
и бередят ее сквозную рану.

 

* * *

/redirect.php?url=www.vavilon.ru/p.gif/redirect.php?url=www.vavilon.ru/p.gif/redirect.php?url=www.vavilon.ru/p.gifС.П.С.

Скрывается в имени некий изъян
и прячется корень его приворотный,
и мы собираем ползучий тимьян,
чабрец, череду и багульник болотный.

Вдовица смеется и плачет бобыль,
и ангел следит за Марией и Анной,
летает по саду цветочная пыль -
не вещь и не тело, а дух безымянный.

Кто нас пожалеет, поймет и простит,
и к празднику зелье любовное сварит -
Святая Люция ли нас навестит,
Святой ли Стефан тебе птицу подарит?

Но странное имя приходит на ум,
в нем спит драгоценного смысла награда,
пока укрывается птичий колдун
в прохладной листве Гефсиманского сада.

И каждая жизнь произносится вслух
и прячется, высшему смыслу покорна.
Пришло Рождество. Деревянный петух
клюет под окном кукурузные зерна.

 

ЧАСЫ ОСТАНОВИЛИСЬ:

наверное, кончился прошлый завод.
Где вы, ослепительных лет фейерверки?
Опять по зеркальной поверхности вод
худыми ногами скользят водомерки.

И время с востока на запад течет,
и пруд покрывается водной чумою,
небесный зоолог, скупой звездочет
свой выпуклый лоб украшает чалмою.

Кресты из соломы висят на окне...
Чесночной головкой, и хлебом, и солью
пытаешься ты защититься. Но мне
мерещится блюдечко с пестрой фасолью,

гадание с зеркалом или с крестом,
стада насекомые в зарослях рдеста.
Как жили мы перед Великим Постом
в развалинах времени, в поисках места?

Надел звездочет свой волшебный халат,
но звезды невидимы в сумраке мглистом.
Сломались часы. Жестяной циферблат,
как озера берег, зарос стрелолистом.

 

* * *

Все зарастет страданьем, как травой.
Ты будешь спать в гробу своем хрустальном,
одет парчой и золотом сусальным.

А я останусь бедною вдовой.

И жидкость со змеиной головой
вползет в тебя, шурша прохладным телом.
Расколото все то, что было целым,
и я ловлю движеньем неумелым
осколки жизни, брызги бытия.

Но кровь ползет из раны, как змея.

Играет ангел на огромной арфе,
а я хочу узнать сильней всего,
о чем Мария тихо шепчет Марфе,
оплакивая брата своего.

Шепчу: "Благословенна ты в женах",
молюсь и для тебя взыскую веры,
и Лазарь в погребальных пеленах,
закрыв лицо, выходит из пещеры.

 

* * *

Ты стоишь перед Всевышним -
ангел, слово и число.
Наливаться кровью вишням
время, видимо, пришло.

Пусть все будет так, как будет,
без страданий и обид.
Кто-то плачет, кто-то судит,
кто-то любит, кто-то спит...

 

* * *

Разодрана храма завеса
ни места, ни времени нет.
Изгнанник из темного леса
покорно выходит на свет.

Нагая река серебрится,
прохладно, и дождь моросит,
а в небе небесная птица
подобно лампаде висит.

Но только распятья не видно,
не слышно ни звука нигде,
не страшно, не больно, не стыдно
в большой отражаться воде.

И складывать звучные строфы,
прикрыв неживые глаза,
про то, как на череп Голгофы
присядет на миг стрекоза,

из кокона бабочка выйдет,
как света сияющий сноп,
и обе Марии увидят
навеки покинутый гроб.

 

* * *

1.

Я вырастила город как дитя,
а он давал мне воздух для питанья,
и мостовую, чтоб по ней ходить.
Так мы, друг другу временем платя,
встречались, как в романе воспитанья, -
мы автору пытались угодить.

2.

Кто в гнездах слов высиживал птенцов?
Над головой, как россыпь леденцов,
лежали звезды в жестяной коробке.
Кто сверху видел надпись "Монпансье",
и на героев собирал досье,
и в полной представал экипировке,
когда герою снился вещий сон?
Жизнь - это ткань. Кто выбирал фасон,
кроил и шил, не примеряя платье?
Вот сны плывут, как рыбы из глубин,
в одной из них скрывается рубин
в глухом кольце, похожем на объятье.

3.

А город спит, рифмуя имена
большой горы и улицы Валовой.
Сухим бельем завешаны дворы,
как снегом. Мне неясно, чья вина
в том, что гора зовется Соколовой,
что имени другого у горы
нет и не будет. Зданий этажи
вверх громоздятся по законам лжи,
а к стеклам льнет отравою газетной
сухая черно-белая листва.
Внезапным ощущением родства
с чужою жизнью поражен сосед мой.
Сосед мой - плотник. Плотник и портной
бывают так похожи друг на друга,
что понимаю я теперь с трудом:
случайно ли жаргон полублатной
мне примеряет смерть, моя подруга,
и в деревянном платье входит в дом?

4.

Да, автор строг. Плетя сюжет, как сеть,
он ловит щук, обросших длинным мохом,
он вспарывает щукам животы.
А там, внутри, то олово, то медь,
подобно завершившимся эпохам,
являют перстни дивной красоты.
В пучинах автор роется морских,
как будто в старых книгах поварских
отыскивает редкие рецепты.
А мой сосед, рубанком и пилой
орудуя, снимает жизни слой,
но в смерть мою своей не вносит лепты.

 

* * *

1.

Чужая жизнь как дерево растет
под окнами двухкомнатной квартиры,
по кругу груз ветвей расположив.
Внезапно время открывает рот.
Слова, как древнегреческие лиры,
звучат во сне. Их звук бывает лжив.

Но призраки, которые в бреду
к тебе приходят, шепчут на ходу
слова другие, и ломают пальцы,
унизанные кольцами, и лгут,
что дверь открыта, что в нее войдут
не духи, а безродные скитальцы -
творцы имен. Еще ничья нога
здесь не ступала. Блещут жемчуга,
как свет в окне, пробившийся сквозь шторки.
Хранит сиянье раковины гроб,
лихой ныряльщик разбивает лоб,
судьбу вскрывая, как жемчужниц створки.

2.

Я вырастила город на горе
как некий смысл. Его клавиатуру
я трогаю. Ты держишь камертон.
Встречались мы на нотах "до" и "ре",
природу (иль, по-гречески, натуру)
используя, чтоб выбрать нужный тон.

Листая фолиант земель и вод,
мы сделали обратный перевод,
слова и звуки превратив в предметы.
Язык вещей понятен только там,
где тень за телом ходит по пятам,
как Эвридика. Скроешься во тьме ты.

3.

Нырни на дно под пение сирен,
ищи осколки бедного Нарцисса,
стоящего на волжском берегу.
Со сцен театров, с цирковых арен,
теряя роли, жизнь бежит как крыса,
но тонущий корабль я не могу

изобразить: есть у меня кремень,
но нет кресала. Тот корабль - тень,
отброшенная Ноевым ковчегом,
его изображением в воде,
в реке времен. Река течет везде,
не одевая волн ни льдом, ни снегом.

4.

Любой из смертных есть Орфей в аду:
посмотрит он хотя бы раз в году
на тень свою, худую Эвридику.
И, как Орфей, у мира на виду
у входа в ад я бережно кладу
из крови сотворенную гвоздику.

 

* * *

Рассеян смысл необъяснимый
в наборе букв от "А" до "Я",
и ты, рождением теснимый
из темных сфер небытия,

в пространство прорастаешь плотью,
меняешь времени состав,
и крестит прошлое щепотью
тебя, на цыпочки привстав.

И ты, дитя мое, звучанье,
моя горчайшая строка,
лишь ты узнаешь, что молчанье
хранится в недрах языка,

что в безъязыком подземелье,
в подвалах брани площадной
любовное таится зелье,
доступное тебе одной.

Впитай навеки телом жадным
короткую земную страсть -
ее и смыслом беспощадным
не уничтожить, не украсть,

не поместить в пустое чрево,
не оболгать, не укротить,
но в день молчания и гнева
в живое слово превратить.

 

* * *

Есть странный пыл, есть пламень жгущий,
есть некий жар, от тел идущий,
он над душой имеет власть.
Огонь, как пес с открытой пастью,
так хочет к узкому запястью
губами сладкими припасть.

Ты умысел скрываешь тайный.
Летучий ангел, гость случайный,
опять пришлет к тебе гонцов.
Он слово тихое уронит,
пока душа твоя хоронит
своих домашних мертвецов.

О чем ты говоришь? О многом.
О том, что сотворенный Богом,
сверкает воздух, как алмаз,
с высоких гор струятся воды,
о тайной степени свободы,
навек соединившей нас...

 

* * *

Минуло время, когда фиолетовый газ
в воздухе брошенном цвел, как большая фиалка.
Солнце садилось и зеркало прятало нас.
Стены задела огромная тень катафалка.

Снова на нитке болтается красный сургуч,
бедные вещи грехом занимаются свальным.
Как ты войдешь, если тело закрыто на ключ,
если глагол в наклоненьи стоит ирреальном?

Жизнь продолжается. Куплен обратный билет.
Стража ведет Иисуса на встречу с Пилатом.
Видишь: отчетливо времени явлен скелет -
он ограничен огромным, как мир, циферблатом.

 

* * *

1.

В речке прозрачной вода убывает,
явным становится духа раскол.
Молится кто-то, а кто-то вбивает
в мерзлую землю осиновый кол.

2.

Многое нами получено даром.
Любишь ли ты, повелитель и царь,
бренную плоть, исходящую жаром, -
в смуглых ладонях лежащий янтарь?

3.

Мертвые ели ведут к аналою
еле заметные тени берез.
В воздухе пахнет еловой смолою.
Нас этот запах доводит до слез.

4.

Грубо разодрана неба завеса.
И, засоряя пространство, хранит
душный Египет соснового леса
черную хвою своих пирамид.

5.

Кто там стучит в деревянную крышку,
шепчет о смерти на ухо стрижу?
Я умерла. Я ни слова не слышу
и никому ничего не скажу.

 

* * *

Всё, за что нам воздастся сторицею, при рожденьи чревато виной.
Страсть становится черною птицею, начинает кружить надо мной.

Нам любовь, словно истина, вверена. Все ли истины в мире просты?
Из сухого кленового дерева плотник учится строить кресты.

Если в озере рыба не ловится, то бредут на восток рыбаки,
а разбойник к разбою готовится, точит нож на песке у реки.

Он в добычу бегущую целится, но не в глаз попадает, а в бровь -
и лежит человек, не шевелится, только льется невинная кровь.

Любит жизнь убивать да насиловать, но во всем заставляет винить
тех, кто волен казнить или миловать - неизбежную казнь отменить -

жаль разбойника бедного - кто ж его пожалеет, поймет и простит?
Убоявшийся имени Божьего как сухая трава шелестит.

Месяц встал над готическим ельником, и поверх цепенеющих вод
с мудрецом и голландским отшельником водит истина свой хоровод.

Я в лицо загляну ей, но выстою, и тебя попытаюсь спасти,
драгоценную хвою смолистую зажимая в горячей горсти.

 

* * *

Ах, какой мне водою умыться?
У колодца стоят журавли.
Полукруглые козьи копытца
выступают, как кровь, из земли.

Сунешь палец в отверстие ада -
шерстью он обрастет, как травой.
Так не трогай, сестрица, не надо
хлеба смерти, страстей и разлада
с запеченной внутри головой.

 

* * *

Есть много разных птиц. Вот гриф. Он словно граф,
сидит на мертвеце и вертит шеей голой.
Но страшен нам отказ от воробьиных прав,
от веры, что душа, нагую плоть поправ,
как иволга, летит меж арфой и виолой.

А месяц в вышине оскалил желтый клык
и смотрит на меня, внимательный и дерзкий.
Один нам дан закон, один вменен язык,
как некогда сказал китаец кенигсбергский.

На греческих холмах пастух пасет овец,
как хворый человек, суставом хрустнет ветка.
Но землю не грызет живущий в ней землец -
ни голый червь, ни крот, ни хитрая медведка.

Куплю себе вина и позову гостей,
покуда мертв еще сладчайший Гвиницелли.
Да не нарушит звук покой его костей!
Спасаюсь, как могу, от сжатых челюстей,
от трепета в груди, от судороги в теле.

Ни звука о любви - ведь нет надежных средств,
чтоб слово и предмет не потеряли сходства.
Что вещество греха? Еда простых существ,
спасающих себя от похоти господства...

 

* * *

Прислушиваться к звездам я устала,
но слышу то, что мне диктует Бог.
И мир в моей транскрипции неплох,
однако человеку не пристало
знать, что давно ослеп он и оглох.
Эдем заполонил чертополох.
Я глажу грань воздушного кристалла
и вижу: пес выкусывает блох,
он знает - скоро день настанет Судный.
И я сама, как этот пес приблудный,
в репьях грехов, грызу седую шерсть.
Блудница я, и ангел, и калека.
Зачем ты, Боже, сделал человека,
взяв от земли одну сухую персть?

 

* * *

Вот человек двоящейся природы
стоит и ловит свет двойной звезды.
Вокруг него летают птиц уроды,
сороки птиц и певчих птиц дрозды.

А вдоль него летят красавиц птицы,
но он поймать не может их нигде.
Идут часы, как девы, круглолицы,
и дни плывут кругами по воде.

А смерть по свету бродит без охраны
и иногда заходит в те места,
где вновь Фома персты влагает в раны
семь дней назад распятого Христа.

 

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ

1.

Два ангела на кончике иглы,
два паука, прядущих паутину,
два повода обшаривать углы,
чтоб исказить знакомую картину:

паук по стенке пятится, как рак,
сверчок, как конь, готов копытом цокать...
Ночь - это дверь, ведущая во мрак,
где ангел тьмы отводит голый локоть.

Смерть - это мир, где Божий свет потух,
где царь кладет под голову булыжник
и где в реторту заключает дух
на дьявола похожий чернокнижник.

Как мне сказать, что стала кровь тесна
моей душе, что ангелы разлуки
из бедной плоти вынут жало сна,
чтобы ее освободить от муки?

2.

...там бродит призрак - девочка в чепце.
Я вижу плоть, похожую на скрипку,
и на безумном маленьком лице
полугримасу и полуулыбку.

Хоть спи, хоть плачь, хоть лоб себе разбей -
не говорит, не слушает, не внемлет,
а за окном в сырой среде ветвей
древесный ангел одиноко дремлет.

Купить диплом о переподготовке на сайте www.msk-diplomat.com без предоплаты