Семён Каминский. Чья-то прошлая жизнь

Просторный двухэтажный дом был выстроен из красного кирпича на одной из уютных боковых улочек в центре города лет сто назад. Даже в молодости он выглядел не шикарно, но приятно и солидно, как и его хозяйка – всеми уважаемая Фейга Юдковна, повивальная бабка, акушерка: краснолицая, большезадая, с коротковатыми полными ногами, уверенно стоящими на земле старого украинского «миста». Она безотказно пользовала и евреек, и русских, и украинок, а однажды принимала роды у таборной цыганки, которую привезли ночью на двухколесной бричке прямо к Фейге во двор. Видно, какие-то уж чересчур трудные роды случились, раз цыгане не решились принимать их в таборе сами. Тут же во дворе цыганские роды были оперативно и благополучно приняты, только горячую воду Глашка таскала в кастрюлях по деревянной лестнице со второго, хозяйского, этажа и крепко умаялась.

Помогать-то Фейга Юдковна всем помогала, но цену себе знала, и деньги за помощь брала немалые, особенно у тех, у кого они были. И деньги, и золотые-серебряные украшения, и камушки. Поэтому и дом такой серьезный смогла построить на месте квелого, старенького, доставшегося от родителей, когда-то державших скромную мацепекарню. Свежую ломкую мацу к празднику Фейга, конечно, любила, но родительское дело казалось ей неинтересным. Фейгино собственное занятие было гораздо важнее и денежнее мацы, и спрос на её умения оставался непреходящим, так что пекарню она продала. Её муж, тихий и не больно удачливый коммивояжер, слушался супругу во всем беспрекословно.

А тайны ей были известны самые страшные и не подлежащие разглашению даже за давностью лет. Все знали, что она не только роды принимает, но и другие услуги оказывает, изредка помогая грустноватому доктору Лукацкому, тоже жившему неподалеку, но об этом никто не распространялся. Фейга Юдковна – персона нужная, кто знает, может, её помощь когда-нибудь понадобится, чего ж зря болтать…

И бабкой её тогда, конечно, никто не звал: когда дом построили, ей, может, лет тридцать всего было. Близкие называли её не Фейгой, а Фаней, а кое-кто из русских и украинских знакомых – Феней.

В общем, достойная была женщина, но надменная, характер имела весьма скандальный и всерьез рассорилась со своими соседями: с одной стороны вплотную к её дому стоял домик грека-бакалейщика, а с другой, чуточку подальше, – дом какого-то местного чиновника средней важности. Что именно они там не поделили, история умалчивает, но нетрудно предположить: как раз эти самые, не подлежащие разглашению тайны и сыграли свою роль. Потому что и жена немолодого грека, и жена неприветливого чиновника были женщинами не работающими, не шибко красивыми, но весьма и весьма любвеобильными. И кто-то якобы видел их неоднократно посещавшими умелую соседку… Хотя, может, они к ней просто по-соседски заходили, одолжить луковицу или немного постного масла? Однако факт есть факт: назло акушерке обиженные мужья, по-видимому, сговорившись, так надстроили свои одноэтажные дома, что со стороны грека во всех её окнах навсегда наступил полумрак, а со стороны чиновника, где между домами был узкий проезд в Фанин двор, если и заглядывало солнышко, то ненадолго, поутру, на несколько коротких часов. Надо же – и денег не пожалели! И оказался её хороший дом нелепо зажатым между двумя глухими, уродливо высокими кирпичными стенами. Смотреть эротика онлайн в хорошем качестве.

Впрочем, тогда уже некому было особо обращать внимание на красоту или удобства. Потому что вскоре понеслись мимо (и слава богу, что мимо!) малохольные конники бандитского вида, направляясь к главному городскому почтамту. Пошли рядами на митинги и парады красные товарищи с бодрящими песнями и под веселым хмельком. А потом, почти не глядя по сторонам, проехали черные оккупанты в огромных грузовых автомобилях. Этих Фанина семья, правда, не видела (опять же, слава богу!), так как оказалась в эвакуации, но самому дому все это, без сомнения, было отлично видно. Например, как недалеко упал сбитый самолет, и улица, спустя несколько лет, стала называться именем Героя Советского Союза погибшего в нем летчика.

Затем жизнь чуть наладилась, но дому было нехорошо. B каждой, даже самой тесной, комнатушке селились в большом количестве новые люди и тараканы, а увеличивающаяся семья Фейги Юдковны – муж, сын, невестка, внуки – постепенно стала помещаться в меньшем, и меньшем, и меньшем количестве комнат: после эвакуации комнат у семьи осталось всего две, да и то – с соседями.

В доме и во дворе противно запахло старым борщом и какой-то совершенно неописуемой дрянью. Стены поросли плесенью, кирпичи кое-где выпали, так что зрелище и вовсе перестало быть приятным и тем более - солидным. В окнах стало еще темнее.

И хотя возраст и у Фани настойчиво брал своё, какое-то время она ещё служила фельдшером в больнице скорой помощи, но домашнюю практику по вызволению из беды некоторых дам прекратила – это было нынче строжайше запрещено и грозило ужасными бедами, о которых – ш-ш-ш! – даже шепотом говорить не стоило. Возможно, случаи такие в обстановке особой секретности все-таки были – кто ж, как не Фаня, выручал самых разнесчастных, одиноких и покинутых? И теперь – почти за символическую плату?.. Но кто это докажет? Вы? А вы видели? Глашка из нижнего этажа ей помогает? Да нет, нет, боже упаси! Глаша просто приходила по старой дружбе варенье варить в глубоком медном тазу...

Как-то раз в сумерки к Фане на веранду поднялись две посетительницы. Одна из них, старшая, была хозяйке немного знакома – учительница в соседней школе.

– Вот, Фанечка Юдковна, дочка моя, Ленка... – тихо вздохнула гостья, присаживаясь на краешек табурета в Фаниной прихожей, превратившейся в тесную кухоньку, – неполных пятнадцать – и уже... Помогите непутевой...

Фаня оглядела непутевую дочку учительницы, стоящую перед ней.

– Косу с детства, выходит, еще не резали? – поинтересовалась Фаня, взвешивая на руке толстую черную девчачью косу.

– Не, – не поднимая глаз, еле слышно проговорила щуплая девушка, – не резали...

– И кто ж этот герой? – ехидно продолжала Фаня, наклонив голову и пытаясь заглянуть Ленке в глаза.

– Не говорит, – опять вздохнула учительница, после короткой паузы. – Ревёт, но не говорит…

– Вы, Тамара Борисовна, подождите здесь минутку, мы в столовую пройдем, – Фаня увела девушку в комнату. Учительница так и осталась сидеть на табуретке, глядя перед собой в растрескавшуюся побелку кухонной стены и не решаясь встать.

– Вот что, – сказала Фаня, возвращаясь минут через двадцать, – худая она, поэтому на ней не видно, но делать уже поздновато... и я не хочу. Нужно оставлять.

– Да что вы говорите?! – громко всхлипнула учительница, тут же прикрывая себе рот рукой. – И никак нельзя?..

– Никак, – отрезала Фаня, – но думаю, что всё будет хорошо. Я в больнице договорюсь, есть надежные доктора, и я сама при том обязательно буду. Только надо в другую школу перевести, чтобы разговоров было поменьше. А самым ретивым мы рты позакрываем: и у них бережно хранимые секреты найдутся… Я подноготную у половины города знаю. И в Гороно есть нужные люди… Про своего героя она мне рассказала, гоняться за ним не стоит, без него справитесь. И не донимайте эту дурынду вопросами. Не она первая, не она последняя. Такая жизнь...

И снова с флагами и транспарантами мимо регулярно двигались хорошо организованные трудящиеся массы, так же организованно и массово заходя облегчиться во двор, попавшийся им по дороге в коммунистическое далёко и к трибунам центральной площади. И хотя в глубине двора виднелся туалет из серых шлакоблоков, мужчины поливали стены дома, а дамы присаживались под той самой деревянной лестницей, ведущей на второй этаж. Транспаранты и флаги ожидали в некотором отдалении, прислоненные к стенам. Запах усиливался…

– Как там ваш наследник непутевый? – спрашивала Фаня у Тамары Борисовны, приходя в школу за своей младшей внучкой.

– Толик очень даже путёвый! – расцветала учительница. – Умный мальчик растет. А Ленка устроилась работать в домоуправление. Замуж вышла, муж хороший, Колей зовут, Толика усыновил. Сейчас Лена второго ждет, сильно поправилась. Про вас она с таким уважением всегда вспоминает… Толик, говорит, вырастет, непременно про Фанечку Юдковну ему расскажу, он поймет…

– Да бросьте, ничего он не поймет, – махала рукой Фаня, прощаясь, – что они понимают?..

С годами дом сильно просел: первый этаж, в котором когда-то хранилась утварь и обитала прислуга, а теперь квартиросъемщики, частично ушел под землю. Полы из длинных крашеных досок прогнулись; когда их мыли, к центру комнат стекала вода, туда же скатывались катушки с нитками, детские мячики и машинки. Щели поглощали не только самые мелкие предметы – булавки из рук пришедшей на дом модистки, бусинки рассыпавшегося перламутрового «мониста» и монетки, но даже карандаши, ручки и расчески, а иногда что-то покрупнее, и всё это уже никоим образом не получалось достать. Может, именно там незаметно потерялись и долгие годы, наполненные однообразными хлопотами?  Притаились тревожные шорохи и заглушенные стоны от нестерпимой боли? Спрятались неясные воспоминания?

Фаня – теперь уже, бесповоротно, баба Феня – тоже сдала, совсем не практиковала и мучилась настырным в своем постоянстве радикулитом, согнувшим ее в три погибели. Мужа уже давно не было, дети не шибко её праздновали, переселив в самую темную комнату, да она и сама не хотела занимать светлое жизненное пространство. Она стала путать имена своих внуков и правнуков и перестала слышать, когда у нее что-то просили, особенно когда просили деньги. А молодое поколение, уже не скрывая, смеялось над тем, как она говорила «бирлянды» вместо «бриллианты», рассказывая о прошлой жизни, о каких-то тайнах и своем деятельном участии в судьбах разных – счастливых и несчастливых – людей. Да и кто вообще верил в эту прошлую бабы Фенину жизнь? Разве что почти такая же древняя Глашка, которая все эти годы так и жила в двух каморках нижнего этажа. Она и её муж Яким по-прежнему называли бывшую хозяйку Фейга Юдковна и не забывали приносить на пасху освященную сладкую пасочку собственного изготовления. Баба Феня затем целую неделю ела её, маленькими кусочками, вместе с мацой, запивая чаем…

Ровно через двадцать лет после смерти бабы Фени (день в день), дом, наконец, признали аварийным и должны были снести, а жильцов переселить. Фенин сын и его уже женатые дети очень радовались получению квартир (правда, в дальнем-дальнем рабочем микрорайоне), а никчемный дом, так ужасно надоевший всем своими старческими проблемами, постарались забыть навсегда. И он остался пустовать в центре города, на одной из уютных боковых улочек имени Героя Советского Союза.

А потом и флаги, и транспаранты, и парады, и хорошо организованные трудящиеся массы прекратились, и про дом забыли еще лет на десять. Он был уже так страшен, что даже появившиеся бомжи боялись туда забираться – вдруг обвалится. Впрочем, соседние дома, по-прежнему закрывающие его от солнца, выглядели не намного лучше…

 

* * *

 

Правление банка размещается в двухэтажном доме красного кирпича. Дом древний, еще и плывуны под ним обнаружились, правление кучу денег ухлопало, чтобы не только привести его в порядок, но и хорошо укрепить фундамент. И достроить – внутрь двора, конечно. Земелька тут теперь ох как дорого стоит – центр города! Так что помещаются как-то, не жалуются.

Анатолий Николаевич, президент банка, мужик прижимистый. Даже кондиционеры поставили всего по одному на отдел – экономят на чем могут. Но вот что удивительно: два соседних одноэтажных дома приказал выкупить и высокую кирпичную кладку, что торчала на их стенах, почти примыкающих с двух сторон к зданию правления, обязательно разобрать. А зачем эти странные (намного выше крыш) надстройки были сделаны – никому не известно. Кто-то слышал, что так от пожара в прошлом защищались, другие говорят, что только шеф настоящие причины знает, что-то личное у него связано с этим домом, где сейчас правление, хотя он в нем никогда не жил.

Как-то раз подкатили к нему на корпоративной вечеринке с вопросом, как бы между прочим. А он смеется, говорит, если бы не было этого дома и его хозяйки, и меня, может, не было... И надстройки, мол, с соседних домов он убрал не только для того, чтобы в правлении было светло, а чтобы восстановить справедливость за всю прошлую жизнь. Шутит, наверно, или был навеселе – перед этим одну грандиозную сделку провернули...

В общем, толком никто и не понял – что это за такая справедливость? Что за хозяйка? И чья прошлая жизнь?

 

Чикаго, 2009