Подборка стихов молодых авторов

counter strike 1.6
ЕКАТЕРИНА СОКРУТА
Победитель, 1 место.


***
Что написать тебе, милый друг – непогода из непогод:
У моего прототипа в оконном стекле горит через грудь фонарь.
У меня болит голова, а еще кончается год.
Прототип попирает ногами твердь, я щекою – явь.
Сквозь него деревья цепляют небо, машины летят в туман,
Плечи теснят то оконный крест, то отчетливый горизонт.
Он берет пару звезд – и срывает их, и кладет их себе в карман.
Ночь идет на него всей своей войной, тучи северный тянут фронт.
Сигарета проколет дыру в ночи, и саднят у нее края.
Неужели вот так здесь всегда теперь, от сегодня и навсегда.
Это я отражаюсь в стекле, говорю, он молчит – что еще за «я».
Вместо тысячи слов с его стороны по стеклам течет вода.
Непогода, мой друг, пригибает к земле, учит меньше быть и прочней.
Жить в впотьмах, кутать плечи, рядиться в мех, экономить дрова и ром.
А иначе подхватит, и закружит, и утащит во льды Борей,
И уложит спать во льдах вечным сном, самым белым на свете сном.
Мне пора идти, выключаю свет, небо, дворников на углу,
Выключаю ворон, повороты, смог, и спешащий на землю снег.
Прототип уплывает – но не в асфальт, слякоть серость, туман и мглу
А куда-то к крышам, к верхушкам дней, звездам, будущему - наверх.

***
А первый снег упал второго ноября. Присыпал страхи. Притрусил сомненья. Он шел всю ночь, и, честно говоря, уже к утру сошел за избавленье. Шел снег - попыткой чистого листа, скрипел фонарь, вились на землю нити, снег пел в ночи симфонией куста, скамейки, шага, перечня событий. Он врачевал ожоги черных луж, он бинтовал тропинки и аптеки, с оконных глаз стирал угар и тушь, и остужал у памятников веки.

Костры чадили. Месяц был жесток. Осколками оскалились витрины, бордюра длинный черный кровосток, вел перечень утрат до середины, спала в руинах новая страна, истории которой я не знаю – и только снег шел, невзирая на, и таял над военными кострами. А жизнь на переломе – просто боль истории, мир вывихнул колено и рухнул всем столпом на нас с тобой - мы оказались в будущем мгновенно. Смесь вирусов, предчувствие войны припишут нам в две тысячи девятом - нечаянным свидетелям страны, насмешникам, наемникам, солдатам. Мы - стихоплеты лучшей из эпох, мы - очевидцы нового закона, из наших слов, окурков, дней, сапог и сложится печать Армагеддона.

Век-беспризорник бродит по камням растрепанным, неузнанным, босым.
Век пишет по семи святым церквям, что все его апостолы – лжецы.
***
Когда ты пьяный, и смелый, и горький - ночью по встречной,
Развилки и светофоры сжимали тебя кольцо,
Когда не хотелось долго, и страшно подумать – вечно,
Ты правда не видел ангелов, глядящих тебе в лицо?
Не видел, как несся Первый, сметая с дороги ветки,
Отшвыривая с обочин машины или столбы,
Не слышал, кричал Второй – уклон, поворот, разметка
Не помнишь, как Третий мучил потрепанный том судьбы,
Пытаясь найти лазейку – мол, просто доехал. Точка.
А лучше – заглох в ужасной осенней сырой грязи.
И пальцем водил прозрачным по непреклонным строчкам.
Хоть что-то. Оштрафовали? Не рассчитал бензин?
Ангелы ровно в полночь ходят меж нас по трое.
Снимают с маршрутов пьяных, а с окон – самоубийц.
Бросают на счет десятку, в обойму – патрон герою,
Поддерживают самолеты над крышами всех столиц.
Меняют в бокалах яд на грог, перелом – на вывих,
Вытаскивают из-под завалов, депрессий, аварий, драм.
Сигналят наверх: без жертв. Все живы. Нашлись живыми.
Бьют по щекам, запястьям, по стеклам и тормозам.
А после дышать, не верить, всхлипывать, ужасаться,
Благодарить врачей, и - нижней дрожать губой,
У ангелов тьма заданий - но, чтоб увеличить шансы -
Я всех своих отсылаю приглядывать за тобой.

***
В осеннем космосе так празднично и чисто,
Что, с непривычки не попав в рукав,
Вдруг слышишь – у Небесного Флейтиста
Опять выводят «смертию смерть поправ…»
И ясен Лик. Надежду отыскав,
Дом тонет в небе, словно батискаф.

А осень рассыпает ожиданья.
Дожди, плоды, следы несет в горстях.
Сентябрь. Отличный вид на мироздание
В его, весьма абстрактных, областях.
Там соберут вождей, певцов, растяп…
И всех простят. Ты слышал? Всех простят

***
На изломе лета август пахнет остро и пряно.
На изломе лета август пахнет пряно и остро.
Запахи трав долетают до Тихого океана,
Там травы сплетаются и образуют остров.
Волны полыни и мяты в степном просторе,
Лес и подлесок - карлики, исполины.
Выходя из подъезда утром я вижу море
И нарекаю женским именем Каталина.
В высоких травах - охотники за луною
Спокойные, с золотыми глазами, зеленой кожей
Из лунных лучей строят город, из колкой хвои,
Духи Огня корчат лесу смешные рожи.
Ночные птицы рассекают тягучий воздух,
Воруют лунные блики, несут куда-то.
Август стоит, головой упираясь в звезды -
Неистовый, щедрый, волшебный, чудной, лохматый.
Он весь состоит из солнца и поцелуев,
Он дарит чудо каждому, кто попросит:
Он встречает нас смехом: он любит, поет, ревнует...
Он просто последний. Он скоро увидит осень.


***
Генерал, мне смертельно здесь надоело,
Шлите в штаб.
Там я стану врать себе: должность, дело,
Долг, масштаб.
Поклоняться картам, столам, распискам,
Спать в тиши.
Полюблю какую телеграфистку –
Для души.
Тоже все бессмысленно, понимаю,
но хоть так.
Просто здесь война меня доконает
Это факт.
Лучше с нераскрывшимся вниз свалиться,
Мол – гроза
Чем их исковерканные болью лица -
И глаза.
Я считал, спасение – это просто,
На бегу.
Только как-то миссия не по росту.
Не могу.
Генерал, жду знамения: молний, грома -
… Длится тень.
С этим текстом он ходит в церковь, что возле дома.
Каждый день.

***
Из-вини, говорит, из-вини,
Вытащи меня из этой вины,
Из вины этой душной, вязкой,
Полмгновения прошлого измени,
Извини, говорит, меня, извини,
Не могу, говорит, уже дышать, под завязку
В горло слов набилось – не продохнуть,
Не вздохнуть, не охнуть, не распрямиться
Извини меня, говорит, не перемахнуть
Мне эти частоколы, поленницы, вереницы
Неудачно лежащих дел, недостаточных, недо -, не-
Опускаются, говорит, как оглядываешься, руки
Видишь, я стою уже по горло в своей вине,
А думал, перескочу, не намочивши брюки,
Извини меня, говорит – с головы до ног,
Изругай меня - только выпусти
Я же, говорит, от этого занемог,
мне этого одному не вынести.
Видишь, я лежу туманами на полях,
Вьюсь безлюдным серым дорожным трактом,
Видишь, припадаю плесенью в деревнях,
Я горю в камине пятым, бездарным актом
Я бросаюсь за поездом на перрон,
Я стучусь, я прячусь, я жду ареста
Я вхожу в прокуренный полупустой вагон –
и не нахожу в нем места.

Я говорит, извинения, извинения жду – как чуда!
Безо всякого, отвечают ему, сомнения.
Все хорошо.
Возвращайся домой, Иуда.

Не простили, - шепчет, плача, - не простили.
На осине я повешусь. На осине.
Столько их сейчас вокруг стоит - осин
Нету сил моих держаться. Нету сил.
Или я со страху много попросил.
Или просто не поверил - Божий Сын.


Плач по Киеву


Я уже научилась ловить ухмылки, читать уловки: переулок, где тот чувак продает футболки, кафе, в котором, каверзны и неловки, мы сталкивались коленями под столом. Я научилась гадать на глянец, свинец и мрамор, вот мы шагаем по Андреевскому упрямо, вот над «Пассажем» реют флажки «Динамо», вот мы идем по мостику над Днепром. Лишь Киев мне не пишется протоколом, не жжет дырой, не впивается в сердце колом, он водит меня около и навколо, и каждым шагом делается родней. Я собираю его из жестов, паролей, смеха, из гулкого, подземного звука эха, и знаю, что отсюда нельзя уехать, не обжигаясь искрами фонарей.
Но утром, стиснув зубы, поймать таксиста, да, мне в «Борисполь» дядя, но очень быстро, потому что позднее просто не станет хисту – уехать, все, каждым словом, сильней любя. А что, и Киев чем тебе не столица, есть, где остаться, с кем встретиться, с кем напиться – живи и правь мгновеньями, как царица, в счастливейшей истории - без тебя.

Но в самый нежный, теплый июньский вечер, когда дышать спокойней, светлей и легче – лишь мысль о том, что здесь я тебя не встречу – убивает во мне азарт, закрывает спор. Как не держусь за эти склоны, холмы и башни, но вечно не прокормишься днем вчерашним, и вот, раздвинув реку, мосты и пашни – показывается серый аэропорт.

***
А потом в твоей голове, внутри
Слышен голос: ляг на спину и смотри
Видишь звезды, а видишь - вот эти три?
это твоя судьба.
Видишь, в первой знамена, полки, дворцы,
Роскошь, чад, человеческих душ ловцы,
Как нежны сыновья, как толсты отцы,
Как сладок им труд раба.

Да с твоею статью, твоим айкью,
Тебя примут сразу и за свою,
Поднесут, споют и опять нальют -
Оставайся и оцени.
Шепот шелка, как шорох хороших шин,
Дорогие запонки у мужчин,
У их женщин в семьдесят нет морщин,
И на яхтах горят огни.

Ты здесь долго не выдержишь, прыгнешь вниз,
Зацепившись пальцами за карниз,
Проклиная кукольный парадиз,
Костеря, на чем свет стоит.
В старых джинсах, майке и с рюкзаком,
Автостопом, поездом и пешком,
Дальше, дальше, пока не растает ком,
Пока сердце не заболит.

И тогда - равновесие и покой,
Уезжать, приезжать под второй звездой,
Становясь все больше самой собой,
Чистым светом сиять из глаз.
Чтобы было кому, было что прочесть
Чтобы каждая встреча – большая честь,
Чтобы Будда чувствовал, что мы есть,
И стоял, ожидая нас.

И смеяться, и в травах степных лежать,
Не иметь про запас в сапоге ножа,
Потому что если и есть межа,
То пора перейти межу.
Вот тогда-то и хлынет с небес вода,
На Востоке третья взойдет звезда,
Ты поймешь - и уже ничего тогда,
Ничего тебе не скажу.

***
Страшная сила человек, когда человека прет.
Он везде успевает, все понимает, до тысячи лет живет,
все, что ему положено – принимает, что не полагается – сам берет.
Смотрит тебе в глаза и никогда не врет:
Эй, ты, говорит, сумрачный идиот,
эта жизнь тебе ни капельки не идет.
А сам улыбается, улыбается во весь рот.

Страшная истина человек, когда в человеке цель
Он выбрасывает часы, у него навсегда апрель.
И без понятия, сколько продлится вся эта канитель,
Он просто мерят швейным метром земную твердь –
мол, от сель до сель
Будет моя власть, заступит моя артель,
Запоет на рассвете ручная моя свирель.

Вселенная человек, пока в нем горит огонь
Он поведет сквозь лес жалобщиков и тихонь,
Научит: свое отдай, чужого, дурак, не тронь,
Зачем тебе эти вещи, слышишь, какая вонь,
Не бойся, растяпа, протяни мне свою ладонь,
Видишь – на Млечном пути ходит Млечный конь?
А все смотрят на него и гудят устрашающе: уходи
От тебя такая лучистая мука и боль в груди,
От тебя зараза, душа болит, и идут дожди,
От тебя совсем не стало радости, Господи-и-и-и…

И тогда человек говорит – окей, и уходит в один присест
За ним уходят крысы, дети, пара-тройка чужих невест,
Разъяренные горожане его ищут, ловят и присуждают крест -
Да и мало ли было подобных месс и подобных мест,
А наутро скажут: глядите, и этот еще воскрес.
Знать, у нас воскресенье –
День Открытых Небес...

***
Ну что ты бьешься, мудришь чего-то:
"Но я... но я бы..."
Забудь, расслабься, пошло все к черту -
Уже ноябрь.
И дальше можно... Конечно, можно.
Пора пытаться.
Сквозь все кордоны, посты, таможни -
Простите, братцы.
Смотри, как быстро темнеют тучи,
Вон грай вороний.
И каждый снова себе попутчик
И посторонний.
И мир от края, и мир до края -
Туман и листья.
На все вопросы скажи: "Не знаю".
Стань фаталистом.
Все будет просто. Куда уж проще.
И день короче.
Прочти все листья. В ноябрь у рощи
Неровный почерк.

Татьяна Стрельченко

О счастье

Я когда-то умела быть очень счастливой. Давно.
Я вплетала в тяжелые косы цветы апельсина.
Я срезала тугой виноград и в плетеных корзинах
Относила ему. Он любил молодое вино.

А потом (тоже очень давно) я носила атлас
И, жемчужную брошь приколов к голубому корсажу,
Шла к нему. Так случилось, что он не любил экипажи.
Шла пешком. Приходила на время, на вечность, на час.

Я смеялась взахлеб и судьбу рисовала мелком,
Обводила ночные бульвары сиреневой тушью.
Он читал мою жизнь... Он гадал...И кофейная гуща
Предрекала мне счастье. Когда-нибудь. После. Потом.

Он блестяще раскладывал старый бурбонский пасьянс,
Но... ошибся: и карты смешали минуты с веками.
Я сегодня купила вино и коробку с мелками,
Я у счастья хочу отыграть золотое «сейчас»!

***
Здесь велюровую полночь прожгли огоньки светлячковые:
Можно верить в звездопад и в любовь, и не верить в дожди.
У тебя судьба такая – не клевером, значит, подковою
Наградит. И ты смеёшься. И бабочки бьются в груди.

Не сдувай пыльцу с ладоней, не хмурься, не думай об осени,
Я апрельской голубой тишиной нас с тобой обверну.
Нас когда-то по ошибке на эту планету забросили
И ввели под кожу нежность, и в кровь подмешали луну.

Самый дерзкий и красивый из всех коронованных мальчиков,
У тебя судьба такая – на удочку звёзды ловить.
...Поцелуй горчит, как мёд из степных, золотых одуванчиков.
Мне не больно. Это просто луна остывает в крови.

***

Ей бы просто...

Ей бы просто нырять в синеву, где стрижи и дрозды,
Где весеннее облако к небу прикреплено скотчем.
И не знать, не гадать, не мечтать кардамоновой ночью
О случайном падении глупой, случайной звезды.

Или сделаться очень прозрачной, как мыльный пузырь,
Очень-очень прозрачной и круглой, как маленький глобус!
И от нежности лопнуть, от нежности, а не от злобы,
Становясь частью радуги, солнца и первой росы.

Или стать бесконечно уютной, как мамин пирог,
Как варенье на блюдце, какао и старые фото...
И уже не искать в заколдованном мире кого-то,
Не искать, не гадать, для чего ее выдумал Бог.

Ей бы слово собрать из осколков разбитой души...
Ей бы просто нырнуть в синеву, где дрозды и стрижи.

Я тебя отпускаю
Я тебя отпускаю. Удачи. Попутного ветра.
Мне останется память: весна, голубые аллеи...
Прямо в воздухе мы танцевали под музыку ретро:
Город медленно таял внизу. Фонари золотели.

Было так: на полу облюбованной солнцем мансарды
Мы сидели с тобой по-турецки и пили какао.
Там, на зыбкой, неясной границе апреля и марта
Я твое обхватила запястье и не отпускала.

А сегодня – он твой, этот вечер чернильно-пиковый.
Говорят, тот, кто любит, всегда возвратится обратно.
Я в руке не могу удержать самолетик кленовый,
И тебя отпускаю. И ты отпусти меня, ладно?


Ева Шателей


тяжелым бутоном
от холода пьяный
качается голос
в пространстве над нами
а я — оригами
овца мураками
я — то, что не следует
трогать руками
* * *
Опасаюсь горячего утра.
В голове — разноцветные перья —
Кувыркаются, мягко кружа.
Красно-синие. Утро за дверью.
Голубые. Пусть ночь не уходит.
Изумрудные. Жёлтые с черным.
Прячусь. Спрятала взгляд в потолок.
Перья рвутся наружу упорно,
В голове — разноцветный комок,
Бьются в горле, стучатся в глаза:
Антрацит, гуммигут, бирюза…

* * *
А небо кричит, плачет
И это, конечно, значит,
Что стремный процесс начат,
Что небо рожает меня.
Отходят небесные воды,
Подходят небесные роды
И слышно небесное: «Кто ты?
Дай я на тебя посмотрю».
Тучное небо дышит,
Довольное тем, что вышло.
И нежно шепчет чуть слышно:
«Как на отца похож...»
* * *
Танец солнца в паутине,
Трепет, дрожь прохладных линий.
Где-то рядом бродит лихо.
Скромно, в черном, как вдова,
Словно "черная вдова" —
Я почти как паучиха —
Улыбнусь тебе - едва,
И коснусь тебя – едва,
Мягко-мягко, тихо-тихо.
В белой чашке синий чай —
Это свет октябрьских утр.
Больно, но могу терпеть —
Прорастают крылья
внутрь.

* * *
несу тихонько голову
как тазик с оливье
как кубок с мокрым голубем
за красную за голую
замерзшую привязанным
за лапку за побег
все от того что праздники
мадмуазель месье
такое в этом тазике
царит разнообразие
такое оливье
сиреневые кубики
куски моей республики
что б ты ни говорил
захвачена французами
несу большую голову
как кубок с легким голубем
сухим пустым внутри


Маргарита Ротко

фейхоа

… и обрыдли коробки, и корка кровати коробит,
и боязнь, что, мол, падала в сказку – встаю в лопухах…
Я иду по рукам – акробаткой – в столичный суп-тропик –
пригубить зеленушно-клубничную кровь фейхоа…

Эти странные ягоды в тон аргентинским -рагваям,
параллельным орбитам немым… да колготкам под стать.
Я иду по ножам, хоть не нужно мне яблоко рая –
хватит «сливы» из brazil gorillas палящих гестап.

... а ветра – на годэ, а воронегодяи – на компас,
голубьё триревниво – на крышу, что – вскачь на совке…
Здесь не пахнет клубникой, здесь пахнет «проникнуть» и «топлесс»,
и слюной, заселившей все точечки на языке.

Подворотни, где каждый жигуль – это плачущий мальчик,
накипь терпких ночей без укропо-«кинзай!» петуха…
Я пошла по рукам, как бутылка с горчащей заначкой,
как заманчивый в меру б/ушный щенок чихуа.

Протяните мне руки – я снова сбегу от конвоя!
Завяжите мне губы – скромняги, не сможете – грудь!
Я сбегу из коробки, отставив чуть целым второе!
Фейхоа, фейхоа, где ты водишься, глупенький фрукт?
Салютуют троллейбусы, искры пиная рогами.
Зачерствелый рогалик спускает по мэссаджам гнусь…
Я усну и увижу свой спуск по чужим волосатым рукам – и,
фейхоа, я боюсь, что проснусь.

Андрей Мединский

Влюбленные школьники под Батайском

Там, на другом конце планеты,
хоть шар никогда не имеет конца,
но это не важно, короче, где-то
небо, отлитое из свинца,
сыплет звездами в Миссисипи,
«Оoh-yeah»,- восклицает стареющий негр,
а я повторяю, и небо сыплет
их отражение в Днепр.
А дальше, от голоса отрываясь,
эхо цепляет блики зари,
и в это время торговка в Китае
нечаянно просыпает рис,
что-то при этом кричит по-китайски,
и, когда над Россией летает сон,
влюбленные школьники под Батайском
смотрят, как звезды падают в Дон


Сентябрь


Вчера вечерний лунный свет в окне
Мешал заснуть, и шторы раздували жабры
От духоты, мечтая о воде.
Теперь – сентябрь.
Вчера жара стекала потом по спине,
И в полусне я бормотал абракадабры,
Теперь я сплю, не сняв оде…
Не утонуть в сентябрьской воде… хотя бы…

И утро наступает, день сменяет утро, ночь
За днем быстрей приходит, чем смолкает вечер,
И переправа через Стикс – паром,
И мокнет на заборе глэчик,
Как будто здесь давно все решено.
Паромщик под баян поет, что алкоголь не лечит,
И что повсюду ждет облом,

И только воды Стикса вечны.

Проснувшись утром, я бреду во двор,
Курю взатяг сырой сентябрьский воздух,
Смотрю на небо, небо - на меня:
Все ближе взгляд сквозь сосны и березы,
Которые вот-вот сметут забор,
Текут по доскам и роняют слезы,
А слезы утекают по камням,
И кто-то всхлипывает: «Поздно…»

Смотрю в просвет – реки изгиб.
Пытаюсь мир вернуть в его границы,
Но меж деревьев видно силуэт
Нагнувшейся у берега девицы.
Проснувшийся от прелестей нагих,
Я долго верю в то, что это мне не снится:
Что нет паромщика и переправы на тот свет,
А девка – есть. Иначе, кто белье полощет в водах Стикса?

Мария Народицкая.

Неудачница

Она не верит в бога-природу-космос -
не важно.
Мечтала случиться великой актрисой,
училась, окучивала талант и лавры,
Но, не приемля поз эпатажных
и торопливых случек с главным,
работает хостесс.

Она не верит в бога-любовь-природу -
не суть.
Он хорохорился, был хористом,
таскал вдохновенно в Эрмитаж и Лавру.
Храпел над ухом, не давал уснуть,
хихикал при разводе.
Скелет их обоюдохрупкого "вместе" давно оплакан
и обглодан.

Она не верит в космос-природу-бога,
уползает в свою берлогу, вбивает логин
и пишет о себе высоким слогом
неправду в блогах.
Говорят, бог читал ее тексты.
Был расстроен, смущен и растроган.

* * *
Быть как расплавленный атом
света дневного.
Видеть весь мир виноватый
нежно-лиловым.
Нытиков серых колонны
ласково слушать.
Выпустить в небо огромный
шарик воздушный.
Выбросив залежи хлама -
вверх головой...
Вырасти радужной самой,
просто - живой.


Юлия Бережко-Каминская.


А на зміну осені – знову… літо.
Все водночас – просто і надто складно.
Увірвався в місто гарячий вітер
І каштани витрусив шоколадні.

Налетів, згрібаючи листя мертве,
Налетів, зриваючи квіти сонні
Це було по-третє. А по-четверте –
Приміряв білизну з чужих балконів.

Я за вітром бігла, тримала змія,
Застрягало сонце в моїм волоссі.
Я забула, як безпорадно ниє
Моє серце на передчасну осінь.

А вона чекала отам, за рогом,
На припоні – дощ і північний вітер.
І на цілім світі уже – нікого,
Хто би міг до нас її не пустити.

* * *
Інколи – тонко. Тонко – і страшно.
У грудях пульсує. Значить – жива ще.
Стрілка по колу кружляє поважно:
Краще - на гірше. Гірше – на краще.

Світ завмирає. Німіє. Біліє.
Янголи сходяться: «Здраствуйте, браття!
Чуєте в серці – поліритмія?..
Наче б то дзвін на великому святі».

Терпнуть світанки у росах жовтневих,
В головах сон стережуть полохливий.
Радосте? Відчай… Надія?.. Ну де ви?
Не полишайте! Усе ще можливо!
Жити! До трепету ніжно і чисто.
Жити! Творити і свято, і будні…
Сон проковтнувши, посапує місто,
Осінь тривоги виводить на лютні.

Все ще можливо. А значить так буде:
Довга дорога і радість, і сила.
Час зупиняється болем у грудях?
Ні, то – Любов пульсує по жилах.

* * *
Я живу між видихом і вдихом,
Там, де груди терпнуть від краси,
Де настільки урочисто тихо,
Що шепочеш: «Господи, єси!..»

Де незриме набуває форми,
Де первинну повертає суть…
Радістю найтоншою огорне,
Тою, яку хочеться збагнуть.

Де усе настільки чисте-чисте,
Що лишаєш вимите взуття.
Йти куди – між тисячею істин
До благої Істини – Життя.

Де усе, що визріло у слові –
Наливає незбагненним вірш.
Де душі так добре від любові,
Що тамуєш подих і мовчиш…
Беременность