Павел Сиркес. Шофар

Боролся за справедливость, устраивался на новую работу – в издательство и позабыл на время за хлопотами о Рене. Она объявилась сама, но уже ближе к лету – подстерегла недалеко от дома утром, когда я спешил в “Картя Молдовеняскэ” – “Молдавскую книгу”, где состоял теперь редактором.
– Я тебя провожу – поговорить надо.
– Тогда не отставай. Мне опаздывать нельзя. Кончилась вольница вместе с газетой...
Быстрым шагом пересекали приозерный парк – ни дать, ни взять семейная дружная пара, торопящаяся спозаранку на службу. Молчание нарушила Рена:
– Ты не мог бы выручить одну мою подругу?
– Это в чем же?
– Среди твоих знакомых нет хорошего гинеколога?
– А что у нее?
– Ей необходимо избавиться от беременности.
– Аборты не запрещены сейчас – пусть обратится в клинику.
– Язык не поворачивался сразу сказать тебе правду – аборт нужен мне, а я не хотела бы рисковать, доверяясь случайному врачу.
– Васька?
– Нет, незнакомый тебе спортсмен.
– Вот и отлично. Выходи замуж. Зачем подвергать себя операции?
– Его и след давно простыл. Помоги, иначе все пойдет прахом – и университет, и все мое будущее. Я просто погибну.
– Хорошо. Попрошу своего товарища тебя посмотреть. Он замечательный специалист.
Товарищ практиковал в обычной городской больнице. Мы отправились туда вдвоем с Реной уже на следующий день – время не терпело. Осмотрев пациентку, эскулап конфиденциально мне сообщил:
– Поздно.
– Ты не ошибаешься?
– За кого ты меня держишь? Твой грех?
– Нет.
– Тогда сам не ввязывайся и меня не втягивай.
– Она на все пойдет, лишь бы избавиться от довеска. К бабке-повитухе обратится.
– Вот если бы у нее оказалась болезнь сердца, тогда в виде исключения можно было бы пренебречь ее сроком.
– Сердце в самом деле ненадежное, – сказал я, не покривив душой.
Носил передачи, пока Рена лежала в палате, слушал укоры населяющих ее женщин: зачем, мол, не дал родить своей пригожей супружнице?
– Сама не захотела, – оправдывался я. – Ей еще учиться и учиться.
Потом она исчезла из моей жизни, но не из сердца вплоть до того момента, как появилась ты. Не искал. Отступился. По черствости сердечной? Нет. Устал от падений и неприятностей, что с ней случались по собственной вине? Наверное. Я уже давно понял: это одна из тех неуправляемых натур, на которые невозможно влиять. Не освободился. Но и приносить себя в жертву чувству к той, что не способна ни на раскаяние, ни на ответный порыв, напрочь отказался, совладав, наконец, со своей безрассудной страстью. Освобождение, как мне казалось, произошло еще и потому, что я твердо убедился в беззастенчивости и цинизме Рениных диких поступков. Ведь расхлебывать последствия неизменно приходилось мне.
Помнишь, как я привел ее в нашу квартиру, снятую перед твоим очередным приездом в Кишинев? Что тому предшествовало? Шел домой после работы и случайно с ней столкнулся на центральном проспекте. Мы не виделись уже многие месяцы – несколько лет, наверно. Радость была искренней.
– Здравствуй, Павел! Приятно тебя видеть! Мне говорили, ты женился. И не на ком-нибудь, а на московской известной поэтессе.
– Кто ж это тебе доложил?
– Город небольшой, а земля слухом полнится. Может, познакомишь меня со своей избранницей?
– Ты сейчас свободна?
– Да.
– Тогда едем к нам. Тамара ждет мужа к ужину. Покормит и его былую зазнобу.
Ты встретила нас достойно, хотя и не была предупреждена о вторжении, – телефон не входил в перечень удобств малогабаритки.
– Вот так сюрприз! – приветливо сказала ты.
– Это Рена, – сказал я так, что было ясно: тебе уже доводилось слышать о ней.
– Надо бы выпить за знакомство, – предложила гостеприимная хозяйка и обернулась ко мне: – Милый, может, ты слетаешь в гастроном, пока он не закрылся?
До сих пор не знаю, о чем успели вы переговорить без меня. А вечер втроем провели чинно и мирно, как и приличествует интеллигентным людям. Настало время уходить гостье. Я вызвался проводить ее до остановки автобуса.
Стоим. Ждем. Молчим. Каждый думает о своем. А транспорт, как всегда, подводит.
Рядом тормознул частник.
– Куда везти?..
– Нет, одна я с ним не поеду, – шепнула мне Рена. – Вот если бы такси...
– В оба конца сможешь? – спросил я водилу.
– Да хоть всю ночь катайся – лишь бы платил!
Домчал он нас мигом. Я вылез из машины первым, довел до подъезда. И она уткнулась в мою грудь.
– Все равно – любишь только меня. Всегда будешь любить? – Ее слова прерывали всхлипы.
– Успокойся. Ты очень старалась, чтоб получилось так, как получилось.
Дорога туда и обратно, лирическая сцена... Я обернулся в полчаса, наверно. Внешне ты была невозмутима. Не услышал ни попреков, ни недовольства в голосе. Минули годы прежде, чем узнал: в ту ночь ты и написала свой “Микроклимат”:

У предгрозья несколько примет:
вдруг повеет тяжким, душным, банным.
Впрочем, можно жить самообманом,
что волнений не было и нет.
Крепкий мостик из дежурных фраз
над молчаньем нашим перекинут.
Или это просто микроклимат,
микроклимат в комнате у нас?
Ведь была удушливая тишь,
молния сверкала то и дело,
но гроза прошла и не задела
даже стул, которым ты скрипишь.


Ты снова отбыла в Москву – болел отец, и требовалась твоя помощь. А я съехал с нашей малогабаритки, так как закончился срок найма. Перебираться пришлось к той же Лене Картун, которая на мое везенье отправилась как раз в деревню.
Сидели вечерком с забредшим случайно приятелем, пили молдавское сухое вино, говорили о разных делах.
Беседу прервал стук в окно – до него можно с тротуара дотянуться: особнячок-то приземистый. Отодвинул штору – Рена. Да не одна, а с подругой.
– Проходили мимо, ну, и заглянули на огонёк. Не знала, что ты здесь. Где же Лена? – Скороговорка выдавала смущение Рены.
– Как видишь, вернулся на круги своя... Тамара в Москве. И моя последняя квартирная хозяйка отгостила у дочери, вот мне, как условились, и пришлось освобождать прежние хоромы. И опять Лена выручила – вовремя ее потянуло на природу.
Опорожнили за непринужденной болтовней бутылку. Приятель вспомнил, что его ждут дома. Заторопились и девушки. Я вышел со всеми.
Сначала проводили подругу.
– Надеюсь, ты не бросишь даму одну в ночном городе, – сказала Рена.
Шли рядом, но были, как никогда, далеки. На углу, где центральный проспект пересекал мою улицу, она остановилась.
– Что бы ты сказал, если б я предложила пойти сейчас к тебе?..
– Два раза в одну реку...
– Но ты ведь уже вернулся на круги своя. – Взяла меня за локоть и молча повернула налево – в сторону, ведущую к жилью, с которым так много было связано.
И случилась та ночь, когда я услышал, что бегала бы за мной, как собачонка.
“Вся жизнь, одна ли, две ли ночи?” И умнейший Пушкин задавался этим вопросом...
Потом она объявилась уже в Москве. Я работал тогда в “Советском экране”.
Тебя спрашивает очень интересная особа, – с подковыркой сообщила сотрудница, сидевшая за столом напротив. Ей было известно, что жена на сносях, дышит за городом свежим воздухом и теща – там же, а дачный муж мотается туда в конце недели.
Гляжу, в редакционную комнату вступает элегантная Рена.
– Наконец-то! Ну, здравствуй! Я уже отчаялась тебя найти.
– И все-таки отыскала. Каким образом?
– Журнал ваш попался.
Быстро закончил дела, увел ее от любопытных глаз.
Остались одни, и мне без обиняков было заявлено о цели появления Рены:
– Окончила университет – и приехала за тобой. Давай, начнем новую жизнь. Хоть на краю света, но вместе...
– А о Тамаре ты, конечно, и не подумала! В чем она-то виновата?.. Осенью мы ждем ребенка. Не сомневайся, я никогда его не брошу.
Следующая встреча была только через годы в Одессе, где Рена поселилась, выйдя замуж за ресторанного музыканта, – первый официальный брак. Я разузнал адрес у той самой кишиневской подруги, что мы провожали в памятную ночь, навестил семейство в окраинной ветхой хибарке.
Угрюмый, явно с перепою лабух даже не привстал с неубранной койки, услышав стук в стеклянную дверь.
– Кто там? Войдите. У нас не заперто.
Представился.
– Жена о вас говорила. Присядьте. Она сейчас будет – побежала в магазин за хлебом. Обрадуется старому другу.
Радость и вправду была неподдельной. Целовала при муже, глотая слезы, приговаривала:
– Пойдем, пойдем отсюда! – И уже тише: – Хорошо, хоть застал его проспавшимся, не то быть бы скандалу...
Мы отправились к близкому здесь морю. Она частила без умолку:
– Нет, ты не думай, он хороший человек. И любит меня. Но их оркестр играет в кабаке. Что ни вечер – выпивка. Возвращается поздно ночью. Перспектив никаких – ни на перемены в жизни, ни на квартиру... Могу положиться только на себя. И вот оформляюсь сейчас на научно–исследовательское океанографическое судно – нужны биологи. Уйду в рейс – все разрешится... Нас разведет вода...
И сама как в воду канула.
Мы тем временем сменили квартиру, переехали в Текстильщики. Рена нашла адрес через справочное.
Ей открыла приехавшая в гости мама – она была дома одна. Маму вторжение Рены не обрадовало: что подумает сноха?.. Но чаем напоила и выпроводила, все-таки сообщив номер телефона.
Когда я появился, позвала меня в свою комнату.
– Ты знаешь, кто приходил? Твоя ненаглядная Рена. Ну, нахалка! Не стыдно ей врываться в семью!.. Хорошо, что хоть Тамары не застала... Обещала обязательно позвонить.
Не уклонился от свидания, потому что и через столько годов мне не была чужой эта взбалмошная женщина.
Ее точно щадило время. Смеясь, рассказывала, что стала настоящей морской волчицей, привыкла к монотонной, без развлечений судовой жизни и положила на сберкнижку десять тысяч, так что будущее обеспечено.
– А в личном плане? – Не нужно бы, да не утерпел – спросил.
– Представь, сошлась с одним морячком. А что дальше – не хочу загадывать.
Она нашла себе другого мужа, третьего по счету, тоже связанного с морем, но сухопутного. Родила сына, которого назвали, как отца. Мы потом познакомились. Неплохой попался ей человек. Собиратель и ценитель книг. Подаренную Рене мою “Горечь померанца” прочел, сказал, с интересом. Еще бы! Я ведь там писал, что будущая его жена помогла мне понять простую истину: уметь любить – важнее, чем быть любимым.
Как-то он отнесется к продолжению повести, если напечатают и попадется ему на глаза?..
Каждое лето бывал в Одессе у младшей сестры. И обычно звонил Рене. Она приглашала к себе. Деликатный супруг оставлял нас одних – отлеживался в спальне с томиком в руках, а то и вовсе куда-нибудь уходил. Мы часами сиживали на кухне. Иногда Рена поднималась, клала голову мне на плечо и говорила с повлажневшими глазами:
– Ты стал совсем родным. И что я так расстраиваюсь после наших встреч?.. Наверно, надо их прекратить...
Но через год все повторялось.
Однажды она сказала:
– Сейчас многие эмигрируют. Одесса – так просто лишилась своих евреев. Ты не думаешь уезжать?
– Подумываю.
– Возьми меня с собой.
– А сын? А твой муж? И не склеилось бы у нас с тобой.
– Но ты же любишь меня!
– Нет, дорого былое чувство к тебе. Подобное нисходит, да и то не на каждого, только раз в жизни. Но я излечился от него, как от хвори.
Последнее посещение Одессы. Горе. Умерла сестра. На девять лет старше – и пережил. Несправедливо это.
После кладбища зять отвез в осиротевшее без хозяйки семейное гнездо и укатил куда-то. Я остался один и мог, не таясь, предаваться скорби. Но утром по привычке позвонил Рене.
– Ты снова здесь?
– Да. Идочки больше нет.
– Страшно. Прими мои соболезнования.
– Теперь в Одессе только ее могила да ты...
– Но видеться нам не следует.
Я молча положил трубку.


Совершенно отчетливо, так редко со мной бывало, до мелочей запомнились обстоятельства первого, еще заочного знакомства с тобой. Чем это объяснить? Принес из читалки девятую книжку журнала “Юность” за 1960 год, положил на редакционный стол, раскрыл. Там, точно в мартовском женском номере, было много девичьих стихов: Новелла Матвеева, Инна Кашежева, Светлана Евсеева и ты. Прочитал подряд все подборки. И почему-то опять вернулся к твоей. Не знак ли то был?
В углу страницы – маленькая фотография. Под ней – подпись: Т. Жирмунская. Вгляделся: не мымра, вполне симпатичная и молодая.
“Есть же где-то умные девчонки, – подумал я, – и кому-то же они достаются!..”
Пушкин как-то обмолвился, что “поэзия должна быть глуповата”. Наверно, сказано это было не всерьёз. А мне, литературоведу по образованию, не мешало бы знать: стихи иногда умнее их авторов.
Минуло, чуть ли ни день в день, два года. По редакциям молдавской столицы пронеслась новость: приехали писатели из Москвы и сотрудники журнала “Молодая гвардия” и, как ни странно, жаждут встретиться с кишиневскими коллегами. В республиканскую библиотеку приглашены, видимо, для количества, еще и местные журналисты и издатели.
Мероприятие проводилось в рабочие часы, так что охотников посачковать набежало много – большой зал был полон.
Гости, естественно, почетно восседали на сцене: Семен Шуртаков, Дина Злобина, Тамара Жирмунская, Вячеслав Кузнецов (он, кстати, оказался не москвичом, а ленинградцем), Наум Коржавин. Фамилию “молодогвардейца” вымыло из памяти.

Первым на правах председателя к аудитории обратился Шуртаков:
– Есть предложение – не превращать наше собрание в читательскую конференцию. Мы все здесь – собратья по перу. Я ожидаю профессионального разговора о литературе. Кто хочет высказаться?..
Аборигены ответили мужественным молчанием.
– Ну, кто начнет? – не унимался председатель.
Результат был тот же. Что-то сорвало меня со стула. Наверно, стыд за провинциальную заскорузлость и немоту. Встал – и понесло. Я тогда не пропускал ничего примечательного в текущей периодике и самонадеянно принялся критически рассуждать о прочитанном.
Что, а разве не интересно было увидеть живую “умную девчонку”, которая наверняка уже досталась кому-то? Не скрою, интересно. Ты была такая же, как на снимке в “Юности”, только в цвете: фиалковые глаза, бледное лицо с выразительными чертами в ореоле почти пепельных волос. Чуть блеклым краскам продуманно соответствовала скромная одежда легких серых тонов и изящная камея на груди. На мой придирчивый взгляд, фотограф “Юности” немного польстил модели, но незаурядную личность невозможно было в ней не заметить.
Потом и от тебя услышал, что ты обратила на меня внимание еще до того, как я начал вякать. И даже шепнула сидящему рядом Коржавину: “Эмка, посмотри на голубоглазого в третьем ряду. Как он мне нравится!”
Сцена темпераментно откликалась на мои эскапады. Завязалось нечто вроде спора, где с одной стороны выступали авторитетные столичные литераторы, а с другой – безвестный периферийный издательский работник.
Из задних рядов передали сложенный вчетверо лист бумаги. Хотел отправить его дальше – в президиум, но вовремя заметил сверху свою фамилию. Развернул. Довольно едкая карикатура шаржированно воспроизводила то, что происходило в зале. Под рисунком было написано: “Встреча П.Сиркеса с “Молодой гвардией”. Словно окатили холодной водой. Оборвал себя на полуслове и сел. Нет, лучше б я не бросался на амбразуру...
Скоро и гости заторопились: оказывается, им предстояло выступать по телевидению.
Все расходились. Поток людей вынес меня на Коржавина.
– Наум Моисеевич, мы с вами некоторым образом сидели за одним столом, – сказал я.
– Да? – удивился Коржавин. – Где ж это было?
– В Караганде. Я приехал туда после вас. И мне досталось в редакции ваше рабочее место.
– Так мы с тобой почти земляки? – обрадовался бывший ссыльнопоселенец. – Вот что, старик, мы сейчас спешим отметиться в ящике. А ты приезжай после девяти в гостиницу “Кишинэу”.
Купил две бутылки лучшего из лучших “Негру де Пуркарь” – “Пуркарского черного” и в назначенное время двинул в отель. Коржавин был прост, приветлив, без конца расспрашивал об общих карагандинских знакомых, о редакции газеты “Социалистическая Караганда”, куда его, бесправного, политически сомнительного человека взял наш смелый шеф Федор Федорович Боярский.
– Слушай, Паша, – предложил Коржавин, когда мы пригубили бокалы, – ты не будешь против, если я кликну ребят? Грех не распить вместе такое чудесное вино!
– Конечно, не буду.
Он обзвонил группу, и через несколько минут в его небольшом номере сделалось тесно. Смаковали пуркарское, говорили, читали стихи. Мне не пришло в голову побеспокоиться о закуске. У приезжих оказалась в холодильнике лишь трехлитровая бутыль красно-зеленых – они же бурые – маринованных помидоров. Но успеху пирушки это не помешало. И принимали, как равного, – ни намека на разницу в литературных рангах.
– Завтра отправляемся в поездку по республике. А что, Паша, если и ты с нами?
– Я бы с радостью. Только у меня путевка на турбазу в Адлер и билет на самолет в кармане.
Тебе почему-то вздумалось посмотреть мои руки.
– Не верю в хиромантию, – невежливо сказал я.
– Это так, не всерьез, – мягко возразила гадальщица, всматриваясь в левую ладонь скептика и вслух комментируя увиденное.
Казалось, ты считываешь неведомые письмена, запечатленные на раскрытой длани, открывая нечто сокровенное в человеке, о существовании которого еще вчера ничего не знала. Легкое касание, приглушенный голос с переменчивыми модуляциями настраивали так, что хотелось поверить в услышанное и одновременно возникала неловкость из-за присутствия при таинстве посторонних.
Видимо, ты уловила мое состояние, потому что неожиданно прервала себя:
– Ладно, хватит для первого раза... – сказала, словно у импровизированного сеанса прорицаний могло быть продолжение.
Глянул на часы – около двух ночи. Увлекся, позабыл о приличиях в обществе интересных и воспитанных людей.
– Пожалуй, пора, – заторопился я.
– Мне тоже пора спать, – сказала ты.
Мы покинули номер вместе. Вместе дошли до лестницы. Дежурная по этажу многозначительно посмотрела на нас недреманным оком.
Остановились, чтоб проститься.
– Благодарю за незабываемый вечер и за гаданье.
– За гаданье благодарить нельзя, иначе не сбудется... А в Москве вы бываете?
– Случается.
– Оставлю вам свой телефон – звоните, как попадете в наши края. Только на чем и чем записать?
Я достал вечное перо и блокнот, и ты черкнула в нем не только телефон, но и домашний адрес.
Теперь уж точно не было причины длить расставанье. Протянула небольшую энергичную кисть – рукопожатие получилось разом и крепким и нежным.
Рано утром ко мне прибежала Идочка, и мы поехали в аэропорт. Перед посадкой я успел купить сестренке подарок, который она сама и выбрала: завтра, двенадцатого октября, у нее был день рождения. Отталкиваясь от этого дня, можно точно восстановить дату нашего знакомства. Оно пришлось на десятое октября 1962 года.
Ты любишь повторять: “Браки совершаются на небесах”. И правда, слишком много совпавших случайностей предшествовало нашему союзу.
Вернулся из Адлера в канун октябрьских торжеств. Потянуло во все еще родную «Молодежку», где оставались самые близкие друзья. Перед праздниками в редакции всегда устраивался сабантуй. Я и попал на него.
Сидели в кабинете ответсекретаря. Прямо передо мной на столе чернел телефонный аппарат. Когда он зазвонил, рука чисто рефлекторно схватилась за трубку.
– Москву заказывали? – спросила оператор на том конце провода. – Номер не отвечает.
– Кто ждал Москву? Абонент молчит, – сообщил я присутствующим, не прерывая разговора со связисткой.
– Попроси повторить через час, – сказал ответсекретарь.
– А нельзя ли мне воспользоваться линией? – обратился я к секретарю, прикрыв ладонью микрофон.
– Да ради Бога!
– Наберите снова через час, а теперь попробуйте, пожалуйста, 2295014, – достав записную книжку, продиктовал я твой номер. – Вдруг этот ответит...
Не прошло и минуты, как нас соединили с тобой.
– Куда вы пропали? – донесся сквозь полторы тысячи километров узнаваемый голос. – Думала, напишете – и напрасно...
– Мне казалось, вы и не вспомните, кто же прислал письмо.
– Ничего подобного. Буду рада получить весточку из Кишинева.
– С праздником! Творческих успехов и прочих – тоже.
– И вам. Спасибо, что позвонили.
Невежливо было бы не откликнуться на такое радушие. Пришлось сочинять открытку, где главным образом излагались впечатления от гаданья. Ты ведь сохранила всю нашу корреспонденцию за многие годы и можешь проверить, крепкая ли у меня память...
Ответ не заставил себя ждать. В приветливом послании содержалась и скромная просьба – прислать немного чернослива для больного отца: врачи рекомендуют, а в Москве сей целебный продукт исчез.
Посетил я базар, купил несколько килограммов отборных, вкусно пахнущих дымком сладких плодов. Но для отправки бандероли понадобилась помощь тетки: она и сшила вместительную торбу.
Второе письмо содержало благодарность за чернослив. Ты удивлялась – зачем столь щедро, интересовалась, а сколько это стоит, чтобы тотчас же возместить затраты.
Не будем мелочиться, возразил я, предложив обращаться ко мне по любому, связанному с Молдавией поводу.
Третья эпистола прибыла в конце декабря и дышала Новым годом. Ты называла его своим любимым праздником. И еще писала, что у вас по такому случаю собирается весьма неординарное общество и как было бы хорошо, если б я приехал на эти дни в Москву.
Что оставалось подневольному служащему – зависимому от начальства книжному редактору? Только одно – подать директору заявление о недельном отпуске без содержания.
– Причина? – строго спросил шеф.
– Хочу съездить в столицу нашей Родины.
– На блядки? – не смутившись моим высокопарным объяснением, предположил искушенный в означенном занятии вершитель моей судьбы. Он ко мне благоволил и, видимо, только поэтому позволил себе словесную вольность.
– Что вы, что вы! – открестился я от низкого подозрения. – Пригласили встретить вместе Новый год.
– И кто она?
– Так, одна интеллигентная девушка, между прочим, поэтесса...
– Отпущу, если вернешься женатым.
– Шутить изволите?.. Да я ее и видел всего раз.
– Хорошо. Только на свои скромные заработки ты там не разгуляешься... Вот что – дам-ка я тебе командировку в Главиздат. Отметишь – и свободен.
Достать билет на самолет в предновогоднем столпотворении тоже помог директор.
В Москве остановился у танцовщика Владимира Тихонова. Он выдержал конкурс в Большой театр, а еще недавно был солистом в нашем, кишиневском, и уже успел получить комнату в квартире на Смоленской набережной, где кроме него обитали балерина Светлана Адырхаева с мужем, певица Дина Дян – тоже свежеиспеченные жители белокаменной.
На сцене Большого Володя дебютировал главной партией в “Жизели” и, конечно, сразу же одарил меня двумя контрамарками на этот спектакль. Он и вообще принял своего земляка очень по-дружески, хотя на родине мы и не были особенно близки.
Первый звонок – к тебе. Ты приятно удивлена моим неожиданным появлением. И возможности посетить Большой.
– Приезжайте завтра к трем. Познакомитесь с родителями, пообедаем с ними – и в театр. От нас близко...
На другой день отыскиваю записанный в блокноте адрес – Горького, 12. Бахрушинский дом. Модерн начала века. Балконы почти во всю ширину фасада с витыми решетками, выступающие окна-фонари. Не подумал бы, что доведется здесь прожить целых десять лет...
Парадное. Широкие лестничные марши. Латунные кольца для исчезнувших латунных стержней, которые прежде удерживали сбегавшие вниз ковровые дорожки. Да, некогда жильцов и посетителей этого подъезда приветствовал швейцар в ливрее. Теперь в нос шибает застоялый запах мочи. И это – центр столицы мира!..
Через тускло освещенную прихожую я был проведен в старинную залу с высокими лепными потолками и навощенным скользким наборным паркетом. Фанерная перегородка и ширма красного дерева отрезали от залы небольшое пространство – что-то вроде супружеской спаленки. Антикварная мебель перемежалась с современным ширпотребом. Посередине стоял не по-нынешнему сервированный стол.
Тут появились и родители – Марья Федоровна и Александр Владимирович.
– Вы уж извините, – кротко оправдывалась хозяйка, – завозились на кухне – мой Шурик-то из–за болезни теперь не помощник. Хорошо, кафе “Лира” выручает. Там и готовят хорошо и все свежее...
Хозяин по-свойски улыбнулся:
– Она и без меня отлично со всем управляется...
– Будет случай, еще попотчую вас домашним пирогом, – пообещала милейшая Мария Федоровна.
А Александр Владимирович, все-таки чувствовалось, настороженно приветлив: что еще за провинциал объявился среди знакомых единственной дражайшей дочери.
Дары молдавской земли были оценены по достоинству. Смаковали вино, похвалили фрукты. Блюда из кафе оказалсь вполне съедобны. Разговор же теплился прощупывающе вежливый. И не очень проницательному, обремененному разнородными впечатлениями визитеру с первого взгляда было заметно, что старик, прозревая скорый свой уход, озабочен одним – с кем оставит он на грешной земле единственное любимое чадо. Ясно было и то, что вряд ли его порадовал бы хранитель драгоценности в лице безвестного редакторишки с далекой периферии.
Мы покинули хлебосолов–родителей минут за сорок до начала спектакля. Выходя из лифта, я замешкался и отлично запомнил такую картинку: подъезд пересекает высокая женская фигура, видная со спины, серая шуба из искусственного меха, ее полы колыхаются при каждом шаге обутых в ботинки на каблучках стройных ног. Что-то отчуждающее, не мое на миг почудилось мне в этой спине...
Впервые попал в Большой. И, конечно, меня очаровали и театр, и спектакль. Ты тоже была в восторге от постановки.
– Настоящий праздник! И ваш друг очень хорош. Передайте ему мои поздравления. Как жаль, что балет Большого стал почти недоступен для рядовых москвичей!..
И уже при расставании:
– Так жду вас к себе завтра к десяти вечера. Проводим старый год с родителями, а потом пойдем к кузине, где и собирается наша компания.
Не стану излагать подробности второго визита на Горького, предновогодних посиделок.
Самое главное произошло после, когда мы оказались у троюродной сестры Веры Жирмунской и ее мужа Лени Рутицкого. Не очень преуспевающие сценаристы, они все же жили в отдельной квартире на Суворовском бульваре. Потому там и было основное действо.
Общество и впрямь подобралось занятное: киношники, литераторы, журналисты. Веселье было неподдельным, остроумие оригинальным. Я поначалу немного растерялся среди столь блестящих персон, но ты, чутко уловив мое состояние, не оставляла меня без внимания и опеки.
Каким-то образом мы очутились на кухне с кафельным полом из разноцветных плиток. К нам ластился толстый слюнявый боксер по кличке Сэр. Тебе ничего не оставалось, как только отгонять пса и льнуть ко мне. Твой ответный поцелуй был горячим и страстным. Я ощутил такую тягу (твое слово), такую тоску по мужской ласке и ожиданье женского счастья, что нельзя было не ответить на них. Нет, я не любил тогда. Но что-то сильное во встречном движении подхватило меня и повлекло.
Рассказываю и о том, чего ты не можешь не знать. Да разве безразлично тебе, как я тогда воспринимал случившее с нами?..
Мы расстались под утро, когда заработало метро. И договорились, что снова приду на Горького сегодня же – только посплю немного.
Аппетитный дух печева щекотал ноздри с порога. Из общей кухни доносились голоса хлопочущих там родителей. Одни в вашей просторной комнате, и обоих одолевает смущение после ночных объятий: точно ли нас связали или то настроение праздника и выпитое вино? Ты присела рядом на девическом своем диване, посмотрела испытующе-нежно.
– Пойдешь за меня замуж? – выпалил совершенно неожиданно я, подсознательно готовый к тому, что мой вопрос будет воспринят, как неуместный, и ты шуткой смягчишь обидный отказ. Но услышал серьезный ответ:
– Пойду.
Тут появился Александр Владимирович с каким-то блюдом в руках.
– Папа, мы с Павлом решили пожениться, – огорошила ты его.
– Что ж, как говорится, в добрый час! – собравшись с духом, по-советски благословил отец. – Маруся, Маруся! – позвал он в приоткрытую дверь.
Присеменила всполошенная Мария Федоровна. Новость была сообщена и ей. Мать, не скрывая радости, пожелала нам всего, что только можно пожелать, то есть любви и согласия.
На другой день мы подали заявление в ЗАГС.
Не соединился с Реной. Пренебрег Брижит. Значит, по расчету? На известность клюнул? Позарился на Москву? Нет и нет. Сердцем понял, что ты будешь верной женой. Мне никогда не наскучит жизнь с тобой. И – не покривлю душой – захотелось вырваться в другой мир. Уйти из лап молдавских гебистов и затеряться в огромном городе. И жажда новизны обуяла.
А почему такая спешка – в три дня? Да просто знал, что если начну тянуть, то погрязну в сомнениях, передумаю, как уже случалось на моем бобыльем веку.
Бракосочетание назначили через месяц. И я улетел в Кишинев. По возвращении искал квартиру, где тебе было бы удобно жить и работать. Даже шеф участвовал в моих усилиях, гордясь тем, что подвиг старого холостяка на запоздалую женитьбу.
Подворачивались всякие варианты. Например, особняк вблизи озера. Он стоял на отшибе, посреди небольшой рощицы. И в другой дом готовы были пустить постояльцев. Этот глядел на узкую улочку, что пролегала у того же водоема, но на взгорке, откуда рукой подать до центра и который обступили такие же частные владения. Написал в Москву, спрашивая, что предпочесть.
Письма и тогда шли медленно. Вдруг приходит телеграмма из двух слов: “Выбираю одиночество”. От меня как-то разом отскочили думы о жилье. Что это она, почему?.. Прилип к телефону.
– Тамара, я ничего не понимаю...
– Милый, ты так красочно изобразил уединенный особняк в рощице, что мое предпочтение досталось ему.
Мама была счастлива, что сын, наконец, решил обзавестись своей семьей. И долго чаемая еще не знакомая невестка ее устраивала. Хотя бы потому, что сват – еврей. Половинка, не враждебная кровь...
Только как соответствовать при неистребимой хронической бедности? И без гостинцев новой родне в Москву не поедешь...
Успокаивал: и Тамара и ее родители – люди вполне интеллигентные, все поймут. Впрочем, у меня возникла приличная сумма денег, полученных за переведенную книгу, так что справимся.
Вот жертвенное сердце! Я по мальчишеской глупости помешал маме устроить личную жизнь. А она изо всех сил печется об устройстве моей, точно не понимает, что у меня появятся новые обязательства, которые могут помешать заботам о ней.
Накупили всякой снеди, фруктов, коньяков и вин. Удались мамины фирменные струдель и лейкех – национальные кондитерские изделия.
Погрузили все в поезд. И маму я посадил – и поспешил на самолет. Прибыл в Москву на сутки раньше, так что встречать будущую свекровь на Киевский вокзал ты смогла поехать вместе со мной. Объятие на перроне скрепило ваше родство, никогда и ничем не омраченное. Всегда буду тебе благодарен за это.
Попав первый раз в жизни в московскую квартиру, мама едва скрыла удивление: как же чужие друг другу люди вместе живут? В Тирасполе да и в Кишиневе, несмотря на послевоенное неустройство, коммуналок не было. Твой же отец выразил свои чувства вслух:
– Ну, до чего молодая у меня сватья! С такой и самому нельзя стариться... – Маме было сорок девять лет.
Сватья зарделась и извлекла из потайного кармашка перстенек с аметистом – подарок для тебя.
– Тамарочка, камушек под цвет твоих глаз...
Тут малость опростоволосился бонтонный сват:
– Так и думал, Анна Наумовна, что вы преподнесете дочери колечко с камушком...
Мне мама потом сказала, что реплика показалась обидной, но она молча проглотила ее.
Гостью вы устроили у себя. А меня ты проводила в Сокольники, в кооператив мужа кузины Софьи Мироновны – той, что, сразу полюбив вновь обретаемого родственника, напрочь отказала ему в своем расположении, когда он сделал то, что сделал, – решил эмигрировать.
Прежде мы не оказывались в обстановке, склонявшей к интиму. Не так было в Сокольниках. Тебе же хватило твердости, чтобы охладить пылкого жениха:
– Уж потерпи до завтра...
Завтра, 2 февраля 1963 года, должно было состояться официальное вступление в брак.
С утра заехал за свидетелем с моей стороны – дружкой по-старинному. Этой чести удостоился Леня Дондыш. Потом мы вдвоем отправились на Горького, где нас встретила чем-то сконфуженная Мария Федоровна. Она сообщила, что ты ненадолго отлучилась по неотложной надобности.
Ждем. Время к двум, когда нам назначено. Тебя все нет. Невеста перед свадьбой пропала – это ли не повод для волненья?..
Ты появилась минут за тридцать.
– Что случилось? – нервно спросил я. – Мы тут заждались...
– Потом объясню.
Потом узнал, что утром позвонила Устинья Андреевна, мать Юрия Казакова, твоей рухнувшей первой любви. Умоляла о встрече. Доказывала, что, выходя замуж не за Юрочку, ты совершаешь непоправимую ошибку. Он далеко, в Тарусе, не то... сам бы, сам. Вот вернется – и все у вас сладится. Ну, а ты? Ты не устояла перед слезной просьбой старушки выслушать ее не по телефону.
Мне до сих не известны подробности разговора, от которого не удалось отказаться. Не ведаю и твоих доводов. В ЗАГС, однако, мы поспели к сроку. Зрелые люди связывали свои жизни: тебе было двадцать семь без месяца и двадцати дней, мне – тридцать лет, четыре месяца и два дня.
Три возможных расклада судьбы... Почему же последний?.. Там, на небесах, где, как ты веришь, совершаются браки, наверно, благословили наш союз. Дочку хорошую родили на свет и поставили на ноги. И вот уже столько годов вместе держимся. А испытаний нам выпало, через которые мало кому довелось пройти.

Что ж это за испытания такие? Всему причиной я, мое маниакальное нежелание и дальше жить в Советском Союзе.
Казалось, он навсегда, навечно. Ничто здесь не переменится, Зачем же губить и вторую половину краткого земного пути? Так я считал, притом, что мне уже перевалило за сорок. Сколько осталось?.. Да хоть сколько! Если мерить веком расстрелянного фашистами деда Моисея, то сознательных лет в запасе больше, чем уже зря угрохано.
Ношу имя человека, которого убили совсем молодым – в двадцать четыре года. Не очень часто вспоминал об этом. Но неосознанно то, что жизнь дяди, папиного брата, в память о ком я назван, была пресечена насильственно, как-то, наверно, на меня влияло? И чем старше становился, тем сильнее ощущался не страх, нет, – мной все явственнее овладевало ожидание неведомо откуда грозящей опасности.
В смерти в такие лета, как мне сейчас, нет ничего противоестественного, хотя, признаться, охота топтать эту землю не пропала и доныне. И сила в ногах и прочих членах все еще есть.
Боюсь за Сашу. За близких.
Только ли приближение старости вызвало это чувство угрозы? Нет, конечно. Просто возраст сделал его нестерпимо острым. И потому неотвязным. А раньше и думать о том было недосуг.
Как же можно забыть, что жизнь человеческая в родной твоей стране не ценится ни в грош? Гекатомбы трупов сопровождают нашу историю. Похоже, ее локомотивы – революции приводились в движение энергией жертвоприношения. Немало своих детей отдали проклятому всесожжению и оба рода, которые соединившись произвели на свет Божий меня, страдальца.
Сколько же то может длиться?! Не пора ли прервать дурную бесконечность? Оставлять на заклание единственную дочь? Да я лучше увезу ее в неизвестность. Какая ни выпадет доля, хуже нигде не будет. Так рассуждал. А тут в кои веки образовалась щель. Крошечная. И прищемить ненароком могут. И не бывает подобное долго в разлюбезном отечестве. Как не воспользоваться, пока не закрыли?..
Ты и слышать не желала об эмиграции при живой матери – она не поедет. Как будто мало разбросало русских женщин по разным континентам?
И после смерти Марии Федоровны опять находились причины, о которых раньше не было речи, потому что и одного довода было довольно.
– Мне не просуществовать без русского языка, – говорила ты. – Лишь в нем я могу реализоваться как поэт, как писательница. А без этого сойду с ума, умру, кончусь. Не тяни меня за собой...
Я приводил примеры и давние и свежие, когда наши творили на Западе. Да вот тех же Бунина и Бродского. Возражения были вполне вразумительными. И про семь холмов, без коих не придет вдохновение. И опять про самовитое родное слово. И про российскую неповторимую словесность. Ссылаюсь на Тургенева – он ведь тоже “во дни сомнений, во дни тягостных раздумий” обращался к великому русскому как единственной надежде и опоре, а сколько времени провел за границей, во Франции и умер в Буживале. Да, рядом с возлюбленной Виардо, возражала ты. Мы же оставляем не только родственников, близких – лишаемся своего круга, друзей.
Ссылки на самых кровных – мать, родных сестер больно били по мне. Я смирился с тем, что с ними придется расстаться, скорее всего – навсегда. Мара и Ида... Муж первой не мыслил жить за кордоном, грозился, что запретит получать мои письма, если уеду. Вторая, так рано ушедшая Идочка, была женой украинца в эмведешных погонах – не жандарма, нет, лишь деятеля в спортивном обществе “Динамо”, приписанного к карательному ведомству. Значит, обе сестры оказались крепко повязаны. Исключалось, что они последуют за нами, если мы все-таки решимся. Мама же никогда их не бросит... Я терял всех троих.
Понимал: не переубедить человека, который не готов внять твоим мыслям и чувствам. Но принялся писать книгу, чтобы изложить их. В начальном варианте она называлась “Выслушай меня!” К большему не стремился – только выслушай.
Ты тогда неожиданно была послана в первую и единственную заграничную командировку от Союза писателей. Командировку в малопривлекательную для влиятельных щелкоперов Румынию. Наверно, потому и кинули тебе.
Остался дома вдвоем с дочерью. Провожал ее утром в школу и садился за уголок обеденного стола. Строчил быстро, не заботясь о стиле. Исповедовался. Выполнял печальный долг – сказать и за неумевших говорить, чьи уста сомкнулись навсегда. Не приходилось ранее трудиться так много и с постоянным ощущением душевного подъема. К вечеру набиралась стопка заполненных почти без помарок листов.
Ты путешествовала восемнадцать дней. Книжка за это время сильно продвинулась. Не рассчитывал когда-нибудь опубликовать ее в Советском Союзе. Разве что на Западе, если мы там окажемся. Не рисковать же свободой. Тамиздат отсюда меня пугал не тюрьмой – мама не пережила бы...
Заканчивал рукопись после твоего возвращения тайком и урывками, отвлекаясь на текущие поделки, время от времени перепадавшие киношные заказы, поездки на съемки. И где бы я ни находился, меня, как мощным магнитом, тянуло в мою бумажную исповедальню. Испытывал ни с чем не сравнимое удовольствие впервые за десятилетия на литературном поприще, безоглядно доверяясь чистой странице, выкладывая самые сокровенные помыслы и сердечные движения, позабыв о внутреннем и внешних цензорах. И ведь никем и ничем не был понукаем – ни условиями договора, ни звонками со студии или издательства.
И вот поставлена последняя точка. Это произошло на исходе 1977 года. Не очень и держал в голове все, что начеркало перо. Прочитал. Многое просилось быть переписанным. Но сначала надо было перепечатать. Достал тонкой папиросной бумаги и принялся отстукивать текст на своей портативной выносливой “Колибри”, что-то поправляя по ходу дела. Тыкал двумя пальцами, как умел, постепенно увеличивал скорость. Так и получилось около двухсот машинописных страниц через один интервал – для убористости.
Наконец, рукопись отдана тебе. Ты не стала меня томить – прочитала залпом. Слово в слово запомнился разговор, который затем последовал:
– Я не знала, что творится в твоей душе. Ты не можешь дольше здесь жить. Звони тете Риве – заказывай вызов для всех нас. Только как быть с мамой?.. Возьмем ее с собой?
– Она не оставит дочерей. Мы это обсуждали. А наш отъезд благословит.
Бытовало убеждение – домашние телефоны тотально прослушивают, частная корреспонденция за границу и обратно вся без исключения перлюстрируется. Ссылки на то, что подобное неосуществимо чисто технически, не внушали доверия. Рассказывали даже такой анекдот.
Два диссидента – гуманитарий и инженер. Предстоит обмен важной правозащитной информацией.
Первый накрывает телефон большой подушкой.
– Брось, – смеется второй, – вся система не работает. Как же может действовать прослушка?..
– Да потому и может, что все остальное не функционирует...
Я помчался на переговорный пункт и заказал Риву.
– Вышли бумаги, – ввернул между незначительными житейскими новостями, прибегнув для надежности к языку идиш. Наши данные были тетушке известны – она аккуратно поздравляла каждого из нас с днем рождения.