Лидия Люблинская. Поселок

Мой муж сказал: - Хочу телевизор!
Цветной хочу, а не черно-белый!
А я сказала, что ненавижу
Цветной потому, что я закоснела.

Я ненавижу цветной холодный
Экран его, где глотают слезы,
Где хлещет кровь, где сонмы голодных,
Где на носилках выносят грезы.

Там жизнь всегда в единственном тоне
Под цвет бесед, обоев и кресел,
Там скорбь красива, там радость тонет,
А боль совсем ни грамма не весит.

Я правдоподобия жажду в кадре,
Как в старой хронике неумелой:
Пролетки, толпы, гибель эскадры, -
Добро со злом и черное с белым.

ОТЦУ


А живу я тобой. Лбом высоким, седыми висками,
Рук огромностью теплой и сердца стучаньем глубоким.
Давней памятью, где прогибалась земля под ногами,
И мычали стада. И брели по земле, словно боги.

Теплой памятью, где умилялись машинам и зданьям,
Целовались украдкой, писали пространные письма;
Жгли мосты, жгли себя: смуту сеяли, бунт и восстанье;
Где бросались без страха в объятья земным катаклизмам.

Посмотри: за окном снова ночь, снова день, снова полночь;
По касательной к нам уплывает вселенское время.
Снова наши сердца новых звуков и запахов полны.
Жизнь вершится и блещет. Все прожектора – на арену!

Черта с два умирать! Мы хлебнули больничных застенков.
Запах пряный духов не возвышенней запаха пота.
Видишь: солнце, отец! Подымайся! Берет свой надень-ка
И айда на Дворцовую! Все-таки полдень. Суббота.


* * *

«А судеб невеликих нет», –
Однажды так сказал поэт,
Сказал он это точно.
Вот тётя Валя, дворник наш,
Взлетала на шестой этаж.
Имела голос сочный.

А нынче я в её летах.
Таскаюсь еле, просто страх,
И матерюсь дорогой.
А ей десятков семь, поди,
Ей до скамейки не дойти, -
Не слушаются ноги.

На ней пальто, что дал сосед,
Оно на ней все тридцать лет, -
И в дождь, и в снег, и в ветер.
Простое тихое лицо,
На пальце – медное кольцо
И где-то внук на свете.

И где-то сёстры и дядья,
И где-то дочки, сыновья,
И ни живого - рядом.
Не то, чтоб не сложилась жизнь,
Но независимость души,-
Ни жалоб, ни парада.

Судача с ней о то, о сём,
Рискуешь выглядеть ослом, -
В ней ум живёт природный.
Уж лучше попросту молчи,
Или, пыхтя, гоняй чаи,
Как с тёткой двоюродной.

А за окном – грохочет мир.
Он тёте Вале чужд и мил,
Но до конца неясен.
Как тот, вдали рождённый внук,
Что бабкиных не знает рук,
Но сходством с ней прекрасен.

В тот мир спускается она, -
Ступенек семьдесят одна, -
С кошёлкою под вечер.
И вот её, я вижу, тень
Плывёт из тьмы парадной в день
Стране, судьбе навстречу.

* * *

Как хорошо проснуться поутру,
Из дома выйти, увидать деревья, -
Весь этот мир, который я беру
Как должное и без благодаренья.

В опаре даль, - рябина и ольха,
Трава блестит, постукивают дятлы
И вспыхивают солнечные пятна
В ветвях, слепя издалека.

И шар оранжевый вот-вот
Уже зависнет над землёю, -
Нам снова умирать от зноя
И от хозяйственных забот.

Зато мы в отпуске с тобой,
На все условности чихаем,
Душой свободной отдыхаем
И не указ нам хмырь любой.

И мы свои среди грибов,
Берёз, осин, лугов и речек,
Где редкость – голос человечий,
Где нужно нам так мало слов.

Ещё почти весь август наш, -
Колодец, сруб, дымок и печка.
В полнеба Путь стекает Млечный,
Струится счастья краткий стаж.

* * *

Ох, как дышится поутру!
На дворе просторном – лишь птицы.
Ветку с почками подберу,
Поболтаю ногой в водице.

Как прохладна нынче весна,
Осторожна, нетороплива.
Тополя очнулись от сна,
Замахала ветками ива.

Цвет небес по-прежнему сер,
Но светлей, подвижнее тучи.
На скамью воробышек сел
И свистит, чирикает, учит.

Дай нам бог не жаркий июль,
Цепенеющий тихий август,
Чтобы ветер с Балтики дул,
Месяц плыл в раскрытые ставни.

Гравий розовый под ногой,
Черный грунт и лужиц разводы, -
Тяжек глобус, вечен покой,
Нет отечества у природы.


СТИХИ С ПОСВЯЩЕНИЕМ

П.П. Люблинскому

Это, дядя, твоё, - вижу с грустью, - последнее лето.
Сколько можно не спать под луною, под солнцем страдать?!
Уж не те времена: на привет не услышишь ответа,
Закурить если только, - так тоже дадут не всегда.

Все командуют, все! Помыкают душою и телом, -
Это вытри, не трогай, возьми, проглоти, надевай, -
Хлопот невпроворот, да всё нет настоящего дела,
Мельтешишь, дребезжишь, как усталый заблудший трамвай.

Помнишь, дядя, себя инфантильным и хрупким мальчишкой?
Высоченные ели, осины шумят в облаках,
По колени – трава, дух грибов, прелых листьев и шишки,
У акации жёлтой в свистульках трепещет рука.

Помнишь, мама тебя зазывает, склонившись с балкона:
- Павлик, пить молоко! Или – Павлик, матроску поправь!
И пыхтит паровик сквозь густую волну патефона, -
Довоенное детство. И ты целомудрен и прав.

О, каких тебе жизнь с той поры ни дарила подарков, -
Ад войны и любовь, психбольницы, раздоры родных;
И блаженным тебя называли, в лесу или в парке
Отмеряющим шагом неспешным недели и дни.

Если б волен ты был, ты прошёл бы весь глобус по кругу,
Переплыл океан на брезентовой лодке своей,
Смастерил самолёт с добрым чувством к соседскому другу
Из досок и жестянок, колёсиков и батарей.

Ты бы поднял его и взлетел над соседскою крышей
Под ребяческий визг и босое мелькание ног,
Над сосной воспарил и небесной параболой вышел,
Разлетевшись потом в сотни винтиков, щепок, досок.

Но для этого нужен запал, глазомер и орудье.
В шестьдесят поздновато, и то, - не осталось друзей.
Ходишь по мостовым, слышишь шум, дышишь сдавленной грудью.
А на небе тебе ни звезды, ни тарелочки, - как ни глазей.

Человек из двадцатых годов это чувствует остро:
В современность внедряясь, как в чей-то заёмный пиджак,
Он с опаскою пробует новые воду и воздух,
Ищет место в окрестностях, где обитает душа.


К 70-летию со дня рождения Г.С. Семёнова
* * *
Жестокий творческий союз,
Холодный белый зал.
О, нити уз! О, шелест уст! –
Кого ты не терзал!

Но мой учитель крепче, злей,
Упрямее других, -
Стоят в асфальтовой земле
Две тощие ноги;

Сутуловатый силуэт,
Прядь на косой пробор,
Глаз пристальных лукавый свет,
Небыстрый разговор…

Собрать по крохам, впопыхах,
Домыслить образ, суть, -
Автограф, фото, дочь, строка,
Ночной трамвайный путь;

Звонки знакомых и друзей,
Гулянья, письма, сны,
Все помыслы и страхи все
В дни мира, в дни войны.

Весь шар земной – один ковчег,
Где твари, дым, трава,
Хозяин – лес, солист – ручей,
А Бах даёт слова.

Ковчег любви, ковчег добра,
Светло звучащих слов.
А поглядишь: в носке – дыра,
Дорогу развезло…

Нет до получки ни гроша
И ветер бьёт в лицо;
Скользит трамвайчик, дребезжа,
И вот – ЕЁ крыльцо…

На этом свете мало тех,
Кто искренне нам рад.
Склонён к душе, склонён к воде
Петровский Ленинград.

И лишь ему дано решать, -
Его глазам, ушам, -
О тех, кто жил и кто дышал
С отчизной пополам.


* * *
В Петербурге на реке Пряжке помещается
печально известный каждому коренному
жителю города сумасшедший дом

Раз в неделю с передачей
Вы идите вдоль по Пряжке.
Вам навстречу бабки плачут, -
Не глядите, это тяжко.

Вдоль реки деревья гнутся.
Лодки стынут на приколе.
Можно тихо обернуться:
Нет ни робости, ни боли.

А потом пройдёте мостик,
Он скрипучий, деревянный.
Вас упрямо в речку сносит
Ветер колющий и рваный.

Вдоль стены идите жёлтой,
Подойдите к сторожихе:
- Мы в восьмое! Грох щеколды.
На дворе больничном тихо.

На газонах клумбы мокнут.
Дремлют «скорые» под аркой.
Светятся в решётках окна,
Суетятся санитарки.

Пахнет хлоркой мытых лестниц,
Давит затхлостью от сводов…
Скажешь: - Плесень. Нет, не плесень, -
Душ сыренье год за годом.

Хвост займите, ставьте сумки,
Подпирайте стенки, ждите…
Вот пронёс мешок безумный
Двухметровый мальчик Витя.

Час пройдёт. И вот Серёжа
На помойку тащит вёдра.
Он сегодня всё-то может,
Он сегодня страшно бодрый.

Ваша очередь. Входите.
Раскрывайте передачу.
(Двухметровый мальчик Витя
На плече у мамы плачет).


- 2 -

- Вы к кому? – На две минуты…
- Забирайте сок, яички.
- Как ты, дядя, очень худо?
- Я нормально. Я отлично.

Мозг иссякнет, - дух заступит,
Сердце, нервы, зренье, жилы…
Можно жить, когда вас любят.
По две жизни, верно, жили б!

* * *

Всю ночь лил дождь
И снова – тишь;
Следы калош,
Потоки с крыш.
Сосна горит
И небосвод, -
Кто говорит,
Что не живёт?!
Мотора посвист
Из-за туч,
Гул поезда
Далёк, дремуч.
И мы – две точки
Средь земли,
Не знаем точно,
Как пришли.
На чей слепой
Упрямый зов?!
С судьбой свободных
Иль рабов?!

КОМАРОВСКОЕ КЛАДБИЩЕ


Комаровское кладбище. Сосны и ели.
Слева спят христиане, а справа – евреи.
Там – кухарки, бойцы, деревенская челядь.
Тут – поэты, учёные и книгочеи.

Желобок государственной вьётся границей,
В нём для тех и для этих найдётся водицы.
Облетает листва на гранитные плиты
К тем, кто памятен, и к безнадёжно забытым.

К тем, что слева, приходит народец попроще,
Там колотят, копают отцу или тёще;
К тем, что справа, приходят коллеги по духу,
Там стоят, там молчат, там не знают друг друга.

Век живут, век соседствуют эти державы;
Голоса поездов, скрип калиточки ржавой,
Звуки пышных процессий над ними витают.
Книгочеи и прачки травой прорастают.

* * *

Как это всё запечатлеть, - гуашью, маслом?!
На небе туча залегла и синь погасла,
Закапал дождичек косой несмело, дробно,
Лавиной хлынул провисной белесой ровной,
Бренчал раскатистой волной по гулкой крыше,
И вдруг ослаб, обвис слезой, до капли вышел.
Засеребрилась сквозь листву на небе просинь,
Прогрохотал сердито гром над далью просек;
Калитка хлопнула. Вы шли. С вас лились струи.
Потом из кружек пили чай, - одну, вторую;
И погрохатывала даль, - сверкала, гасла,
Шипело на сковороде с грибами масло,
И в бочку рушилась вода потоком с крыши.
Гнал август в небе облака всё дальше, выше…

* * *

Надолго из дома боюсь уходить:
Куда-нибудь в пекло могу угодить,
Начнётся разборка и круговорот, -
Часы неизбежно умчатся вперёд.

А в доме и газ перекрыты, и свет;
Родные позвонят, - ни звука в ответ,
Ключами откроют, войдут, - темнота:
Нет тёплой воды, ледяная плита,

Надрывно в прихожей звонит телефон, -
То Жмеринка рвётся к нам, то Вашингтон…
Но нет ни души. Только зуммер гудит.
Безмолвно будильник на трубку глядит.

Глядят фотографии, как образа,
Родителей умерших наших глаза,
Глядят в пустоту и никак не поймут,
Когда к ним заблудшие дети придут.

И платья, и книги мои, и цветы,
И бабушкин зонтик, и лисьи хвосты,
И фото, и детских рисунков мазня, -
Всё окаменеет навек без меня.

Как в сказке о спящей царевне, - весь мир
Прервёт свой безудержный жизненный пир,-
Вода отвердеет в объятьях огня,
Все звуки умрут в ожиданье меня.

Затем, что я разум вселенной своей,
И ей ровно столько отпущено дней,
Покуда мой мозг не устанет кричать,
Пока мой язык не заставят молчать.


* * *

Плещет у ног Эгейское море.
Летняя ночь.
Звёзды горят в чёрном просторе, -
Встань и пророчь!

Воздух облит солью и йодом,
Пряностью трав.
Жар отдаёт небу природа,
Время поправ.

Кто-то шуршит галькой и шепчет
Там в тишине.
- Ну-ка сожми руку мне крепче,
- Где же ты, где?

Что с нами было, что с нами будет, -
В этом ли суть?
Лоб положи, жаркий от буден,
Ты мне на грудь.

Веки прикрой: только слепые
Слышат втройне, -
Космос живёт, шлёт позывные
Ясные мне.

Музыка дальняя, гул самолётов,
Звоны цикад…
Моря Эгейского темные воды
Бьют у виска.


* * *


Ворон шагает по луже,
Словно монарх по паркету,
Чёрные перья надеты
До голенищ и заужен
Спереди фрак. Он вращает
Круглым, как ягода, глазом,
Всё про себя примечает…
Пристально глянешь, - и разом
Всех привилегий лишишься,
Если не вовсе в опалу
Вдруг угодишь, то боишься
Выдохнуть, шаг сделать малый…-
- Чёрт! Это что-то да значит:
В арке у мусорных баков
Профиль горбатится, мрачен, -
Уж не король ли Иаков?!