Надежда Далецкая. По ком звонит…

«Каждый слышит, как он дышит.

Как он дышит, так и пишет,

не стараясь угодить...»

Б. Окуджава

 

«…а потому не спрашивай
никогда, по ком звонит Колокол…»

Джон Донн

 

Дождь ворчит, задушевно шарманит комар.

Паучок нить жуёт над картиной.

Свет включу: комара заглушает звонарь,

храп выводит в соседней квартире.

 

Вот, казалось бы, где я нашла звонаря

в век ночных дискотек семибалльных?

Мне, считай, повезло: нипочём он не зря

не кричит, не поёт, не скандалит.

 

В казахстанской степи лет полсотни уже

Богу в бок запускают ракеты.

А у нас есть звонарь, на крутом вираже

колокольно храпящий, фальцетно.

 

Днём он тих и пригож,  не встречается мне.

Ближе  к небу спешит,  помоляся.

Иногда взгляд  его сверлит дырку в спине

мне укором: Эй, ближний, покайся!

 

Стен дрожит гипсолит, в горке горько хрусталь

вторит партией самой высокой.

Под окном под фонарь, от куста до куста,

тень от тени шарахнется в окна.

 

И вот так я живу от звонка до звонка,

и не дай бог проснуться мне снова!

Над  крутой высотой гордо реет плакат

«миру – мир, звонарю – звонарёво».

 

Солнце морщит чело, покидая зенит.

Вновь бессонница –  хлебом и солью.

Сдох комар. Наш звонарь всё звонит, и звонит.

И по ком он звонит, сердобольный?

 

В паутинном носке, в комариной тоске,

в колокольности храпа за стенкой

я мечтаю на остров попасть, и ни с кем

не делить эту ночь, жизнь мою в кулаке,

где комар мой шарманил и тренькал.

 

АНТОНОВСКИЕ ЯБЛОКИ

 

Мне – двадцать с небольшим. Казань. Мороз под тридцать.

Витрины натюрморт:  антоновка в снегу.

Так  хочется навек счастливой притвориться!

Я так!.. почти смогла,

Смогла!..почти смогу.

 

Дыхание в плену. Ни дать…мороза иго.

Обмороженье губ. На Волге – вечный лёд.

Прозрачный холод слов. На полке – Бунин. Книга!

Язычества огонь!

Язычества полёт.

 

Смешались  все: в Казани в книжном магазине

на улице, что в честь безбожного божка,

юнец тайком сопит:  Алла..!   И  томик синий

любовно жмёт к груди:

Ах, Блок! Что за строка!

 

А  у меня огнём горят, пылают щёки:

мороз или фантазий рой тому виной?

Под тёмный  хлад аллей бегу – ещё, ещё! И…

и не пойму, кто я…

И он…и граф? Со мной?....

 

Смешалось всё: Казань. Языческая Мекка.

В предчувствии любви возведены мосты.

Слова хрустят, как снег: ночь, улица, аптека.

Нет!! Осень. Яблок хруст антоновских.

И века…и дольше века день,

И дальше дня – мечты.

 

НЕ ТВЕРДИ МНЕ

 

Расколола небо молния:

шар – на пару полушариев.

Не тверди мне, милый, мол не я.

Знаю, знаю! Ночь обшарила

и в сердцах не обнаружила

целое в ополовиненных,

осерчала и обрушила

ливня хлещущие линии.

Он пошёл гулять по улицам:

в ход – походкою расхристанной.

Молод, холост, тучей хмурится,

зыркнет молнией неистово!

Холодит взашей, за шиворот:

«Прогоню вас – нет вам общего!

Поворотом –  живо от  ворот:

кончено и заколочено!»

Так шипит, гремит, ругается,

И грозит, и крышей лязгает.

 

Это я вчера намаялась:
сон мой брызгами да дрязгами.

А усталость ливнем щерится:

громоздит мне в ухо злобное:

Не надеется, не верится,

мол, любовь – на место лобное!

Мол, рази разлука молнией,

мол, смывай следы в обнимочку,

ливень! Мелет, мелет: мол не я

и не ты – две половиночки.

 

Ах, усталость, дура старая!

Рассмешила, распотешила.

Я – не смирная,  не парная,

Не послушная, не здешняя.

Я как выберу, так выберу:

всяк по мне, без возражения.

Ну, а в жёны иль по выбору:

в лихо мужу, в горе женино –

мне решать! И впредь не сказывай,

кто казнится, кто помилует.

Ливень смолкнет, небо разом я

обхвачу руками-крыльями.

И пускай ударит  молния:

сны мне вещие, все в трещинах.

Не тверди мне, милый, мол не я.

Знаю!

 Не тебе завещана!

 

ПОЕДУ НА ПОКРОВ В ПОКРОВ

 

Поеду на Покров в Покров,

в провинциальную глубинку –

ведь до неё рукой подать.

Вдруг там найду я Хлеб и Кров?

Искать искомых не в новинку:

не вдовье, вдоволь  благодать!

 

Опять же отмолить беду

на землях Пустыни отрадней,

чем в толкотище городской.

Вдруг там не чахнет русский дух,

не блеет в участи бараньей:

в  загон, на стрижку, на убой?

 

В пустыне только миражи,

песок, колючки, змеи, страх –

я как-то побывала там.

А в Пустыни?  Скажи, как жить,

не полыхая на кострах

обиды зависти, стыда?

 

Для почвы под ногой  стерня

нужна, да вот сорняк пророс.

Не узнаю родную речь.

То мат, то хват – всё помолясь.

В сопровождении угроз

гортанных, близких, как картечь.

 

По золотому, по кольцу

плывут  машины дорогие

по курсу рыбки золотой.

А за кольцом всё не к лицу:

обочин шлях, поля нагие,

и предков, и врагов могилы

сравнявшиеся в пласт с землёй.

 

Поеду на Покров в Покров

по окольцованной России

златых мошон и куполов.

Переступив через порог,

я  Богоматерь попросила б

всех: алчных накормить и сирых.

Но у меня ни прав, ни слов….

 

Поеду на Покров в Покров.

 

ACH, ALLES IST HIN!

 

Сбылось! Никогда со времён потопа

хлопот таких  (знаю!) никто не лопал:

как малым взять?…да кармана худоба…

Но громко гремит настроения топот:

Пустите же Дуньку скорее в Европу!

 

Разбег,  после Праги галопом – и в Вену!

Ведёт нас (везёт же нам!) чешская Лена.

Но если уж быть до конца откровенной –

былым землякам по завышенным ценам

себя преподносит, как прима на сценах.

 

С прискоком бежим, на прицеле снимая.

У «Стефана» сцена восторга немая.

Вот площадь без края, вот Моцарт играет,

лошадки гарцуют, туристы лягают,

в толпе Августин промелькнул, улыбаясь.

 

В кафе гладкошёрстные Sitz-австриячки

и наши мадамки, вспотевшие клячки,

над чашкой склонились с восторгом ребячьим:

Ach, Jesus Maria, никак не иначе,

так вкусно, сейчас от блаженства заплачу!

 

Я тоже гуляю по улицам Вены,

в отрыве: степенно и самозабвенно.

Уйдя прямиком в положение крена

от массовых знаний и массовой пены:

в толпе редька гида не выигрышней хрена.

 

Десерт – на Мариа на хильфер на штрассе.

Здесь каждый второй – это наши, из Раши.

Заплыв на покупки – размашисто, брассом!

За массой товаров – растратчиков массы:

успеть бы за чёсом да помня за часом…

 

А мне столько лет, что печалит  в сумме:

уж год, как Иосиф Бродский  умер.

А я лихорадочно в венском ЦУМе:

(сам Фрейд до такого бы не додумал!)

дешевле, побольше бы да поярче?

 

Но время… И вечер  за днем неуклонен.

Дворцы, и музеи, и площади тонут

в закатных лучах. За разъездом за конным

мелькнёт позолотой «чумная» колонна,

и камни брусчатки откликнутся звоном.

 

Потом, через дней и недель километры,

вдруг Вена почудится в мареве лета:

имперских дворцов и садов эполеты,

венчание Франца и Элизабеты,

проезды, проулки,  просветы, кареты…

 

Мычанье органа: звук низкий и чёткий.

Глазастые кирхи – святые бочонки.

Прохлада музеев. Дунайские чётки.

На каменный трон взгромоздилась с почётом

Мария-Терезия. Кто-то ещё там…

 

Как много картинок, как времени мало

досталось мне в Вене, мне в Вене досталось…

Вот будь бы я Клара, кларнет бы украла,

но только из Карлов не выбрала Карла…

 

Имперского плена пленительность Вены!

 

Лишь флейты смешок, странной песенки  жало:

«Ach, Alles ist hin!»*

Всё прошло, всё пропало,

что было со мной.

 

И чего не бывало….

 

*«Ach, Alles ist hin!» - (нем.) Ах, всё прошло (пропало)

(строчка из стародавней  австрийской песенки «Ах, мой милый Августин»

 

TUMELTSHAM

 

Сестре,

 Natalje Moser посвящаю

 

По утрам у лица золотая пыльца:

солнце брызжет на стены, в постель мне.

Долго будет мне сниться село Тумальцам,

на окне орхидеи цветенье.

 

За окном луч дороги, квадраты полей:

аккурат в аккурате в квадрате.

Звоны с кирхи. На яблоке – дремлющий шмель,

нажужжался, все  силы истратил.

 

Травы стрижены по-парикмахерски – грех

наступить, что сродни оступиться.

Детский говор и смех, на пригорке орех

плодовитый: не зря, заграница!

 

Серый длинный сарай – серых мыслей стена.

Аккуратный погост – всё под боком.

Как мне нравится здесь! Тишина, тишина…

Как легко мне здесь, как одиноко!

 

И еда, и питьё, и житьё, и бытьё:

всё красивое, только чужое.

Только синее низкое небо моё,

только облако голубем Ноя.

 

И лугов опояс, и дороги шлея…
И вспорхнувшей с куста птичьей стае

я – чужая! Но всё-таки, может, своя?

Может, Богу своя? Я не знаю…

 

Как мне знать, им понять меня иль не понять?

Молча смотрят мне вслед, провожая.

На пригорке – родня, под горой – полынья.

Что мне спать, что проснуться мешает?

 

Золотой  Тумальцам, рыжий кот у крыльца.

Вправо, влево и прямо  дороги.

 

Вновь орехи звенят, вновь на кирхе звонят:

Песнь о ближнем. О доме. О  Боге.

 

КАНУН

 

Навечерие Рождества.

Снега вдоволь и солнца вдоволь!

На деревьях одежды вдовьи:

бело-траурная листва.

 

В полуночие  опрометь

дни помчатся неумолимо,

выполняя завет голимый)*:

от рождения счёт  на смерть,

 

На порядок, где миг веков

утонул во вселенской лени.

Но сегодня с утра сочельник:

братец святочных пирогов

 

на двенадцать весёлых дней,

вечеров языческих, курных

в ворожбе и гаданьях бурных:

чем бессмысленней – тем модней.

 

А чудесней всего  естество!

Дети в санках со смехом мчатся…

Как сойдутся стрелки в двенадцать

вновь… и вновь…и вновь!

Рождество.

 

*голимый – чистый, неизменный

 

ЗАМЕРЕВ, ПОЛЮБИВ

 

Ускоренье времён –

укоризной судьбе.

Ничего не успеть! И не надо.

Тот – разлукой пленён. Этот – верен себе.

А в итоге: ни рая, ни ада.

 

То ли дело вчера.

На бумаге письмо:

запах смол, шорох листьев зелёных.

От утра до утра

слух листать на измор:

не спеша пересчитывать радость

 

от лопочущих букв,

от неровностей строк,

от земного поклона бумаге.

В землю просится плуг,

всход появится в срок:

Откровение, чудо! Без магий.

 

Замесить – как зачать!

Комом  первый, но блин:

чувство, слово, отрада, тревога.

До родного плеча

через скопища спин –

сто дорог пересечь по дороге.

 

Так куда тороплюсь?

Замерев, полюбив,

и ладони на лбу ощущала.

Крест оконный – на плюс

заоконных глубин!

Будто люльку рукою качала.