Наталья Драгунская. А вы бывали когда-нибудь в Андорре?

        Из цикла рассказов «Длинный свиток воспоминаний»

                                               

- Так что вы делали во Франции все это время? – спросил Джим, неторопливо намазывая манговый соус «чатни», такой острый, что от него горели корни волос на голове,  на кусок ветчины.

- Наслаждались жизнью в Сэнт-Эмилионе. Это такой маленький городочек на юге Франции, столица виноделия, мы там все объездили, правда, один день потеряли зря: поехали в Андорру, а там, кроме уродливых блочных зданий, внедренных испанским риэлстейтом, ничего и нет, - ответил Майкл, отпивая из стакана красное вино. - Черт меня попутал, хотелось посмотреть на красоты, все-таки Пиренеи, баски...

Они сидели у Джима в доме, в часе езды от Лондона (это была вторая часть их запланированного путешествия), и обедали.

-А ты бывал в Андорре? – продолжал Майкл, обращаясь к Джиму.

Тот, не спеша, откусил от сэндвича, с удовольствием проглотил, они ждали, и только тогда ответил:

- Бывал ли я в Андорре? Много раз, у меня там был дом, - он как-то криво усмехнулся, - кстати, Андорра разрушила мой брак.

- Ну, наверное, не только Андорра виновата, - подала голос жена Майкла, - были и другие причины.

- Конечно, были, но именно Андорра стала конечной точкой. Тогда, двадцать лет назад, мы, как всегда, приехали туда встретить рождество и новый год и заодно покататься на лыжах. Ширли, ты ведь ее не знала, да? – обратился он к жене Майкла, -  была не в лучшем своем настроении...

- А что, она бывала иногда в хорошем настроении? – спросил Майкл, который знал Джима так долго, что мог позволить себе задать подобный вопрос.

- Ну не то что бы в хорошем, но в терпимом, но в то наше последнее рождество все превратилось в кошмар

- За те годы, что я вас знал, у меня создалось впечатление, что ваша жизнь всегда была кошмаром, - опять встрял Майкл. – Я помню, как на вечеринке у вас дома, где был твой начальник и все наши коллеги, она напилась и начала вслух обливать тебя грязью, дескать, и тряпка ты, и неамбициозный, мы все не знали куда деваться, я тогда еще подумал, интересно, сколько ты еще будешь терпеть и…

- Трудно принять решение, когда у тебя трое детей, - не дал ему развить эту тему Джим, - и ты прожил с матерью этих детей почти пятнадцать лет. В тот наш приезд началось с того, что она не захотела поехать со мной встречать рождество с нашими друзьями, которые жили в часе езды от нас, хотя мы договорились заранее, и тогда я сказал, что я поеду один и возьму с собой детей. Мальчишек она давать мне не хотела, в конце концов, двух старших я отвоевал, а младшего не смог, она оставила его себе, он, бедный, плакал целый день, так ему хотелось с нами поехать. Честно говоря, я очень расстроился из-за всего этого, но что было делать: не с горы же кидаться.

Жена Майкла посмотрела на него: у него и сейчас был очень расстроенный вид  (это через двадцать-то лет!), он даже про сэндвич забыл.  И зачем только они набрели на разговор об Андорре!

- Ну вот, - продолжал Джим, - я поехал, а она осталась. Конечно, рождество мне уже было не в рождество, но детям я этого не показывал, старался их развлекать, как мог: днем катались на лыжах, а вечером ужинали с моими друзьями, у них тоже было двое детей, мальчик и девочка, такого же возраста, как и мои, двенадцать и четырнадцать, они хорошо ладили друг с другом.

Он вспомнил про свой сэндвич и откусил, но как-то безразлично.

- Ты какое будешь, белое или красное, - воспользовавшись паузой, спросил его Майкл, указывая на бутылки с вином.

- Пожалуй, белое, сегодня жарко.

- А мне красного, - сказала жена Майкла, поднимая стакан, - я ему верна.

Вино приятно забулькало. Она положила в рот кусок рокфора, отломила кусок багета и запила французским вином. Господи, как вкусно!

- Все-таки французы великая нация – сказала она, пытаясь переменить тему (ей было жалко Джима, уж очень он переживал!), - даже если бы они и не создали ничего в искусстве, и, вообще ничего бы не создали, а только хлеб, сыр и вино, они все равно были бы великой нацией

- Так что там было с Андоррой, - не поддержал жену нечуткий Майкл, - насколько я помню, это был не конец.

- Не конец, - согласился Джим, - но начало конца. Мы вернулись через три дня, нас встретил просто-таки арктический холод, под которым бурлил кипяток раздражения. Меня изгнали из спальни, мне было постелено на диване в гостиной, я не возражал, страсти между нами давно уже не было, просто привычка спать в одной кровати.

Жена Майкла на секунду почувствовала болевой укол: у них даже этой привычки не образовалось, а ей так этого когда-то хотелось! А Джим продолжал, воспоминания его захватили:

- Мы привезли подарки от наших друзей, которые они приготовили нам на рождество, всякие милые мелочи. Ей они подарили косметичку с какими-то кремами, я тоже со своей стороны купил ей свитер, красный с белыми кисточками - до сих пор помню эти кисточки - но прощения не вымолил: взгляды, которые она на меня бросала, были как ожог.

Жене Майкла вдруг захотелось, чтобы Джим замолчал, замолчал совсем, перестал вспоминать подробности, хорошо знакомые ей по ее собственной жизни, когда она в момент могла покрыться аллергической сыпью только от мужниного перекошенного гневом лица. Она низко опустила голову, делая вид, что рассматривает этикетку с названием понравившегося ей сыра, ей не хотелось, чтобы они увидели ее несчастное лицо.

- Почему ты не ешь киш, для тебя же купил, - услышала она голос мужа, которому в тот момент хотелось быть заботливым, - не нравится?

- Нет, почему же, очень вкусный, - она, наконец, совладала со своим лицом, посмотрела беззаботно, - просто я наелась. Хочешь попробовать, а ты Джим? – она пододвинула тарелку поближе к ним.

Майкл отрезал себе кусок, а остаток передал Джиму, тот нацепил на вилку поджаристую корочку, медленно положил в рот, запил вином.

- Ну, и что там было дальше, если тебе не надоело рассказывать, - не мог успокоиться Майкл.

- Ну, если вам не надоело слушать... Потом был Новый год, мы его встретили тихо, по-семейному, отдали дань проформе: выпили шампанского и сразу после двенадцати пошли спать под разрывы хлопушек и аккомпанемент музыки из клуба, он был недалеко от нашего дома. А на следующий день Ширли покусала бешеная собака. Вообще, так и не установили, бешеная она была или нет, собака сразу куда-то подевалась, но врач настоял, чтобы Ширли прошла курс уколов от бешенства, целых сорок штук. 

- Еще не известно, кому надо было делать уколы, ей или бедной собаке, - захохотал Майкл. – Небось обвинила во всем тебя, как и моя, когда ей плохо.

Плохо жене Майкла было только тогда, когда он был к ней плох, вот как сейчас, когда он, походя, по привычке обидел ее, и у нее все внутри сжалось от несправедливости, но показывать этого было нельзя, поэтому она сказала небрежно:

- Ну, конечно, даже когда идет дождь, это моя вина, - и улыбнулась Джиму, на Майкла она смотреть не могла. Джим улыбнулся ей в ответ и продолжал, остановиться он уже не мог:

- Ненавидела она меня страшно: ведь это я заставил ее пойти с нами гулять, она не хотела, и на прогулке-то все и случилось, как будто я подговорил кого-то спустить на нее эту собаку. Ужас! Она кричит, дети плачут, собака рычит, я пытаюсь ее отогнать; она ее не очень и покусала, так тяпнула немного и убежала. Жалко мне было Ширли очень (она сильно напугалась!), но потом, когда от испуга оправилась и, как всегда, набросилась на меня; тут уж мою жалость, как рукой сняло. Повез я ее к врачу, и когда она услышала о сорока уколах, то стала говорить, что нам надо скоро уезжать и ни о каких сорока уколах не может быть и речи. Нам, правда, надо было через неделю уезжать в Венесуэлу, ты же помнишь, я там работал в то время, - обратился он к Майклу. Майкл кивнул. - Но врач сказал, что уколы надо делать каждый день, пропускать нельзя, это чревато... и так далее. И через неделю я уехал, а она осталась.

Он замолчал. Жена Майкла представила себе крупную рыжеволосую женщину (почему крупную, почему рыжеволосую, ведь она ее никогда не видела?), одиноко сидящую вечером у камина в пустой комнате (дети уже спят) и тоскливо думающую свою думу о том, как она одинока в этой дурацкой Андорре и как ей страшно. Или ничего этого она и не думала, а просто сидела и радовалась тому, что нелюбимый муж, наконец, уехал, и она может побыть без него.

- И вы решили разводиться? – нарушил тишину неугомонный Майкл.

- Не мы, а я. Через несколько дней после приезда я нашел адвоката и начал процесс развода. Когда она приехала, я просто поставил ее перед фактом.

- И она, конечно, согласилась? – спросил Майкл.

- Представь себе, нет. Плакала, просила подождать, но я был непреклонен.

Жену Майкла пробила дрожь: «поставил ее перед фактом», а она-то считала Джима таким мягким; видно, ему действительно стало невмоготу. И еще она подумала о том, что в любых отношениях есть запретная черта, граница, перешагнув которую человек отрезает себе путь назад, что Ширли и сделала двадцать лет. Только для Джима это оказалось спасением, а для нее... И страшась услышать то, что она и предполагала услышать, она все-таки спросила у Джима:

- А где она сейчас, Ширли?

За Джима ответил Майкл:

- Она умерла от сердечного приступа через десять лет после развода, - и добавил, как бы отвечая на безмолвный вопрос своей жены, - не от разбитого сердца, нет, а от алкоголя, пила много, вот сердце и не выдержало.

     За окном зашуршали шины подьехавшей машины, хлопнула входная дверь, в кухню легкой походкой теннисистки вошла жена Джима Вероника.

- Прошу прощения, я опоздала, задержалась с учеником, отрабатывала подачу, а вы давно сидите?

- Не очень, минут двадцать. Присоединяйся! – сказал Джим, легко коснувшись ее плеча, как бы подталкивая ее сесть рядом с ним. Она улыбнулась ему, села и только потом улыбнулась еще раз всем остальным. Жена Майкла  не отрываясь, смотрела на них. Этим двоим было так хорошо нет, даже не то что хорошо, им было так легко вместе, что всем окружающим тоже невольно становилось легче и хотелось набрать побольше воздуха и вздохнуть полной грудью, что жена Майкла тотчас же и сделала, чтобы полностью освободиться от Андорры, придавившей ее своей тяжестью. И еще она подумала, что у каждого в жизни есть своя Андорра, у них, например, в этот раз Андоррой стала Англия, а до этого были другие места, и миновать их невозможно, но можно проехать их без потерь, а можно потерять все – это уж зависит от того, чего ты сам хочешь; ну а пока, пока она до конца не знает, чего она хочет...

-  Налей-ка мне еще красного, - обратилась она к Майклу, - что-то жажда замучила.