Елена Кантор. Исцеление (мантра)

И уходили бестии − сами не свои,
Как будто увольняли их до срока,
Как будто выгоняли их из тёплых мест,
Насиженных ,и мяли им бока до спелой крови…
И жить им оставалось − только поле перейти,
А сколько по пустыне лет…. Не, сорок?
− Сорок сороков…
Да что там время? Был бы истиной побег?
И сколько книг им падало, идущим,
И губ страничный шелест в муках расцветал.
И вот сады из женщин узколобых,
Босых и неприглядных, жаль, голодных,
Отчаявшихся хитроумных кошек,
Блудниц и змей, умей иначе жить,
Чтобы вода водой была, и жажду утолить,
И помощь даровать рукою, сердцем, словом.
Тогда бы танцем стал твой бег и странствием любовь,
А жить по-новому, тоску и страхи – в пепел,
И боль свою, что кровь из комара, чужую − по щекам,
По левой, правой, господи, окститесь…
Идите, милые ,обратно, хватит Вам,
Отказницы, упрямицы, блудницы…
Все в прошлом, стёрто божеской рукой,
Чисты, богаты и красивы лица…
Вернитесь, женщины-богини,
В новой пьесе − ваша жизнь.
Летят по небу птицы, что царицы…
Мажорны нотных половинок крылья,
Четвертей, восьмых…
Вот музыка, которой вы живёте….
Вот музыка, с которой вы парите….
Бог вас простил, живите!

***
Башня падает, башня рушится,
Да, чертовская, не Пизанская.
И слетаются, будто кружатся
Сором чёрным в словесным ужасе
То ли пакости, то ли мерзости,
То ли нечисти, взором хамским
Напоследок осмыслив гадкое…
Что отныне здесь строить − страждущим?
Башня падает, пылью давится,
Всё былое сползает, плавится…
А когда упадёт − куда идти?
И дорога, быть может, гладкая.

***
Безъязыкая, тебя не понимаю,
И даже в глаза твои лукавые смотреть не смею…
Лгала много, теперь лишена речи,
И глаза отводишь, не можешь смириться с этим …
Краснооечивой себя помнишь, хохотуньей,
Когда красива и горда была, дьяволица…
Теперь страх сковал твоё тело,
И танец стал похож на плач дождя…
Остановись, молчаливая, кайся…
Успокой душу свою. В храме поют, а ты слушай.
Не падай ниц предо мной − такой же грешник.
Лодырь я, давно живу без рук…

***
В полях, и на полях − тетрадных, за полями…
Я брал её, «Ты сильная», − я говорил ей,
Что там под полами? Бог весть,
Какие мысли держат под полой…
Она кричала, что её знобило
От мысли, что я был, что это было…
Мне нравилось, когда была юлой,
И вот, она по дому, руки по три
Бросала на несмывшееся «вытри»,
В грязи нет Бога, Бог повсюду есть…
И даже вот сейчас, когда её не стало,
Я достаю заправочное сало,
Я пиво бы достал, но, жаль, от мысли выпить
В глазах такая нежность, жалость, похоть…
Хоть всё не так, хоть сам не свой, и дрожь
Рождает чувство сломанного душа…
Я отпустил её, куда?
Верх дном маячит груша, что
Лампочка и солнце наших дней.
Я говорил ей: «Был бы я смелее,
Теплее», и сейчас я не умею
Желать и дорожить…
А жить, дружить придётся и, быть может,
Я женщину, как лампочку, найду дороже…
И растопчу свой сломанный бюджет…
Как чувство, что размокло и погасло…
Мне снится сон, какой была прекрасной,
И зажигалась быстро − раз, два, три…
Что ж был герой − с подтекстом «I am sorry»,
Теперь меня как лоха в антресоли…
Найдёшь меня, отыщешь… Знаю, нет.
Тебя не стало на полях тетрадных
В шелках атласных . Под полом − бардак,
А я дышу, хотя не хлеб − черствею,
Я без тебя наверно, не сумею,
На раз, два, три, ты веришь? Это так.

***
Ругалась роль с известным режиссёром.
Актёр курил в фойе, молчал....
А роль стреляла мышкою-курсором
в несносного седого палача
своей судьбы. Ну да, убьют..
И что же? Путь потерян?
Актёр останется, а мне?... Зачем меня? Каюк?
Но режиссёр...Он не любил истерик.
Да будет так, как есть.
Как беден фунт такого лиха,
когда одна дыра и ,жаль, неразбериха!
Свирепая горчица ,не житьё.
но как повтор --и роль живая снова.
А он, безумный Казанова,
опять ,как белку в колесе, её..
А пьесе что? А пьеса не сдаётся.
Она уже так долго издаётся.....
И мир почти изжёван. Вы гляссе
подлейте бедному актёру,
который роль, как маску, и гитару
с собою носит. Чушь! Не быть беде.
А зритель жаждет жиру и пожару.
И некто за кулисами в кошмарах.
А за кулисами совсем другая жизнь.
Да что там жизнь?! Опомнись дирижёром,
в какой клоаке этаким стажёром
пройди в фойе. И вот двояка роль:
так можно быть на сцене и в партере,
где каждый ищет шанс, по крайней мере,
а режиссёр листает свой блокнот,
листает свой блокнот писатель;
и зритель-обыватель ,похоже, не имеет нот.
И весь концерт ,пожалуйста, от бога.
Ай, не хулите вашу недотрогу-
жизнь: она вольна, доколь
дана любая ,боже правый, роль.


***
Мы не живём, мы жалуемся жизни…
А с ней, и не повздорить, и не спеть
О том, какая же она капризная
Отроковица-жизнь, дурная спесь
В её тенётах,
В движеньях и манере быть…
А так и хочется её застать в полёте,
В круженье на коньках. Девица под девизом «Жить!»
Такая стать не женщины − ребёнка…
Что знать о ней, коль седы и стары.
Бежит и прячется игра-головоломка,
А мы уже устали от игры…
Она шустрее нас, она смышлёней,
Она дерзка, а мы − её отцы,
То шлёпнемся пред павой на колени,
То просим пощадить. Мы плачем, мы слепцы,
Она смела, она глядит в три ока,
По берегу идём, глубинные уроки
Даёт, Нырнёт,
И как она красива − отроковица «Жизнь»,
Как отраженье − губы, шея, щёки,
Протянет тебе руки, руки-реки, на, − держись!

***
Не грозы, а росы…
Слеза на реснице, и гром в голове…
Жаркие краски еще не подсохли…
Воздух влажен и свеж и лёгкая сырость в молве,
В речах − не царские грозы, а детские росы…
О чем говорить, вспоминать было б что,
Не рисунок еще, просто вытекли краски…
И боль − в синеве, будто небо поможет.
И ягоды, яркие ягоды в светло-зеленой траве…
Так жить начинаем сначала, по-детски, не нужно огласки.
И кожа еще не имеет ушибов, обиды,
Дай бог, без обид… Дай бог, без истерик,
Достаточно ровных улыбок. И речка, и берег…
Да полно, весь мир рисовать… И снов еще нет, и некому верить.
Молитва потом, а пока еще детская жажда воды…
Не грозы, а росы…
Дай Бог не дожить до потери…
А кончится жажда и высохнут слёзы, иди…
И новые силы ворвутся в закрытые двери.
И новая жизнь, как отдушина, ветер, прибой,
Румянец на бледной, на высохшей коже…
И ты станешь счастлива, ты позовёшь за собой…
И светел твой ветер, и лёгок твой новый прохожий…
Похоже их много, гурьбой
И гаммой нежнейших оттенков, сорвутся и хлынут к тебе…
Одна − не одна, тебя уже много…
Дорога свежа и просторна, терновый цветник
По обочинам и в синеве…
О господи, не исчезай, не уходи далеко, ради Бога…

***
Не надо мне столько ни сласти, ни злости,
Вне всякой заботы я стала забытой,
А только хотела пожить к тебе, в гости,
Ты, впрочем, не ценишь скворечник разбитый…
Я тоже смотреть не могу в эту дырку,
Держись, коли сломит от ветра дощечки.
Я словно жила, нет, играла в придирки.
Да что нам ворчать, подбирая словечки…
Какие скворцы, так мы − два попугая…
Сидим в зоосаде, друг дружку ругая.
Над нами смеются, а мы… Мы злословим…
«Всё было вокруг голубым и зелёным…»
С одним лишь условием, я полагаю…
В забытом скворечнике − два попугая.

***
Он сам не свой, он будет-будет-будет,
Руками вопрошай, он станет танцевать,
На кафельном полу или посуде,
Он будет вызывать
Движеньем кротким хрупкое начало…
А ты уже застыла, сердцу полегчало,
И ты уже влюбилась в естество
Ребёнка-старика-игрушки-чародея,
Какие в нём мытарства лицедея?
Какое счастье танца и родство
С насмешницей-юдолью, плачем и аскезой!
И глубоки рассказ и мастерство
В полёте небо целовать, очами его резать,
Тебе лишь созерцать, не более того…

***
Ты должна научиться выдерживать сквозняки,
Что там − хлюпать от каждого дуновенья.
Просто в мыслях взрослеют твои сорняки,
Ты их полоть не умеешь, с остервененьем
Вряд ли готовишь газон. Мысли не рожь, так маки...
Страхи − не злаки, не маки, а − сорняки…
Ты ищешь блох у каждой домашней собаки;
А покусают − и не найдёшь ни одной блохи.
Что нам за мысли браться со сквозняками в каждой?
Цельную − поищи, зачем искать − не резон.
Просто сидишь на стуле, клеишь кораблик бумажный...
Лучше идти вдоль сквера, не страшно: один газон.



***
Как зол этот час
В эти двадцать четыре часа,
Как долог он, жалок, горяч и бездарен…
Мы ждём этот день, а время идёт против нас,
Во имя каких-то минутных и жёстких аварий,
Аварий с душой, с нашей жизнью, как много извне…
Момент не подыскан, но случай еще не потерян.
Разыскивать час целый день, это ж − эксперимент…
И лить дифирамбы годами во имя минутных истерик.
А время течет, истекает, бежит под уклон…
Но где-то отсрочка, песок на стекле задержался.
Мы слышим секунды иные. О, Боже! Как будто бы Он
Шагал с нами в ногу, в пружинное кресло сажал нас…
И мы оставались смотреть, Он идёт впереди…
Идёт и зовёт, мы с кресла подняться не можем…
− О, Господи, слышишь, ты сжалься, меня подожди…
Опять − шаг один с тобой вместе. Во здравие, Боже.

***
Я так устала, и зачем мне впрочем
По воздуху метлой − и днём, и ночью,
Всех звёзд не извести, но пыли, сколько пыли…
Мне кажется, они другими были −
Не звёздами − кометами, летели и горели…
А нынче млечный путь из этих менестрелей.

***
Меня уже, наверно, не найти
У той судьбы, которая в пути,
И как она жарка, своеобразна,
И каждый шаг, что яд, игра в соблазны.

И каждый мой Олимп: и свет, и тьма…
Ничто нам не даётся задарма…
И новый поцелуй, и старый злотый…
А ты живи, трудись, ну, что ты, кто ты?...

Куда нам слёзы лить, не сыщешь и ведра,
Колодец пуст и страшен душ забвенья,
А ты к утру становишься мудра,

Играя в жизнь, одно стихотворенье
Поёт и не утихнет до утра…
На что нам жизнь, она игры творенье.

***
Меня уже, наверно, не найти,
И кто укажет путь, куда идти,
А!.. Заблудилась, пагубная кошка,
В сметане утонула я, немножко

Сего, святого, чтобы век мяучить,
Но вот и когти, и пошла ползучей…
Страшнее страха только западня.
О, Господи, от сей избавь меня,

От этой гадкой хитрой кутерьмы.
Я и сейчас слепа от неуменья…
Когда ж мой мир смурлыкает на «мы»?...

И что за путь, одни хитросплетенья,
А молока так густо, как Фомы,
Неверующего в наше поколенье.