Авраам Мапу. Сионская любовь

Пересуд

 

     Вечером накануне пожара Азрикам принимал гостей в винодельне Карми – совещался с Хэфером и Букьей. “Будь уверен, Азрикам, - говорили гости, - вот-вот языки пламени остановят длинный язык Матана, и тот замолкнет навеки, и забудешь страх. И жена его, и дети его, и домочадцые его – все сгорят, и некому будет рот открыть, и слово вымолвить. А сейчас поторопись-ка домой, да вызволи Ахана из ямы, в которую посадил его. Любой ценой примирись с ним, покуда не прозрели старейшины у ворот и не переломили судьбу твою.”

     Послушный Азрикам поспешил домой и освободил пленника. И чтоб усмирить гнев и ненависть Ахана, одарил его полем и виноградником. Говорил с ним ласково, и вполне помирились хозяин и домоуправитель. Порой мир лучше победы, а порой ведет к худшей войне.

     Старейшины вновь разобрали старую историю, что приключилась с домом Иорама и его семьей. Вновь призвали к ответу Хэфера, Букью, Ахана и Хэлу. И те слово в слово повторили то, что говорили много лет назад, ни на волос не отступили. И судьи сказали: “Все ясно нам. Матан и Наама задумали злодейство, чтобы отомстить ненавистной им Хагит.” Постановили судьи вернуть Азрикаму имущество его отца Иорама, которое прятал у себя Матан. А имя Матана повелели сделать проклятием. И если кто проклинает кого, то пусть говорит: “Да постигнет тебя участь Матана!”

 

 

Глава 12

 

 

 

Мать

 

 

     Есть дело – кончай с ним поскорей, и добавишь радости к заботам. Завершив труды в Иерусалиме, Ситри стал приготовляться к возвращению на гору Кармель. В день отправления пригласил к себе Амнона.

     - Я рад, дорогой Амнон, видеть тебя в доме Иядидьи. Славными делами ты вполне заслужил такую честь, - начал Ситри.

     - Ах, Ситри, что делать с честью человеку без рода и племени!? Да и имени, в сущности, у меня нет.

     - Умом и дарованиями создашь себе имя. На днях навестит тебя брат мой Авишай, и узнаешь такое, чего нет важней, - сказал на прощание Ситри.

     Из летнего дома на Масличной горе Амнон вернулся в свою верхнюю комнату, освободившуюся с отъездом Ситри. С Амноном поселился верный слуга его Пура, которому чрезвычайно хотелось стащить у хозяина кольцо, но не мог дерзнуть, ибо оно крепко сидело на руке Амнона. О Махе скажем, что не получила пока наставления от Зимри, какие слова передать Тамар.

     Как и обещал Ситри, к Амнону явился старик Авишай. Ночью раздался стук в дверь.

     - Кому я понадобился в такой час? – спросил Амнон спросонья.

     - Открой мне, Амнон, - раздался за дверью голос Авишая.

     - Проходи, мой господин, - сказал Амнон, впуская ночного гостя в комнату и зажигая свечу.

     - Одевайся Амнон, и пойдем.

     Встревоженный Амнон умылся и оделся наспех, и оба окунулись в темноту ночных улиц Иерусалима и молча шли, пока ни добрались до городских ворот Долины.

     - Я знаю, Амнон, острым жалом колет твое сердце мысль о безродности, - нарушил молчание Авишай.

     - Да, господин, горько не знать ни родных ни родины.

     - Поклянись, что не слетит с твоих уст ни единое слово о том, что увидишь и услышишь сейчас.

     - Богом клянусь хранить тайну! О, если бы судьба благоволила мне! Найду свои корни – найду весь мир!

     Авишай подвел Амнона к бедной хижине. Дверь открыта. Амнон увидел грубый стол, за ним сидит славная на вид женщина. Глаза ее красны от слез. Справа от нее – девица редкой красоты. На столе - медная лампа, освещает лица сидящих. При виде вошедших, женщина и девица встали. Амнон во все глаза смотрит на обитательниц убогого жилища и переводит взгляд на Авишая, ожидая объяснения.  

     - Амнон, - дрожащим от волнения голосом проговорил Авишай, - поцелуй руки матери, ибо женщина перед тобой – родительница твоя, и полюби сетру, с которой вы близнецы, родившиеся в одночасье.

     Юноша потрясен, и сердце отказывается верить. Женщина заплакала в голос, обняла сына, расцеловала.

     - Дитя мое, как много мук и страданий выпало мне! В день, что я отняла тебя от груди, судьба отняла у меня сына. Терпение в сердце матери неисчерпаемо, как вода в бездонном колодце. Я вынесла все.

     - О, брат, кость и плоть моя! Не видала тебя никогда, лишь слыхала от матушки, мечтала и звала, - вторит девица.

     Видя, что родичи единокровные признали друг друга, Авишай незаметно удалился.

     - Отчего молчишь, сын? – вопрошает женщина, и вновь прижимает к груди Амнона.

     А тот по-прежнему нем, и лишь с нежностью обнимает попеременно то мать, то сестру, и глаза его полны слез.

     - Молви же слово, сын, мне сладок будет твой голос.

     - Возлюбленная матушка! Сколько долгих лет тоски миновало! – зоговорил, наконец, Амнон. – Вот, свиделись, и минутами объятий выплеснулись годы терзаний. Материнское горе сдавило сыновнее сердце и сковало язык. Сестра, нельзя описать красу твою! Но почему вы так бедны и столь мал и пуст ваш дом? И какая злая сила разлучила мать и дитя? До сих пор не знаю имен ваших, и кто мой отец не сказали мне. Силы моей довольно, чтобы вызволить из нищеты мать и сестру. Я прежде отверг Иядидьи дар, что он приготовил для меня за спасение дочери своей Тамар, а нынче приму его и передам вам, и конец бедности!

     - Об одном прошу тебя, сын: не выпытывай то, что пока утаила. Придет час, и узнаешь, кто ты и чей ты. Открою только, что отец твой из лучших сынов Иудеи, и нет его в живых. Умер герой, и алчные стервятники возжелали завладеть его достоянием. Кабы я не спаслась бегством, и вас младенцев не унесла с собой, надругались бы над нами и продали в рабство разбойники те. Безжалостные, они по сей день грозят новыми бедами, и мы с сетрой твоей прячемся, и Боже храни нас от длинной руки лиходеев. Верю, по справедливости воздастся за зло. Когда соблаговолит Господь настоящие лица преступников Сиону открыть, тогда и тайна наша откроется. Я вижу, что близок час торжества, и дух Божий витает над нами. Не даром ты, простой пастух, взят от стада в дом важного вельможи и добываешь себе честь и славу. Дом где любят – родной дом.

     При этих словах Амнон вздохнул тяжко и понурил голову.

     - Верно, матушка. Иядидья дал мне кров и защиту, но с ними и душевную муку, ибо слишком высоко взвились мечты пастуха, и, поверь, милее было с овцами!

     - Высоки мечты твои? Откройся матери, сын.

     - Взгляни на кольцо на моей руке: это – знак любви, полученный мной от Тамар. И я люблю ее горячо, и нет надежды!

     Мать и дочь рассмотрели кольцо. Невольно вспомнила девица другое кольцо, что на Кармеле получила в подарок от Теймана. Мать спросила, чьи имена вырезаны на кольце, и Амнон рассказал всю историю от начала до конца.

     - Надейся на Бога, и сердце успокоится, - утешила мать.

     И долго еще, до самого рассвета говорила Наама сыну слова теплые, материнские.

     - Солнце восходит, и вы, дети, как свет зари для матери! – воскликнула Наама, обнимая сына и дочь.

     - Неужели не увижу вас вновь? – вскричал Амнон.

     - В другой раз подошлю к тебе Уца, работника Авишая. С ним передам где и когда вновь увидимся. Смотри же, береги нашу тайну от чужих глаз и ушей.

     Амнон покинул убогую обитель, и в сердце пусто.

     Бдительный Пура заметил странное ночное исчезновение хозяина. Только вышли за дверь Амнон и Авишай, усердный слуга – за ними. Держался поодаль и выследил их до самой хижины. Поторопился обратно домой, опасаясь, что Амнон вернется раньше и, не застав его в верхней комнате, заподозрит неладное.

     Наутро Пура предстал перед Зимри, и выложил, что узнал ночью. “Жаль, что не подглядел в окно хижины и не подслушал разговор. Впредь продолжай следить за хозяином своим и мне доноси”, - распорядился Зимри.   

     

 

 

 

Глава 13

 

 

 

Хэла признает мужнино превосходство

 

 

     - Внимательно слушай меня, Хэла, - важно и торжественно начал Ахан обращенную к жене речь, - Господь сурово наказал Матана за преступления, в которые тот и нас с тобой вовлек. Дух мой сломлен, ужас леденит сердце, и конец наш будет страшен. Жизнь учит прощать и искать прощения. А посему, во искупление греха, нам следует вернуть изгнанников дома Иорама.

     - В своем ли ты уме, Ахан? Забыл, кто в этом доме живет? Тех вернуть – Азрикама изгнать! И это при том, что сын наш подобрел и осыпал нас благодеяниями!

     - Прежде чем возражать, выслушай до конца, женщина! Я задумал и изгнанников вернуть, и этим Азрикама возвысить. Известно тебе, у Наамы есть дочь, писаная красавица. Уверен, лишь увидит ее Азрикам – и страстно возжелает. А я скажу Нааме, что, вот, из ревности и ненависти к Хагит Матан поджег дом ее и дом слуг ее. И увидал поджигатель, что есть свидетель, и это – я. Тогда судья спас из огня моего сына Наваля и говорит: “Пусть Наваль станет Азрикамом!” Признавшись Нааме, попрошу ее отдать замуж за Азрикама красавицу дочь. И станут жить молодые у Азрикама, и Наама с ними. Так вернется дочь Иорама к наследию отца. А люди ничего не заподозрят и скажут, что дочь филистимлянки взял в жены Азрикам, ибо филистимлянкой знают Нааму.

     - Иядидья не позволит такому свершиться! Ведь Азрикаму-то предназначена в жены Тамар!

     - А вот послушай-ка историю. Открыл мне Зимри, что видел кольцо Хананеля на руке у Амнона, пастуха, найденыша Иядидьи. Амнон получил кольцо от Тамар в знак любви, и сам сей молодчик влюблен в девицу по уши. Скажу пастуху по секрету, что Хананель жив. Услыхав такое, юный вздыхатель несомненно отправится в Ашур вернуть Хананеля, чтобы из уст старика люди услышали, что юноша, виденный им во сне, и Амнон – один и тот же человек. И поймут все, что сон-то был вещим. И станет Тамар женой Амнона, а дочь Наамы – женой Азрикама. И искупится наш грех, и вина будет прощена, и силу обретем, и обелим себя в глазах Господа!

     - Опасной дорогой идешь, муженек. Не поскользнуться бы!

     - Кто не боится, тому и выгода. Лучше благослови и пожелай удачи. И все выйдет, как задумано.

     - А не устрашится молодой пастух опасной дороги в Ашур? Вокруг Сиона – всегда враги. Жизни недолго лишиться.

     - И на это у меня готов ответ. Знаком я с торговцем из Цидона ливанского, Дорам его имя. Он говорит, мир царит в Цидоне и в Цуре. Он и другие торговцы безопасно добираются в Сион морем. Продают, покупают, богатеют, обратно плывут и вновь с товаром возвращаются. Амнон отправится с ними, и не постигнет его беда, и найдет Хананеля. Амнон – храбрый юноша, не ведает страха, и любовь его сильна необычайно. Ничего не убоится и непременно поедет с Дорамом.

     - Признаю, умом и хитростью ты меня превосходишь, милый Ахан. Прошу лишь, осторожен будь. Конь о четырех ногах, а порой спотыкается.

     - Я свой ум ни на какое состояние не променяю. Положись на меня, Хэла. Помни, однако, Азрикаму не положено наш замысел знать. Пусть горечь поглубже в душу проникнет: увидит, как пастух приведет Хананеля в Сион, как сердце Тамар к другому повернется, и как она с Амноном соединится. Когда убедимся, что сынок отчаялся вполне, тогда и покажем ему дочь Наамы. Вспыхнет новая страсть, и возьмет в жены красавицу девицу. Чтоб понадежней скрепить союз, открою ему, что жена его – самого Иорама дочь, а он – наш сын. Ведь не век же дитя родное обманывать, правильно, Хэла? Так и возвысим Азрикама!

 

 

 

Встреча и расставание

 

     Зимри велел Пуре разведать, кто обитает в хижине у городских ворот Долины. Быстро дойдя до знакомого места, находчивый Пура изобрел предлог заглянуть вовнутрь. “Где живет Шааф моавитянин?” – наугад спросил он, всматриваясь в женские лица. “Не знаем.” – прозвучал беззатейный ответ. А  Пура подумал: ”Просто все и ясно. Амнон влюблен в молодую красавицу.” Расспросил соседей и узнал, что в хижине живут филистимлянка и ее дочь. С этой добычей Пура поспешил к Зимри.

     - Вот тебе, дружище, тридцать монет серебром, и за всякий новый успех будет ждать тебя награда, - сказал Зимри. – Пойдешь к Тейману и нашепчешь ему в ухо: “Ночью пропал мой хозяин, а я подсмотрел и узнал, где он был. С двумя женщинами проговорил до утра. На кривую тропу вступил Амнон”. К этим словам прибавишь просьбу, чтобы хранил в тайне, что это ты его осведомил, - поучал Зимри. А сам думал: “У корыстного и глаз острее, и слух тоньше, и дело кипит!”

     - В смекалке моей не сомневайся, найду нужные слова, - протараторил Пура и уж было кинулся выполнять новое поручение.

     - Не торопись, Пура, погодим денек-другой, авось еще чего узнаем и вместе все сложим.

     На другой день к Амнону в верхнюю комнату явился Уц с известием: на заре прийти в безлюдное место за городом, где тутовые деревья растут. Пура подслушал разговор и передал Зимри.

     - Вот сейчас поторопись к Тейману и расскажи обо всем, - сказал Зимри.

     Старательный Пура исчез за дверью, а Зимри подумал: ”Для начала замутим чистую дружбу. Пусть Тейман думает, что Амнон лукавый”.

     Амнон пришел к назначенному месту и видит, под тутовыми деревьями его ждут мать и сестра, обе в черных одеждах, и лица закрыты. В сердце Амнона песня, и уж он готовится в путь, ибо накануне узнал из уст Ахана, что жив Хананель и можно вернуть его в Сион с помощью Дорама. И хорошо перед дальней дорогой повидать мать и сестру, ведь радость не терпит одиночества.

     Амнон весел, а женщины грустны. Мать взволнована словами Ахана, что услышала от него накануне, а сестра хоть и в неведении пока, но о другом печалится.

     - Долго ли будем чужими друг другу, любезный братец? Душа болит! – воскликнула сестра, а мать заплакала.

     - О, матушка, тяжелы сыновнему сердцу материнские слезы. Не плачь, а лучше назови имя милой сетры моей!

     - Если скажу, что Розой ее зовут, рад будешь?

     - Чудное имя! И с красой девичьей в согласии, как алмаз с драгоценной короной.

     - Сын мой, с каждым днем тайн все больше. Я узнала такое, чему трудно поверить. Придет час, и удивлю тебя безмерно. А пока прощай. Мы с Розой надолго уходим из города, и не ищи нас до поры до времени.

     - Вот и я узнал новость чрезвычайную, что зовет меня в дорогу немедленно. Хананель, отец Тирцы и дед Тамар, жив. Кольцо на моей руке – знак судьбы и надежды, что сбудется сон старика. Ведь лицом я в точности таков, как юноша, что приснился Хананелю. Как и он, я полюбил Тамар, и она полюбила меня. И она дала мне кольцо, как и ему в том чудном сне. Я не ведаю, где родился, и юноша не знал своей родины. Довольно знаков вместе сошлись, чтобы надеяться и верить!

     - Верь Господу, сын, и добьешься своего, и вернешься цел и невредим, и Хананель с тобой, и вкусишь счастье. И, кто знает, может быть и на меня прольется благодать Божья, и не будет более причины скорбеть, и сниму покрывало с лица.

     Амнон сказал, что отправляется в Ашур с Дорамом, цидонским торговцем. На прощание обнял и рацеловал мать и сестру, и немало слез упало на мужское плечо. А потом все вернулись в город, Сын одной дорогой, а мать с дочерью – другой. И не знал пока юный Амнон, что дыхание радости коротко, а удачи лик переменчив.  

 

 

 

Тейман вновь обнадежен

 

 

     Случайно или нет, но женщинам встретился по дороге Тейман, просвещенный Пурой. Пнина узнала его, опустила глаза и отступила на шаг назад.

     - О, Роза! Ты ли это? – воскликнул в радостном изумлении Тейман.

     Пнина молчит в ответ.

     - Ты та самая Роза, которую я видел на горе Кармель. Разожгла любовь, а сама исчезла, как ночное видение!

     Девушка все молчит и смотрит попеременно то на Теймана, то на мать.

     - Верни мне, нежная Роза, покой души. Ты взяла мое сердце в мгновение ока, а любовь пробудила навек. Счастливый случай свел нас вновь. Пойдем скорее, Роза, к моему отцу, и я скажу ему: “Отец, это – Роза, моя судьба! Благослови нас, или мне не жить!”

     - Будь любезен, юный вельможа, не зови эту девушку Розой и не смотри на нее, ибо она обручена, - сказала Наама.

     - Ты – мать ее? Не ты ли сообщила мне через старуху, что камень выпал из кольца? Кто он, тот счастливец? Отчего жених не нарядил свою суженую в лучшие наряды, достойные ее чудесной красоты? Должно быть, он очень беден. А я – единственный наследник самого Иядидьи. Зови сюда того бедняка, и я дам ему вдоволь золота и серебра, и он обрадуется щедрым отступным, и твоя красавица дочь будет моей!

     - Неразумны речи твои. Творящий несправедливость несчастнее страдающего от нее. Мало вам, властным и сильным, того богатства, что дал вам Бог? Еще и женщин красивых хотите заполучить за золото ваше? А бедным что остается? Будет с вас! – ответила Тейману Наама.

     - Обрати же, наконец, ко мне лицо свое, Роза! – нетерпеливо воскликнул Тейман.

     - Довольно повторять бессмыслицу, юноша! Не Розой зовут мою дочь! Иди себе с миром, хоть на гору Кармель что-ли, и там ищи возлюбленную Розу. А лучше всего, ступай домой, усни покрепче, пробудись на свежую голову, и забудешь докучный сон.

     - Если и впрямь ошибся, значит другую любил. Год целый не о той Розе мечтал!

     - Немудрено запутаться в Розах, когда глаза лишь красавиц ищут, и занятию этому препятствий никто не чинит. Довольно в Сионе достойных тебя девиц, на других обрати взор, а дочь мою не тревожь!

     С отчаянием теряющего надежду взывает Тейман к Пнине.

     - Ты отрекаешься от меня, Роза? Неужели вместе с прелестью и красой Господь вселяет в душу коварство и ложь? Не верю, что великий Бог создает лучшие творения для обмана, не для любви! Взгляни еще раз: неужели видишь меня впервые? И кольцо не брала из моих рук? И почему выпал камень из оправы? Покажи своего суженого. Чтоб вполне упиться несчастьем, нужно видеть чужое счастье.

     - По слову матери поступлю, - ответила Пнина, роняя слезу.

     - Упорство заставляет верить. Коль велика твоя любовь, три дня терпеливо жди ответа дочери. И заклинаю тебя всем, чем дорожишь: никому ни слова!

     - Клянусь молчать!

     - А я клянусь дать ответ к сроку! Теперь же ступай себе с миром, - прозвучал ободренный девичий голос.

     В волнении отправился Тейман восвояси и думает по пути: “Неужели Амнон видел девицу и влюбился? Если видел, то точно – влюбился! Какой мужчина устоит против такой красоты!? Одно спасение есть: подать Амнону надежду заполучить в жены Тамар, а сердца отца и матери отвратить от Азрикама. Выйдет так – и уж не взять другу иной жены, кроме Тамар. Подожду три дня. Сердце чует, не безразличен я девице, и она не отречется от меня. Терпение, и дело прояснится”.

 

 

 

Рушится мир

 

 

     Амнон думал о своем, сидя в верхней комнате. Задача, что мнилась поначалу простой -  вернуть Хананеля в Сион – по зрелом размышлении таковой не казалась. “Если потребуется выкуп за старика, чем платить стану? Уведомлю Тамар о походе в Ашур, вместе подумаем”. Наутро Амнон пошел к Тамар и сказал, что нужно сегодня же вечером встретиться на Масличной горе, чтоб без помех обсудить дело важное и секретное.

     В назначенном месте и в назначенный час Амнон поджидает Тамар. День кончается. Заходит солнце, появляется луна. Острием камня Амнон вырезал на стволе масличного дерева имена -  Тамар и свое.

     Появилась та, которую ждал.

     - Твое имя начертано в моем сердце судьбой, - торжественно сказала Тамар, увидав надпись.

     - Имена на масличном этом дереве – будто флаг, укрепленный на древке. Два имени, словно одно. Долгие годы любовь, как дерево это, будет цвести и плодоносить, и счастье нам - до седой старости, - в тон ей произнес Амнон. – А сейчас, голубка моя чистая, узнаешь новость необычайную. Истинны мои слова, и ворота надежды приоткрываются. Лишь не выспрашивай, откуда узнал.

     - Правда – всегда правда, в любых устах.

     - И вот она, эта правда: Хананель жив! И вместе с Дорамом, сидонским торговцем, я отправляюсь в Ашур, чтобы вернуть в Сион деда.

     И радость и страх охватили Тамар.

     - Сердце трепещет, Амнон!

     - Все кончится хорошо, я приведу с собой и Хананеля, и сон его вещий. А ты помоги мне. Попроси у отца денег на выкуп старика. Скажи, будто я согласился взять дар за твое спасение и приму его из твоих рук. Терпеливо жди меня, голубка. Заходящее солнце – мой свидетель: вернусь и свершится мечта!

     - А я светлую луну зову в свидетели клятвы верности моей. Кольцо это пуще глаза береги, милый Амнон. В нем счастье и жизнь наши! Завтра пойду к отцу, а сегодня трепет и страх выдадут меня. Уйму сердце за ночь. Всякий день без тебя мне годом покажется.

     Так стояли влюбленные друг против друга и держались за руки. На их беду шел по соседней тропинке Иядидья. Они его не заметили, а он увидел их, насторожился и прислушался.

     - Что за картина предо мной? Мужчина держит за руки не принадлежащую ему женщину! – воскликнул Иядидья.

     Амнон и Тамар онемели от неожиданности. Иядидья узрел кольцо дочери - подарок Хананеля - на руке Амнона, изумился чрезвычайно и, ни слова не говоря, снял его. А молодые по-прежнему молчат, и стыд и ужас в глазах.

     - Обоим позор! Но что говорить о девице? Увлеклась она, создание нежное, неразумное. К тебе обращаюсь, Амнон! Это ли твой ответ на доверие? Это ли праведность твоя перед Богом? Отверг мой дар за спасение Тамар. К чему тебе золото? Тебе душа нужна! Довольно, юноша! Моя дочь не для тебя. Она другому предназначена, а ты ищи себе ровню. А сейчас ступай к себе и навеки забудь Тамар! – с гневным пафосом изрек Иядидья.

     Крепко взяв за руку дочь, отец молча отвел ее в дом.

     - Знакомься: пред тобой дочь наша непутная. Прими под материнскую опеку, пока не поздно, дабы не выпал птенец из гнезда, - обратился Иядидья к Тирце и рассказал все, что видел и слышал. 

     Амнон, оглушенный горем, вернулся домой. Погублена жизнь, и рушится мир. Смертельно жалит мысль о безысходности.

     А Зимри подглядел, как горько плачет Тамар, и как взбудораженный Тейман ходит сам не свой. От Махи узнал причину слез девичьих, а Пура донес, как Амнон безутешно стенает. И пошел Зимри к Азрикаму и сказал, что рыбы сбились в стаю и устремились в сеть.

 

 

Глава 14

 

 

 

Письмо

 

 

     Минули три дня тревог и надежд. Тейман пришел в назначенное Пниной место. Нетерпеливо и бесконечно долго ждал он возлюбленную. Не дождался. Наконец появился мальчик-посыльный.

     - Кто ты, господин мой?

     - Зачем спрашиваешь?

     - Мне нужен сын вельможи, которому назначено здесь ждать в это время. Скажи кто ты, господин.

     - Я - сын Иядидьи.

     - Некая девица дала мне это запечатанное письмо и просила вручить его сыну Иядидьи.

     Тейман открыл письмо и стал читать.

     “Глаза не обманули тебя, ошиблись уста. Я та, что видел ты на горе Кармель, но зовут меня не Роза. Прости, я дважды виновата: настоящее имя не назвала и отреклась от тебя. Вот и сейчас я ни имени своего, ни судьбы своей не открою, но мысли сердца не утаю.

     Девушка, которую ты звал Розой, жила прежде тихо и безмятежно и, кроме любви к матери, иной любви не ведала. Узнала тебя, и душа лишилась покоя. Слова твои любовные ворвались в невинное сердце, и вот, несчастно оно. Несказанно велики красота и добродетели твои. Но нельзя смотреть на солнце и не ослепнуть.

     Прошу, не осушай свежей росы на лепестках цветка. Не срывай розу, терновником окруженную, руки пощади. А сорвешь – цветок умрет, и себя же осудишь. Посему говорю: “Отступись!” Так уста твердят, а душа очарована, рвется к тебе и страшится. Как сладкое видение, как улетевший сон забудешь меня. Я же сберегу в памяти чудный лик сошедшего с неба ангела. Жизнь моя навек переменилась. Познав прежде неведомое, сердце обновляется. Пусть сгорит оно дотла на жертвенном огне, а ты прольешь слезу. Вот участь твоей безымянной Розы и любви ее. 

     О, друг милый! Если дорог тебе сладкий сон обо мне, будь милосерден и храни нашу тайну. Розу забудь, а любовь свою отдай той, что счастливее ее. Разлюби меня поскорей и тяжелый жернов снимешь с моей души.”

     Тейман прочитал письмо. Горе или радость?

     “Я Розой любим, чего же более? Но все вокруг нее – злая черная тайна. Невидимая дьвольская сила заставляет любимую бежать от меня. О, Роза, ты любишь и разбиваешь мне сердце! Пишешь, что несчастна, но разве счастлив я?” – взволнованно думает Тейман.

     - Награды за труд не видать мне, как своих ушей, - со вздохом заметил посыльный, видя, что вовсе не радостью, а смятением охвачен сын Иядидьи.

     - Покажи мне место, где получил от девицы письмо, и я не поскуплюсь.

     - Ни места, ни лица ее не запомнил – так ликовал, предвкушая щедрую награду от сына богача.

     - Иди за мной, дома расплачусь с тобой.

     “Встану завтра пораньше, пойду к Амнону, к Ситри. Расспрошу обоих, быть может прояснится дело”, - решил Тейман.

 

 

 

 

 

 

Мужской разговор

 

 

     Амнон, несчастный, сидит себе в верхней комнате, и в душе тоска безысходная.

     “Вместо славы – позор, взамен любви – страдание, да еще и Азиракам мне войну объявит”, - думает обездоленный, - “Любимую потерять – как вынести такое? И где скрыться от позора? Бежать, куда глаза глядят, и в вечных скитаниях искать спасения!”

     Горькие мысли, и горькие слезы. Спустилась ночь на Иерусалим, стих шум городской. Безмолвие кругом, лишь раненое сердце не может молчать, от боли кричит, зовет любимую Тамар.  

     Раздался стук в дверь. На пороге стоит Иядидья. В руках его кошелек с деньгами. Амнон вскочил в испуге.

     - Отошли слугу, - коротко распорядился Иядидья.

     Пура умчался к Зимри, даже подслушивать не стал: боится важного вельможи.

     Иядидья уставился на Амнона, смотрит пристально.

     - Я вижу следы слез. Каешься? Я приютил и обогрел тебя, и ты жил бы у меня, как за каменной стеной. Ты изменил мне. Но верность через силу не лучше измены. Не для долгих поучений я пришел – предоставлю это пророкам. Задам вопрос, и за былую искреннюю доброту мою искренним ответом отплати. Итак, верно ли, что вы с Тамар поклялись навек единственными друг для друга быть?

     - Верно, мой господин. В годовщину спасения Тамар мы обменялись клятвами, и в знак нерушимости их твоя дочь дала мне кольцо, что ты давеча снял с моей руки.

     - Мне по душе прямота. Теперь позволь узнать, что станешь делать, ежели отец возлюбленной твоей не даст соединиться вам, двум голубкам?

     - Вечное одиночество станет моим уделом, но клятву не преступлю!

     - Хоть судьба к тебе враждебна, но ответ даешь достойный. Не достойно, что об отце Тамар ты не подумал.

     - И хищный зверь, карауля в засаде твою дочь, об отце ее не думал...

     - Ты спас душу, а взамен хочешь и душу и честь. Но ее честь – моя честь! А мою честь девчонка никому не вправе отдать! Вы, молодые, думали лишь о себе!

     Теперь хорошенько слушай меня. Коли не хочешь иметь во мне врага, возьми сей кошелек с деньгами. Это – твоя награда. И это кольцо возьми на память о клятве твоей, о вине твоей и о том, что я прямоту твою оценил. Хананеля нет в живых, и потому нет проку в кольце, кроме памяти, как нет проку в любви твоей к Тамар. А сейчас, не дожидаясь рассвета, ступай себе подальше от наших мест и забудь мою дочь навсегда! Запомни: я остерег тебя, Амнон!

     В гневе Иядидья вышел, оставив дары.

     А Амнон взял кошелек с деньгами и кольцо, прихватил львиную шкуру, сел на коня и поскакал к Дораму.

     Пура вернулся в верхнюю комнату. Видит, что хозяин исчез, и утром вновь поспешил к Зимри доложить о переменах.

     - Я уж слышал от Иядидьи, что Амнон уйдет и не вернется, - сказал Зимри.

     - А плата за труды? – воскликнул Пура.

     - Обожди, Пура, авось найду тебе новое применение, тогда и расплачусь.

     Азрикаму донесли, что Амнон покинул Сион, и в руках его - деньги и кольцо, дары Иядидьи, который уверен, что Хананель мертв, и что поэтому кольцо его не принесет Амнону пользы. Азрикам отправился за советом к Зимри.

     - Что предпринять, покуда пастух не вернул старика в Сион? – спросил Азрикам.

     - Поторопи Иядидью отдать за тебя дочь, а я с помощью Махи попробую охладить горячее сердце Тамар. Маха – союзница наша, она влюблена в Амнона и только и ждет, что госпожа ее отвергнет пастуха.

     - Отличный план, - заключил разговор Азрикам.

     Не теряя понапрасну времени, он отыскал Иядидью.

     - Доколе Тамар будет избегать меня и противиться твоему клятвенному союзу с Иорамом, моим отцом? – спросил Азрикам.

     - Никому не дано порушить наш с Иорамом уговор, и это так же верно, как то, что Тамар – моя дочь, а ты – Иорама сын! А сейчас ступай к девице и открой ей свою душу и ничего не бойся. Увидишь и услышишь другую Тамар.

     - Неужто сердце девы обратит ненависть в любовь?

     - Для дочери воля отца – закон! – решительно провозгласил Иядидья.

 

 

 

Последний шанс

 

 

     Азрикам вошел в комнату к Тамар. Та пребывала в великой печали, и мысли в голове – одна тяжелей другой. Заметив Азрикама, она отвернулась и уставилась в окно.

     - Маха, покинь нас, я буду говорить с Тамар, - бросил Азрикам. 

     - Маха, останься, душа тайн не желает, - сказала Тамар.

     - Нынче говорят, что тайное становится явным, а очевидное – сомнительным, - глубокомысленно заметил Азрикам.

     - О, Азрикам! День сегодняшний не чета прочим дням, коли ты заговорил языком мудрецов!

     - Добавило мне мудрости твое сердце, что кривой тропой тебя ведет.

     - Ошибаешься! Сердце мое на верном пути и летит прямо и быстро, и ни глупость, и ни алчность, и никакая темная страсть - ничто его не настигнет, как не догонит конь тонконогую лань.  

     - А тонконогой лани не угнаться за безумной девицей, что на беду отца и матери мчится вслед жалкой пустышке, обгоняющей ветер.

     - Да, Маха, нынче пышно говорит Азрикам, без мала проповедник у ворот. Такие речи никого не осрамят! Вот только пророк громогласен и для сотен вещает, а наш Азрикам для одной пары ушей старается, да и то секретничать норовит. Но та, на которую метит, секретов не желает ни с кем!

     - Ложь! Есть счастливец, к шепоту которого склоняется нежное ушко! Да я этих премудрых краснобаев хоть тысячу куплю и приведу, и ни один из них твоему не уступит!

     - Не сомневаюсь, приведешь и тысячу, коли ты - будущий воевода, и тысячами командовать станешь. А если все на свете купить можешь, купи себе разум и сердце. Без этого дурное от хорошего не отличить, и уста велеречивые во вред. Знание слов не означает понимания вещей, и далек путь от искусства говорить до умения думать. Доколе богатством и знатностью хвалиться будешь? Они во тьме наощупь своего обладателя ищут и, порой, находят не того. Кабы путь их был освещен, иначе выглядел бы Сион. Кто-то рубище сменил бы на бархат и шелк, другим бы пришлось алмазы и рубины с шеи снять. Говорят, пристало глупому богатство, как снег в летнюю пору, а невежде честь, как дождь в жатву. Из земли берутся золото и серебро, и кому кроме них нечем гордиться, тот сам словно земли ком. А я судьбу свою в землю не зарою! 

     Иссякло терпение Азрикама, гнев распирает грудь.

     - Мочи нет твои мудрые речи слушать! Устами наставника своего говоришь – высокое унизить, низкое возвысить. Ему такое в радость, и тебе любо. Погоди, и на тебя узда найдется, и пропадет охота умом великим щеголять!

     Тамар обратилась к Махе.

     - Будь добра, укажи воеводе на дверь. Чем дольше вижу его, тем больше браниться хочется.

     Вышел Азрикам из комнаты, зубами скрежещет. И Тамар сердита. 

     Азрикам вновь бросился к Иядидье.

     - Сказал ты, что увижу и услышу другую Тамар! Другая ли? Глаза колючие, и язык, как бритва. Дерзостью по горло сыт. Вот плоды доброты! Жди зла от принявшего благодеяние. Пастух, которого приютил, дочь твою с пути сбил. Обуздай-ка теперь бунтовщицу!

     - Торопишься, Азрикам. Уйми сердце. Погоди немного, дай время вникнуть в дело, и сам я с дочерью поговорю. Увидишь, Тамар или помирится, или примирится с тобой. Лишь исполнится девице восемнадцать лет, и станет твоею.

 

 

Хозяин в доме

 

     Обед. Иядидья восседает во главе стола. Справа – Тирца, слева – Тейман и Тамар. Юноша погружен в свои мысли, и нет его. Девушка безмерно печальна. Родитель молча смотрит на отпрысков, и неодобрение его перерастает в гнев.

     - Отчего так невеселы, любезные? Или не по вкусу хлеб, моими трудами добытый? Не желаю более смурых лиц за столом! – взорвался хозяин.

     - Надеюсь, милый, укор твой не ко мне, и я по-прежнему тебе дорога? – осторожно спросила Тирца.

     - Дорога! Сватаясь, изрядный выкуп за тебя заплатил. Сейчас иные времена. К чему деньги? Голову девице вскружил – и получай свое!

     - А в древности как было? Что дал за Хаву Адам? Ребро свое, и только! Когда девицы сами станут себе мужей выбирать, тогда и вправду новые времена придут!

     - Да уж они здесь, и в доме нашем поселились, и дочь жестоковыйную пленили. Не мы ей, она нам науку преподаст!

     Бедняжка Тамар слушает отца, и слезы бегут ручьем.

     - Не льстись надеждой, Тирца. Вода в глазах ее не раскаяния слезы - о возлюбленном пастухе горюет. А благородного вельможу, которого унизила и обидела, и не вспоминает. Быстро-быстро, как утренняя роса, высохнет эта влага!

     Довольно тяжких вздохов, дочь! Тот, кто в сердце твоем, ушел навсегда. Не о нем, о душе своей заблудшей плачь! Азрикам твоя судьба, и выбора нет. Иди к себе и семь дней на глаза мне не попадайся. Одумайся! Глупости и черствости устыдись! Отца обманула и бедному доброму юноше пустые надежды дала. И не диво: для кого честь – пустяк, для того все прочее ничтожно!

     Рыдая, вышла Тамар. За ней прошмыгнул Тейман.

     - О, Иядидья! Зачем бедняжку нашу терзаешь? Ведь одна у нас дочь! – вскричала Тирца, - ужели в родных душах столько гнева? Он обжигает!

     - Ты виновата! Ты попустила! Девица предпочла безродного пастуха благородному юноше. У меня священный союз с его отцом. Согласен, ее возлюбленный честен, умен, красив...

     - Необычайними достоинствами надо обладать, чтоб заслужить обличителя похвалу, - перебила мужа Тирца.

     - Пусть так, но какое имя он даст нашей Тамар? Он воевода? Или придворный? Или иная знатная особа? Помоги мне, жена. Добавь слово к месту и ко времени. Ведь дочери нашей пришла пора любви!

     - Знатность, богатство, священный союз! А сердце Тамар? Отец, отдавая меня в жены тебе, кроме сердца моего ничего и знать не хотел. И я любила, милый, и корней не искала, и стала твоей. Не ведомы нам судьбы изломы. Кто думал, что на сухой сионской земле розы расцветут, а благодатный Шарон чертополох и терн породит?

     - Грезишь, что неотразимый Амнон явился к нам из сновидений Хананеля и станет женихом Тамар? И я бы этого желал. Был бы жив отец твой, все достояние свое отдал бы пастуху на выкуп старика, дабы подтвердил, что Амнона видел в вещем сне, и свершилась бы мечта. Увы, сон остался сном. А посему внуши дочери, чтоб забыла пустое и для Азрикама открыла бы дверь в свое сердце.

     - Ты муж мне, я должна подчиняться.

     Тем временем беседуют Тамар и Маха.

     - Выслушай госпожа бескорыстные слова верной служанки. Прежде остерегала тебя и сейчас все о том же: Амнону суждено скитаться безнадежно, и, любя его, лишь навлечешь на себя несчастье и на родителей позор. И чем Азрикам тебе не по душе? Его честь и богатство – все станет твоим. А пастух что даст тебе? Лишь чистое сердце даст! О, госпожа, мне нестерпимо видеть тебя в беде, униженной разгневанным отцом!

     - Притворством ненависти не скроешь и любви не изобразишь. Без сожаления покину отчий дом, если воля отца такова. Последую за Амноном и век с ним буду. Шалаш пастуха милее богатых стен – лишь бы с любимым не разлучаться. Ах, Амнон! Пустыня расцветает под твоей ногой, голос и песни твои волшебны! К чему богатство и почет с их суетой? Не хочу быть ни царской дочерью, ни первой в мире красавицей, и чистейшего золота не алчу – мне Амнона любви довольно! Говоришь, “Лишь чистое сердце даст”. Что значит “лишь”? Он даст мне сердце – и я живу!

     - Не хуже тебя я разглядела красоту Амнона. А вот привык глаз, и вижу: Амнон – как все. И ты к Азрикаму привыкнешь и Амнона не вспомнишь. Позволь дать совет: забудь пастуха и сон несбыточный забудь!

     Тут входит Тирца, печаль и тревога на лице.

     - Дочь моя любимая, что ответишь отцу? Он неумолим.

     - Я в его власти. Он делает то, что считает добром. В путах продаст меня невежде никчемному. Нема буду, как рыба. Телом можно завладеть, но на свободу вырвется душа, и золотая узда не удержит ее. Устремится она к любимому Амнону. Вместе с милым умру!

     - Сохрани Господь! Ты единственная у меня, Тамар! Я так страдаю! – воскликнула Тирца и разрыдалась.

     Миновали семь дней позора, которые отец назначил непутевой дочери, чтоб поразмыслила и образумилась. Тамар молчит, Иядидья сам заговорил.

     - Приготовься, дочь. Через десять лун тебе исполнится восемнадцать, и отдам тебя Азрикаму, и станешь ему женой, хочешь того или нет.

     Девушка ни слова в ответ, лишь соленые борозды на щеках.

 

 

 

 

 

 

Удивительная новость

 

 

     Раз пришел брат к сестре и первым делом удалил из комнаты Маху.

     - Сестра, у меня новость необычайная для тебя. Клянусь, истинны мои слова.

     - Верю и без клятв. Говори, Тейман.

     - Известно тебе, что другом и братом был мне Амнон, а Азрикама я ненавижу. Вы с Амноном поклялись друг другу в вечной любви. Но отец перевернул мир, и Амнон ушел неведомо куда, и нет вестей. Случай помог. Некий человек из Гиват-Беньямин, пришедший в Иерусалим молиться в Храме Господа, поведал мне в праздник Пэсах: “Я видел девицу необычайной красы. Отец ее умер, а мать-филистимлянка жива. Я влюбился в девушку и пришел в дом, где она с матерью живет – это хижина, что у городских ворот Долины. Я просил ее стать мне женой, и она согласилась. Я сказал ей, что разделю с братом наследство отца и через месяц вернусь с выкупом и заберу ее. Уехав, оставил слугу в доме неподалеку, дабы тайно наблюдал, правильны ли пути обитательниц жилища, что у городских ворот. Позорнее быть обманутым, нежели не доверять. Вернулся через месяц, а хижина пуста. Слуга рассказал, что в одну из ночей до самого рассвета гостил в той женской обители прекрасноглазый юноша. Слуга выследил, как тот дошел до дома твоего отца и скрылся в нем, видно живет там”. Вот рассказ человека из Гиват-Беньямин. А Пура подтвердил, что в одну из ночей Амнон исчезал до утра. Поверь, сетра, весьма удивил Амнон. Изменивший однажды, обманет вновь.     Если переменит отец решение и отдаст тебя Амнону, то не исключай из возможного, что станешь второй женой. И не иди за него, пока не даст разводную грамоту той красавице.

     Несказанно изумилась Тамар, и сердце застучало в тревоге.

     - Не будь глупцом, брат, и не верь досужим толкам. Хоть десять тысяч человек возьми – не найдешь среди них честнее Амнона! Нет веселья в сердце, не то посмеялась бы над тобой, - возразила Тамар, но рассказ брата запомнила.

     Иядидья, видя, как по-прежнему дочь презирает Азрикама, отступился от нее и сказал Тирце: “Подождем и посмотрим, кому Бог предназначил Тамар”. А Тирца с облегчением подумала: “Здравомыслие, пусть не свое, а по указке обстоятельств, спасает от беды.”

 

 

 

 

Глава 15

 

 

 

Долгожданная весть

 

 

     Время идет своим чередом. Месяц, другой, третий – нет известий от Амнона. Каждое утро встает Тамар с восходом солнца, и на сердце тоска. Ходит себе праздно по саду, ждет, горюет и снова ждет, ибо что в ее силах? Мучительно ползут часы, а время быстро летит.

     Как-то подошел к ней некий человек и сказал, что он прибыл из Цидона ливанского и разыскивает дочь царского вельможи Иядидьи, чтобы вручить ей послание. В руках у незнакомца письменный свиток.

     - Я дочь Иядидьи.

     - Тебе письмо от юноши по имени Амнон. Заплати мне за труды, и получишь, что ждешь.

     - С заходом солнца принесу тебе плату, давай скорей письмо.

     - Верю, богачка и благородного дочь не обманет, - сказал цидонец и вложил свиток в руку Тамар.

     Сердце девушки забилось сильней, трепетными руками она сломала печать, и глаза впились в долгожданные строки. И вот послание Амнона.

     “Я пребываю в стране Нимрода, среди грозных и могучих людей, в городе Нинвэ, что в Ашуре.

     О, далекая моя Тамар! Я полюбил тебя в Бейт-Лехеме, мечтал о тебе в Иерусалиме, и здесь, на краю земли, я живу любовью. Твой чудный лик – вот моя звезда, что глядит мне в сердце, ведет и хранит меня. К тебе рвется мой дух. По зову твоему простой деревенский пастух очутился в священном Сионе, в величественных палатах, средь ценящих и любящих его. Я жадно пил твою красу и прелесть. Нет границ твоей щедрости – ты обещала любить и дала надежду на вечный рай. Мы призвали в свидетели нашей клятвы дневное и ночное светила. Они льют в душу свет, и в лучах его все сильнее горит нетерпение, ибо слишком долго длится разлука.

     Я вкусил гнев отца твоего. Случилось то, чего страшился, и надежда пошатнулась. Но не угасла. Истинно благороден тот, кто боится сделать дурное. Таков Иядидья – он вернул кольцо и наградил деньгами, и это, с Божьей помощью, приведет нас к вожделенному. Найду Хананеля, выкуплю, верну в Сион. Отец и мать твои воочию узрят, что видение старика есть явь, а не сон, и что на великие дела Амнон горазд, и обручат нас с тобой навек.

     Как сказал уже, мое пристанище в городе Нинвэ, в сердце Ашура, стране, обильной злаками и вином, и небеса здесь щедрее на влагу, чем в Сионе. Немало чудес рассказывают у нас об этой стране, и многое правда. Бог создал горы, а люди возвели города. В дни далекой древности Ашур, царь Ашура, заложил город. И был у царя сын Нин, и дабы увековечить память о нем, царь нарек городу имя Нинвэ.     

     Нинвэ раскинулся по обоим берегам реки Хидекель. Велик город, за три дня не обойти неприступных крепостных стен. От русла реки проложены каналы-рукава, и по ним вода течет в городские пруды. С высоты смотреть – огромным озером блещет Нинвэ. Древний и великий город. Да разве променяю его на родной Сион? Свет милости Господа не греет поток могучей реки, и холодом веет от рукотворных прудов. Беззвучно скользят по воде ладьи и рыбачьи лодки, безрадостны лица гребцов. Мрачны одетые тучами черные горы Ашура. Зато как сверкают гора Мория, и гора Сион, и Масличная гора! Славный Сион – вечная обитель Господа. Хмурый Ашур – дикого зверя логово. Красавцу тигру подобна эта страна – прекрасна и страшна вместе. Чудны полосы на яркой шкуре, но злобен рык, исторгаемый из зубастой пасти.

     Из Нинвэ вышел грозный царь Санхерив. Он провел свое войско сквозь лесную чащу на берегах Иордана. Сметал города на своем пути, убивал все живое, обратил землю в ад, сокрушил сынов Сефарваима. Да разве насытишь лютого зверя? Желает покоритель водрузить свое знамя на святой нашей горе. Жаждет в Храме Господа поставить трон. Алчет видеть у своих ног всех восточных и заморских царей. Ужас сеет повсюду войско Санхерива. Храбрейшим героям леденят сердца орды всадников – они закованы в кольчуги, их мечи остры и верны, а щиты несокрушимы. Как река Хидекель, неудержимым потоком несутся кони. Под копытами их содрагается и стонет земля. Словно колосья за серпом жнеца, замертво падают на землю богатыри под ударами ашурских мечей. Заглушая гром небесный, над грудами мертвых тел разносятся победные клики всадников Санхерива. И пленникам несть числа. Неужто сеющие страх не боятся мести устрашаемых?

     Солнце клонится к земле, и месяц восходит. Я стою на высоком месте, смотрю, как лунный свет заливает Хидекель, и вспоминаю нашу клятву на Масличной горе. И в тот вечер солнце и луна стояли в небе. Лучи пробивались сквозь ветви дерев, и легкие тени плясали на лике твоем. Ты помнишь, Тамар, как звала месяц в свидетели клятвы? Он свидетель, но не помощник. С того дня трижды обновилось светило, но суета дней не обратилась в покой, и не сменились счастьем муки наших сердец. Добрая ночь рождает надежду, злоба дня убивает ее. Ах, Тамар, покойна ли душа твоя? Если да, то и мой дух неколебим, и вера крепка.

     Темнеет. Расстелю на земле львиную шкуру, завернусь в нее, стану глядеть на звезды. Славно им, безмятежным огням ночным, плыть по тверди небесной! Отчего мы не с ними, бессмертными странниками? Порой чудится мне, будто снова я в Сионе. Сижу себе в верхней   

комнате, и на сердце радостно. Спускаюсь в сад, ты мне навстречу, тоже весела. Другой раз в смятении мой дух, и ты грустишь. Видно, души наши слились в одну. Ты – часть меня, я – часть тебя. Что любишь ты – то дорого мне, что ненавижу я – то отвращает тебя. 

     Бранит ли тебя отец? Досаждает ли Азрикам? Грустишь ли обо мне? Я буду Господу молиться, пусть отдаст мне твои беды, чтоб не омрачали светлого чела. Твои горести с радостью снесу, не сетуя и не ропща.       

     Слышу, шум нарастает вдали. Крики страдания разрывают ночное безмолвие. То узники, тиранами в темницы заточенные, вопиют о мучениях своих. Да кто им внемлет! Здесь, в Нинвэ, Бог смешал языки людей. Глотки вопят, рев в ушах, а сердца глухи. Хуже ненависти такая глухота. Одни волком воют: “Ограблены!” Другие ликуют, кричат во все горло: “Славно поживились!” Тут стенают: “Душегубы проклятые!” Там в ответ несется: “Ура, наша взяла!” Одни горюют, кровавые слезы утирают, другие радуются, елей на голову мажут. В Сионе нет ни лютости этой, ни кривды, ни низости. Страшно за Иерусалим – Боже, сохрани нас от нашествия этих диких. Но знаю, нет мира добра со злом. Гоню из сердца страх, молюсь Господу, чтоб не допустил до беды. А уж ежели полетит к нам саранча, треща крыльями, пусть погибнет среди комьев земли и смолкнет навек.

     Ночь напролет тревога гнетет, но не бесконечна ночь. На границе света и тьмы исчезают рожденные мраком страхи. Рассвет над холмами Нинвэ. Пение птиц провожает утренние звезды и веселит сердце. Зарделся восток. Чуден великий Хидекель, несущий воды из самого Эдема.

     Взошло дневное светило, пустилось в путь по небесам и изгнало остатки тьмы. И мир ликует и празднует торжество света. В полдень утомилось солнце, замерло в вышине и медленно-медленно покатилось вниз. И меркнет краса его, и мрачнеет мир. А не таков ли путь человека на земле? Сладость детства, мечты юности. Ни тьмы ни тревог в счастливую пору. К полудню жизни ведет нас надежда. Но все, чем обладал человек, уносит время. И убывает с годами радость в сердцах, и множатся печали, и мрак неминуем в конце пути.

     Горечь и сласть в сердце смешались. Помнишь ли, Тамар, как сказала мне: “Цени надежду жизнью”? Покуда не сбылась мечта, человека утешает надежда - отрада зыбкая, как радуга в облаках после дождя. Только обрадуешься чуду, а уж растворилась в небе разноцветная подкова. Неверен, переменчив дух надежды. Тихо и солнечно – и гордо сияет стройная башня, рванет ветер, надвинутся тучи – и вот уж покосились окна, сползает крыша, и рухнуть грозятся каменные стены.

     Как краток был миг восторга в день нашей клятвы! Потом – страх и разлука. Грядущее темно, судьбы боимся, да и собственный наш дух не вполне нам подвластен. Но верим, уйдет страх, и кончится разлука – вот она, надежда.

     Перед глазами чужой Нинвэ, а сердце рвется в родной Иерусалим. В Сионе счастье мое, но и тревога там же. Меж Нинвэ и Сионом громоздятся горы, и шумят реки. Даль разобщит  города, но не сердца. Не забыла ли ты маслинное дерево с нашими именами на стволе? Прочь уныние! Пусть Хидекель и Прат между нами сейчас, настанет день, и будем вместе, и всегда люби, что любо мне, и я в том же присягаю!

     Вот, прилетела птица-вестник, принесла на крыльях радость, будто слыхала речения уст твоих: “ Для тебя создана”. Кричу ей: “Милая птица, повтори, да погромче!” Ах, что я творю? “Молчи, глупая птица! Тихо сиди в расщелине скалы, не спугни счастье!” – вновь кричу.

     Дух мой то воспаряет, то низвергается. Думы то легки, как крылья бабочки, то колючи, как иглы ежа. Боязнь и надежда теснятся в душе: боязнь всегда полна надежды, а надежда не живет без боязни. 

     Жди меня, любимая! Вновь и вновь шли мне птицу-вестника, а с ней слова “Цени надежду жизнью”. Твой голос достанет меня в дальних краях, ибо путь наш с Дорамом лежит в города Мадайские. Там и встречу того, кто решит судьбу. Минует день, и наступит день. Уйдут из памяти громада и грохот Ашура, вернусь в милый тихий Сион. Не во сне, но наяву зреть буду нежный лик любимой. Жди, надейся, и свершится!”

     Кончились чудные строки письма. “Нет на свете мужчины, что красивее Амнона говорит о любви. Душа его – пламень, а уста источают мед”, – воскликнула Тамар, - “Мое сердце горячо, как его, но дара слова красного нет. Не беда. Амнона уст на двоих довольно!”

     Так говорила Тамар и вспомнила Теймана страшный рассказ, и кольнуло в груди. “Все – ложь, нет Амнона честней” – отвечает сердцу язык. И во второй, и в третий раз Тамар перечитывает письмо. “Вот непонятные слова: “Всегда люби, что любо мне”. Что разумел Амнон?” – думает Тамар – “Неужто его сердце вместит еще одну? Горе мне, горе сопернице! Как смерть, сильна моя любовь, и люта ревность, как ад. Ничто на свете не удержит ярость мою! Сопернице не будет уголка ни в Амнона душе, ни в целом мире! Ах, глупа я! Зачем несчастья измышлять?”  

     Так думает Тамар, так думают все: ведь легче жить в предположении, что страшные несчастья не наступят никогда.

     Тут появляется Маха. Видит, Тамар взволнована.

     - Не случилось ли что, госпожа?

     - Посоветуй, Маха, как узнать, верен ли мужчина своей любви?

     - Знакомится с другой, часами говорит с ней – это ли не признаки измены?

     - Хорош ответ. Есть у меня к тебе секретное дело. Но пока побережем слова.

     - Как прикажешь, госпожа. 

     Так, оказывая доверие коварному, вручаем ему ключи от сундука со злом.

  

 

 

 

 

 

Глава 16

 

 

     “И Господь Бог Цваот призвал нас

     в тот день плакать и сетовать,

     и вырвать волосы, и препоясаться вретищем...

     А вот, веселье и радость!”

 

                    Исайя, 22, 12-13.

 

 

 

Толки и кривотолки

 

     Все чаще доносятся до Иерусалима слухи о военных победах Санхерива, царя Ашурского. И вести эти ужасов полны. Тамар с утра до ночи молится Богу, просит Всевышнего вернуть ей Амнона с миром и верным сердцем. Здравомыслию вопреки нейдет из головы Тамар рассказ Теймана об Амноне. Чтоб полегчало на душе, поделилась секретом с верной Махой, и вдобавок прочитала ей письмо. А еще велела вызнать у Пуры, что тому известно об этом деле.

     “Вот она, удача! Ах, разжечь бы ревность Тамар”, - подумала Маха. - “Госпожа прогонит Амнона прочь, и уберется бедняжка восвояси к овцам и баранам, и будет мой!” Маха пошла за советом к Зимри. Тот придумал хитрость и подучил Маху, а еще передал Азрикаму с посыльным, чтобы ждал его завтра утром.

     Днем и ночью Иерусалим гудит, как растревоженный улей. Не спится людям, не сидится на месте. Собираются у городских ворот. Слушают и говорят. Правда и ложь. Толки и кривотолки. Санхерив и Ашур на слуху. Царские министры и советники успокаивают народ: мол, укрепим город, спасемся за стенами. На рынках бездельникам и болтунам привольно. Хорош барыш у торговцев вином и пьянящим шейхаром. На площади люди заслушались краснобая-миролюба. Тот говорит: “Подскажем царю, чтоб отправил послов в Египет, пусть попросят у фараона убежище

для всего народа сионского. Фараон не откажет Хизкияу, ведь мир у нас”. Другой многознайка, в сердцах людских искушенный, возражает: “Не будет проку от египтян. Высокомерны они и к чужой беде глухи. Собой лишь озабочены, день-деньской воду из Нила пьют и иного занятия не имеют”. Длинный язык у короткого ума.

     А вот заговорил некто, вернувшийся с реки Прат: “Дороги опустели, и путников почти не видно. Народы пригнули головы. Потомки Ашура и Эйлама, древних царей, составили несметное войско под началом могучего, как ливанский кедр, Равшакэя. Все царства от Хидекеля и Прата до предельного моря покорила непобедимая рать. А нынче стан их в земле Каркемиш, где сливаются Прат и Квар. Для Равшакэя потехой будут крепости Каркемиша, а Иудеи – тем паче. Как фиги с деревьев, падут наши города по воле его. Вот-вот перейдет он реки Прат и Иордан”.

     Ужас холодит нутро. Стонет, вопиет народ: “Что ждет наш Сион?”

     В толпу пробрались Хэфер и Букья. Один кричит со смехом: “Эй, люди, коли злая судьба впереди, пойдемте, возьмем побольше вина да шэйхара хмельного и напьемся допьяна!” Другой вторит ему: “Всякий, кто деньгами богат, пусть щедро угостит бедняка. К чему деньги теперь? Серебро и золото на землю швырять будем, и подобрать некому. Покуда враг не утонул в нашей крови, кровь винных ягод в глотку заливать станем!” Зашумели люди. “Тихо, братцы, свяжем языки, покуда нас не связали. Вон, сын Амоца идет, а с ним министры царские!” – прошипел Букья. Толпа рассеялась, а Хэфер говорит Букье: “А завернем-ка мы к Карми да и станем хмельное пить!”

 

 

Обмен новостями

 

     Кто не знает Карми? На виду у всех он благочестен с праведниками, а подальше от глаза людского благоволит беззаконникам. Язык – верный слуга хозяину: ему в угоду то утаит, то явит, то сочинит. “Я без греха, честен я!” – говорит о себе Карми. Нет врагов у того, кто умеет смотреть и не видеть, слушать и не слышать. В уплату за вино взимает мзду и с блудницы и с вора – по свойству занятий их, и недостатка в верных покупателях нет. Дом его – для вероломных приют. Кладовые полны золота, серебра и всевозможного добра. Богат и успешен, и по утрам и вечерам молится Господу, и дурного за ним не знают, и прямотой и честностью славен. Вот портрет торговца вином.

     Пораньше с утра Зимри и Азрикам пришли к Карми. Хозяин усадил гостей в отдельную комнату, принес вина, и те стали пить.

     - Не иначе, как новость для меня припас? – начал беседу Азрикам.

     - Верно, припас. Да может ли человек сказать такое, что не сказано прежде? – скромно заметил Зимри. - Однако, твое благо – первейшее мое устремление. Знай же: еще не потеряна Тамар, и есть надежда! Девица получила письменный свиток из Нинвэ от Амнона. Послание любви и тоски. Тамар прочитала письмо Махе, а та доложила мне. Я подучил нашу союзницу, как добавить горечи в сладкий напиток, что в руках у госпожи ее. Пусть разбудит зверя ревности в сердце Тамар, пусть подскажет госпоже подослать ее к Пуре, чтобы вызнать из первых уст с кем и где Амнон всю ночь пребывал. Положись на Пуру – он мой человек. Тамар боится неверности Амнона, и тлеет уголек сомнения, а мы раздуем пламя, - сказал Зимри.

     - Наконец-то твоя стрела летит в цель! – воскликнул Азрикам, - а теперь послушай-ка мою новость, и подумаем, как она с твоей сообразуется. Не зря подозревает Тамар, что Амнон за другой волочится. Правда это! На днях Ахан увидал меня пребывающим в грусти и печали и утешил такими словами: “Доколе, господин мой, будешь по Тамар сохнуть, а она презирает тебя? Единственная она в Сионе?” А я в ответ ему: “Счастлива она, что для Амнона единственная. Вот, где горе. Могу я примириться?” Ахан возражает мне: “Представь, и для Амнона она не единственная! Пастух нашел другую. Девица красоты неописуемой, во сто крат красивей Тамар. Одно плохо – она бедна. А на уме у Амнона корысть и хитрый план. Покуда Амнон не вернулся, поторопись, обручись с красавицей. Увидишь ее – без сожаления забудешь Тамар”. И я спросил Ахана, как найти сию девицу, а он сказал, что она с матерью своей находится далеко, на самой границе Иудеи, и вернутся обе через десять дней.

     - Ты немало удивил меня. Откуда это взял Ахан? Он женской красоты знаток? Сравнивать горазд? В сравнении всегда обман. Впрочем, не важно это. Мне тоже кое-что известно: красавица прежде жила с матерью у городских ворот Долины. А дальше что? Похоже, сатанинская птица Лилит уже снесла яйцо, и вылупится из него ядовитая ехидна, и яду ее достанет на всех безгрешных – ни Амнон, ни Тамар обделены не будут, да и Тейману перепадет. Вот вернется пастух в Сион, и душа его насытится муками вполне. Эх, Азрикам, сегодня ты изрядно охладил мой советнический пыл! Однако, подождем возвращения красавицы и Амнона, - сказал Зимри.

 

 

 

 

Застолье

 

     Отворилась дверь, и с шумом вошли Хэфер и Букья.      

     - Приветствую, тебя, Карми! Налей-ка нам по кувшину молодого вина да по кувшину шейхара! – прокричал с порога Хэфер, - гнусно на душе, жуткие слухи кругом, беды великие ждут нас, утопим горе в хмельном!

     “Азрикам и Зимри люди достойные, вопли пьяниц не для их ушей” – подумал Карми.

     - Тихо, приятели! Не время нынче для шутовства! – одернул Карми вошедших.

     - В чем дело, Карми? Уж не гостит ли у тебя некий проповедей чтец? Если так, пусть разъяснит нам, как с вином обходиться, - огрызнулся Хэфер.

     - Я разъясню, как с ним обходиться, - вступил в разговор Букья, - мы с Хэфером, как и ты, Карми, люди внутри пустые, а кувшины любим полные. Сосуды эти опорожним, и станут они пустые, а желудки и головы наши блаженством наполнятся. Вот и вся премудрость!

     - Довольно пустословия! Сидите тихо и пейте. Оставьте панибратство. Не позволю никому говорить со мной так, будто знает меня! - сердито сказал гордец, торговец вином.

     - А все же признайся, Карми, проповедника прячешь. Поищем-ка за стеной! – воскликнул Хэфер.

     - Здесь Азрикам и Зимри, - понизив голос, сказал Карми.

     - О, это щедрые, благородные люди! Непременно нас угостят! – нарочно заорал Букья.

     Азрикам услыхал, открыл дверь и поманил рукой веселых друзей. Те вошли и видят, сидят за столом двое и тем же делом заняты.

     - О чем задумался, Зимри? В виноградном настое разбежавшиеся мысли ищещь? Или новость необычайную изобрести готовишься? – спросил Хэфер.

     - В жидкости этой красной и мыслей и новостей полно. И цены им нет, если держишь их при себе скрытно, - ответил Зимри, сделав большой глоток.

     - Стакан вина – безумия стакан. Начинается скрытно, а кончается принародно. Что в голове родится - не удержишь при себе. Хмель язык окрыляет. Пьем и Господа гневим, - с неожиданным достоинством заметил Букья.

     - В твоей-то голове, Букья, какие великие тайны сокрыты? – спросил Азрикам, - какие секреты стережешь? Не тебе ли только что кувшин доверху наполнили? Брюхо твое лопнет, словно худой винный мех, и дыра образуется пошире проломов в городских стенах!

     - Ошибаешься, мой господин, - обиженно возразил Букья, - я вовсе не таков. Хоть к хмельному я привычен и не обхожусь без оного, а все же я человек надежный. А, впрочем, довольно шуток. Болтовня и безделье свершений не сулят. Лучше прикажи, господин, нашему общему ублажателю Карми принести побольше молодого вина всех сортов, какими Господь благословил погреба его. От печалей седина в голове, а чаша молодит душу.

     - Неси вина, Карми! – скомандовал Азрикам.

     - Верной мерой отмеряй! – добавил Хэфер. 

     - Да здравствует наш славный царь Хизкияу! – провозгласил Букья, - Покуда Хизкияу на престоле, вино водой не разбавляют, верной мерой отмеряют, и наши желудки и головы в полном порядке! Слышал я, городские надзиратели нагрянули к некоему виноторговцу и нашли у него фальшивую меру, и вдобавок вино его было на вкус отвратительно. Перебили у него всю посуду, вино отобрали, а самого на тюремный двор свели. Остерегайся, Карми! Не кради у людей, чтоб не пришлось потом черепки из дому выметать!

     - Остры твои рассказы, винный шут! О мере рассуждаешь бойко. Сам меру соблюдай! – ответил Карми.

     - Поторопись, дружище, не жди Санхерива! – прикрикнул Хэфер.

     Карми поставил перед гостями вино, те разлили его по стаканам и стали пить. Букья вдохновился и запел застольную песню.

 

 

     Покраснели наши лица от питья безмерного,

     Мы нашли в кувшине друга лучшего и верного.

          Ах, вино, какая сладость!

     Гонит прочь печаль,

     Нам ее не жаль,

          В сердце поселяет радость.

 

     С каждым выпитым глотком убывает страх,

     Ждет врага ашурского неизбежный крах.

          Пей, приятель, до упаду,

     Славь веселый день,

     Не сиди, как пень,

          Лишь в вине ищи отраду!

 

 

     - Застольная моя весела и бодра. Довольно мыслей, нет от них толку. Быть может, завтра тела наши червей могильных насыщать станут. Кто жизнь любит, тот о прошедшем не тужит, в грядущее не заглядывает, а сегодняшний день празднует и оттого всегда доволен. “Завтра” – враг “сегодня”, - дополнил шутовскую свою песню Букья.

     - Хмельное человеку впрок. От вина красного и речь красна делается, - заметил Хэфер, кивая на друга. 

     - Ради правды стараюсь. Могу и у ворот проповедывать, - сказал гордый похвалой Букья.

 

 

Исайя и Шэвна

 

     - Истинно говорят: тревожные времена настали, - перевел на другое Карми, - не годится слабым быть. Придет день войны, и укроемся в городе. Высокие до неба крепостные стены смутят ашурцев. В египетские города Цоан и Ханэс отправились наши воеводы – коней и боевые

колесницы доставят в Сион. А в доме лесном, что из ливанского кедра построил в давние времена царь Соломон, хранится видимо-невидимо оружия и щитов. Станем воинами, и Бог нам поможет.

     Зимри молча слушал. Наконец, вступил в разговор, подкрепившись стаканом вина.

     - Вино у тебя, Карми, настоящее, без воды, вся вода в речах твоих. Лишь даманов, зверьков робких и травоядных, великие стены иерусалимской твердыни защитят. Полагаешь, весь народ – герои? Глянь-ка, воины по укрытиям разбежались, щели глиной замазывают. Такое укрепление лев легко развалит лапой. Вы смельчаки за чашей вина языком болтать. Известно: говорливы те, кто не умеет думать. А как покажется враг у ворот, да обнажит лезвия мечей и острия копий, так и онемеете разом. Уж я опытен, нашествие царя ашурского Шалмансэра испытал. А испытавший – поневоле умен. Хлебнул беды в осажденном Шомроне. Нет, друзья любезные, краснобайством Санхерива не одолеть! – провозгласил Зимри.

     - Ох, - тяжело вздохнул Букья, - царь ашурский народы покорил и силу их в себя вобрал. Мало ему. Неужто из-за того, что зарится он на чудесное наше вино, Сиону пропадать? Как смерть, ненавистен Ашур!

     - Не трусь и смерть не торопи, а прежде протрезвей! – рассмеялся Зимри.

     - Накажи меня Бог за самоуправство, но не выпущу тебя отсюда, Зимри, покуда не откроешь нам, какие секреты слыхал ты в доме своего господина, - решительно заявил Хэфер. 

     - Клянитесь молчать, как камни, пока тайне положено тайной оставаться! – воскликнул Зимри.

     - Пусть все в мире вино превратится в уксус, а шейхар станет горше полыни, если проболтаемся! – торжественно поклялся за всех Букья.

     - Доверяю вам, друзья, а посему слушайте. Я уроженец Шомрона, и хоть нет у меня здесь удела, а душой болею за милый Сион, ибо он в беде. Сын Амоца языком премудрым, мечтами и пустыми пророчествами убаюкивает народ. Словно мать младенцу сладкую колыбельную песню поет, когда тот вдоволь насосался молока из груди: усни, мол, дитя. И уснете последним сном, если и впредь будете внимать ему. Зато царедворец и писец Шэвна для тех говорит, кто в награду за благоразумие желает свою душу сохранить. Шэвна хочет мира с Ашуром. Мира и свободы Сиону хочет Шэвна. Ашуру или Сиону нужнее мир? Великий ждет от мира пользы, а малый – спасения. Однако, слишком разговорился я. Пройдет ваш хмель – услышите еще, - закончил Зимри.

     - Блага и мира желает нам Шэвна, - включился Азрикам.

     - Будем готовы встретиться все вместе в доме царедворца. Наш план - секретный. Знайте также, что у Шэвны раздор с царем Хизкияу, - заговорщически произнес Зимри.

     Изменники вновь присягнули хранить тайну, а Зимри поспешил удалиться к своим делам в доме Иядидьи. Оставшиеся продолжили беседу.

     - Я молод годами, - сказал Азрикам, обращаясь к Хэферу и Букье, - но вы-то жили в царствование Ахаза. Должно быть, помните, как люди призывали колдунов гадать, как воскрешали духи умерших, как слушали чревовещателей и заклинателей. И узнавали судьбу и будущее. А нынче мы слепы, наощупь бредем в потемках, и нет с нами никого сведующего. Что видят наши глаза, кроме сновидений Исайи, сына Амоца? Колдуну мы верим, а Бог свою силу как докажет? Найти бы ведуна или толкователя примет, чтобы поведал Сиона судьбу и предсказал бы, что меня в будущем ждет! Дорогую цену доке заплачу!        

     - А вот послушай-ка, господин, что приключилось со мной четыре месяца тому назад, - заговорил Хэфер. – Брел я меж тутовых деревьев и увидел женщину. Лицо ее закрыто шалью, и с ней юная девица красоты неописуемой. Полюбопытствовал: “Откуда ты будешь?” А женщина в ответ: “Мы с дочерью из Беэр-Шевы, пришли в Иерусалим, взглянуть на чудесный город.” Тут заметил, приближается некий человек, и ушел поскорей, дабы не быть ни в чем заподозренным. А две незнакомнки, как газели или лани лесные, скрылись среди деревьев. И вот думаю я, а не вещуньи ли это, не толковательницы ли?

     - Поищи в городе. Найдешь – сообщи, - сказал Азрикам.

     Угасла беседа, и все разошлись. И непонятное смятение поселилось в сердце Азрикама, и голова полна путаных мыслей. И молчит, и ни с кем не делится.  

 

 

 

         

 

Глава 17

 

 

 

Счастье

 

 

     Люди замышляют и люди загадывают. Молятся идолам и молятся Богу. Предвкушают торжество и страшатся утрат. Ищут забвения в вине и постигают слово Божье. Приготовляются долго терпеть, а вожделенное является вдруг.

     Единственное послание получила Тамар от Амнона. Время идет, и девушка томится наедине со своими мечтами и страхами. Напрасны, случайны дни, прожитые в одиночестве. Лишь Господу открывает сердце. Молится, просит вернуть ей возлюбленного.

     В один из дней, когда Тамар по обыкновению своему сидит в комнате и грустит, врывается ураганом Маха.

     - Свершилось, госпожа! Амнон и Хананель здесь! – выпалила служанка, - у отца с матерью! 

     - Амнон, Хананель! Господь услышал!

     Ликует душа. Ног не чуя под собой, бросилась Тамар на родительскую половину. Тирца обнимает старика, плачет и смеется вместе: “Отец, отец!”

     Иядидья стоит напротив Амнона, с губ его срывается: “О, чудо, верить ли глазам? Не ждал!” И Тейман и Зимри тут, оба изумлены. Сердце Тамар замерло и не вмещает счастья. “Мой Амнон...” – прошептали уста, и нет иных слов.

     Иядидья взял ее за руку и подвел к Хананелю. “Это – Тамар”, - сказал. Хананель обнял обоих.

     - Пусть Амнон станет твоим сыном. Велики дела сего славного юноши. Он спас мою душу, достиг славы и возлюбленной добился. Все, что есть у меня, достанется ему, - сказал Хананель.

     - Нет равного Амнону, а мы виноваты перед ним, и чем искупить грех? – воскликнула Тирца.

     - Прости мне, Амнон, слова бесчестья, - сказал Иядидья, - обнимая за плечи юношу. – Кабы знал я наперед твои деяния!.. Ты обратил сон в явь. Люби Тамар и будь любим ею. Откуда было знать тебе о моем уговоре с Иорамом? Теперь как быть с этим уговором? Хананель -  старейший среди нас, он и постановит. Мудрость лет знает, как оставаться человеком, отступая. Его уст спросим и по его слову поступим.

     - Любезная моя Тамар, вот Хананель перед тобой. Как обещал, выкупил и привел его в Сион, - сказал Амнон.

     - Мой спаситель, ты возвращаешь детям сердца отцов.., – только и нашлась ответить Тамар.

     Хананель обратился ко всем домочадцам.

     - Взгляните в окно! Видите ли вы груженых поклажей ослов? Их спины обременяют тюки с сокровищами, которые я сохранил в Шомроне. Отныне они принадлежат этому прекрасному юноше, освободившему меня, старика, из плена. Я беден, а Амнон богаче всех иерусалимских богачей. И по праву взаимной любви ему же принадлежит спасенная им Тамар, - торжественно провозгласил Хананель, и соединил руки молодых.

     - Дитя мое, - обратился он к Тамар, - огромно сердце твоего избранника, и великие дела и слава ждут его. Пусть неведомы нам родина и родичи его, но твердо знаю, преумножит он заслуги отцов Сиона. Те много свершили, а завершать – сынам. Ты, Амнон, - повернулся к юноше Хананель, - дважды жизнью играл ради возлюбленной, стало быть, вдвойне дорога она тебе, и посему не надобно тебе других жен.

     - Тамар единственная у отца с матерью и у меня будет единственной, - ответил Амнон, как всегда достойно и находчиво.

     - Ты покорил мое сердце! Навеки твоя! – воскликнула Тамар, и слезы радости брызнули из глаз.

     - Веди ее в сад, говори с ней, сын. Счастливая, она словно не очнулась ото сна, - ласково сказала Тирца Амнону.

     - Амнон по-братски обнял Теймана, выразил расположение Зимри и прочим домочадцам и повел Тамар в сад.

     - Пробудись, любимая! Миновал сон, и счастье с нами!

     - Ах, вся бы жизнь, как этот день! И чтобы сердце твое было со мной...

     - Не веришь мне вполне? Душу за тебя отдам, не убоюсь, в огонь войду, свой век любимой посвящу и лишь по слову ее поступать стану! Богом клянусь!

     Амнон поцеловал Тамар, та робко ответила ему.  

     - Верю безраздельно. Всегда твоей опорой буду, милый, - сказала и подумала: “Выброшу из сердца злую дребедень, Тейманом принесенную!” Нареченные гуляли по саду до самого полудня, и вернулись счастливые домой, и перед ними - накрытый стол. Амнон не пил вина, ибо зарекся пред Господом не касаться хмельного тридцать дней, как прибудет в Сион. А Хананель сказал: “Время зарока истечет, и справим свадьбу, и вино нам в радость!”

 

 

 

Три дня до свадьбы

 

 

     Счастье не для всех. Маха мечтала об Амноне, любила, и вот итог – крушение. Простолюдин и пара для нее вознесся недосягаемо, и нет более надежды. Такой же болью, как сердце госпожи, болит сердце служанки, и что делать с любовью? Даже наложницей не стать – ведь Тамар единственная у Амнона!

     И отчаялась Маха, и отважилась, и сказала Иядидье, что Амнон – лжец, и есть у него возлюбленная, и Тейману это известно. Иядидья поспешил допросить сына, и тот открыл отцу все, о чем узнал от Пуры: о хижине у городских ворот Долины, об Уце, что на всю ночь Амнона увел, о свидании под тутовыми деревьями.

     Вельможа потрясен. Сознание бессилия убавляет от величия в собственных глазах. Обида и жалость в отцовском сердце. Он велел сыну приставить незаменимого Пуру слугой к Амнону – наблюдать и доносить. И если лукавит жених, то Пура расскажет Махе, а та откроет глаза госпоже. И буде отвергнет Тамар вероломного, то волей своей отцовской он отдаст ее за Азрикама и, слава Богу, исполнит обещание Иораму. А Амнон пусть на себя пеняет – заслужил! А еще Иядидья наказал Тейману говорить с Амноном любовно, как ни в чем не бывало. Так замыслил домовладыка.

     Будущему зятю Иядидья сказал: “Сын мой, я распорядился построить для тебя дом и беседку на Масличной горе, на том самом месте, где вы с Тамар друг другу клялись, и где я вас застал за этим славным делом. Прошу тебя, Амнон, до свадьбы поживи в летнем доме моем, да присмотри за постройкой”. Амнон ответил: “Благодарю, отец, поступлю по твоему слову. Легче ждать, когда есть занятие”.

     Жених поселился в летнем доме, наблюдал за работами, и каждодневно посылал щедрые дары невесте. Тамар в ответ дарила сладости. А Пура верно служил хозяину, рискуя потерять его расположение, чрезмерно усердствуя. 

     Долго тянутся дни до свадьбы, медленно идет время, день длится год. Бдительный Пура не видит за хозяином греха. Раз послал Амнон слугу к Ситри – уведомить, что вернулся из Ашура, и дело решилось счастливо.

     Вот уж три дня осталось до конца месяца ожидания. Ночью явился к Амнону Уц и принес вести, что захворал Авишай, а Ситри отправляется навестить брата, а потом приедет в Иерусалим на свадьбу. Сказав это, Уц подал Амнону немой знак, и оба спустились вниз. “Завтра ночью приходи в хижину у городских ворот Долины и увидишь тех, к кому душа твоя рвется. И делай все скрытно”, - прошептал Уц и удалился, щедро награжденный. Амнон возрадовался – впереди свидание с матерью и сестрой.

 

 

 

Азрикам жаждет мести

 

 

     Тем временем Зимри по просьбе Азрикама шел для встречи с ним. Вот дошел он до гробницы Авшалома, что украшает склон горы к югу от Иерусалима. Видит и слышит, как некий ученик пророка стоит у гробницы и вещает: “Слушайте меня упрямцы, мятежники и заговорщики! Взгляните на сию гробницу и вспомните древности урок. Или забыли судьбу непокорного Авшалома, восставшего на отца своего царя Давида? А вы нынче восстаете на отца нашего, царя Хизкияу! Царедворец Шэвна поносит Господа и помазанника его. Бог лютой смертью покарал Авшалома. Высокие ветви теребинта опутали бунтовщика, он повис на дереве, и жестоко убит был между небом и землей. Знай, Шэвна, острые стрелы найдут и твое сердце, и пронзят его, и умрешь той же смертью. Авшалом при жизни гробницу себе соорудил, и ты, Шэвна, вырубай могилу в этой скале, да поторопись, покуда живым не вышвырнули тебя из Сиона! Так говорит Бог устами раба своего Исайи, сына Амоца”.

     Слова эти острыми шипами кольнули Зимри в самое сердце. Неспокойно на душе. С нечистой совестью остаться безнаказанным можно, уверенным – нельзя. 

     - К кому обращаешься, ученик пророка? К деревьям в поле? Кто слушает тебя? В Иерусалим иди, к людям! – вскричал Зимри.

     - Народ – мякина, трава сухая! Вспыхнет и сгорит от слова Господня. Туг на ухо народ городской – не слышит. Иерусалим – как пустыня безлюдная! – ответил юный проповедник.

     - Безумец!

     - Да, безумец, ибо правду говорю.

     Тут появился Азрикам. Мрачен, чернее тучи.

     Оставив молодого обличителя, Зимри приветствует Азрикама.

     - Вот наше время, Зимри: над баранами господин стал господином в Сионе, а бывший господин -  фантазером обернулся! – горько воскликнул Азрикам.

     - Не обернулся, а был всегда! Живуч дух мечтательный в тебе!

     - Впору дух испустить, коли столь дерзко говоришь со мной. Однако, дух мести, а не грез, продлит мне годы. Тамар меня осмеяла, пастуха из грязи вытащила в князи, и вдобавок дьявол сей безродный моим убийцей и вампиром станет. Довольно поводов для мести?

     Есть новая беда. Вчера повел меня Ахан к бедной хижине у ворот Долины – познакомить с красавицей, что полюбилась Амнону еще до помолвки с Тамар. О, Зимри, что я видел! Тамар прекрасна, как луна, а это чудо затмевает солнце! Сидит, искусно вышивает на тонком дорогом виссоне, а рядом мать ее, тем же делом занята. Я сразу возжелал девицу и обратился к матери: “Я – вельможа, сын воеводы Иорама. Отдай мне в жены дочь, и бедная девушка станет госпожой!” Девица подняла на меня глаза, опустила из вновь к рукоделью и молчит. Тогда я говорю красавице: “Отчего молчишь, чудо красоты? Ведь вельможе приглянулась! Неужто погнушаешься?” Мать вступилась: “Прости дочь мою, господин. Бедняжка не привычна с мужчиной говорить и оробела, однако...” Тут я прервал ее: “Однако, причина мне известна. Вскружил ей голову пастух Амнон, вертопрах и сердцеед. Тот, что поклялся Иядидье не брать других жен, кроме Тамар!” Промолвил я это и вижу, слезы заструились по щекам обеих женщин. Мать говорит, рыдая: “Накажи меня Бог всеми карами, если отдам дочь за Амнона! Господин мой, потерпи месяц, пока сердце девушки войдет в пору, и получишь ответ”. Тогда Ахан шепчет, мол верь этой женщине, она не обманет. И я ушел. А на сердце тяжело, предчувствую дурное.

     Дождался ночи, и вот я снова у ворот Долины, на сей раз без Ахана. Издалека вижу: в хижине свет. Заходить, думаю, не буду, подсмотрю сквозь щель в двери. Заглянул, и ужас застлал глаза. Амнон там! Красавица у него на шее повисла, обнимает его, а женщина целует обоих. Я оглушен и ослеплен. Есть ли мера вероломству? Видно скромнице, мужчин стыдящейся, милее быть наложницей безродного пустышки, чем госпожой в палатах благородного вельможи. Пусть так. Лицемеры часто остаются в дураках. Сжечь эту хижину и всех, кто в ней! Удержался. Вернулся, рассказал Ахану. А тот отвечает сладкой песней: “Уйми гнев и не горюй. Девица будет твоя, Богом клянусь!” Да что мне его клятвы, Зимри, ведь дьявол Амнон не сходит с моего пути! Такое и стерпеть!? Будь у меня вместо сердца льда кусок – и то бы воспылал, будь в моих жилах вместо крови сладкий мед – в желчь аспида бы превратился! Амнона терпел довольно! Решился: одному из нас глаза закроет смерть!

     Зимри выслушал отчаянные речи и содрогнулся.

     - Смерть – спасение от земных зол. Моли Бога, чтобы враг жил и стонал от горя.

     - Молитвы не помогут. Не видишь разве? Он угоден Небесам!

     - Змею взяла в дом Тамар. Хотела забавы, а змея ужалила, и нет снадобья рану врачевать. Однако, не будем терять время, господин. Действовать пора. Минута дню равна. Вот-вот увидишь, пламя справедливости испепелит и Амнона, и Теймана, и Тамар, и чудо-красавицу. А если захочешь сохранить себе какую либо из девиц – как головешку из огня тяни ее!

     - Не сбывай мне шкуру тигра, покуда тот гуляет на свободе!

     - Не время пререкаться. У меня есть план.

 

 

 

 

     

Глава 18

 

 

 

Обитель порока

 

 

     В сердце Тамар звенит песнь любви. И, кажется, звуки ее слышны в комнатах, в доме, в саду. Девушка вышивает нарядный покров, который возложит на голову жениха в день свадьбы. Маха раскладывает по шкатулкам драгоценные украшения для невесты. Но, не в пример хозяйке, печальна служанка, вздыхает тяжело.

     - Маха, дорогая, отчего грустишь?

     - Не знаю, госпожа. Лишь блеснет луч радости в душе и сразу погаснет, а место его спешит занять тревоги тень.

     - Да ведь глупо это, Маха!

     - Пусть глупа я, госпожа, да только верные мои приметы стали дурны.

     - Какие приметы?

     - Три ночи подряд слышала, как ворон в саду кричит. Птица эта с колдунами дружбу водит, и крик ее не предвещает добра. Страшно мне.

     - Давно известно: верить в колдунов – безумие. Однако, если знаешь что-то – говори! – потребовала Тамар.

     - Знаю, госпожа, и не могу более в себе носить, ибо добра тебе хочу. Помнишь, посылала меня к Пуре разузнать об Амноне? Страшное поведал мне Пура. К двум ведьмам в сети попал Амнон.

     От этих слов дрогнуло сердце Тамар, побледнела она, дух сперся. Что, если права служанка? Порок манит к себе, он терпелив, настойчив, как зазывала у порога лавки привечает.

     - Боже, верни сердцу радость! Сделай так, чтобы слова эти неправдой были!

     - О, госпожа, и я того же желаю!

     - Что говорил Пура о ведьмах? Где обитают?

     - Это – мать и дочь. Молодая – красоты необычайной. Немало душ невинных сгубила блудодейством. Обе творят все мерзости, известные распутству. Пура заглянул в проклятое жилище, и видел Амнона: тот втянут был в бесстыдную любовную игру с обеими. Пура хотел спасти падшего, но испугался, как бы к нему не прилепилась страшная зараза, и убежал. Кто ведьмам поперек дороги станет – тот не уцелеет. У них союз с дикими зверями и ядовитыми змеями. Ни те и ни другие не чинят им зла. Они в огне не горят и острый меч их не сечет.

Опустится на землю ночная тьма, скроются за тучами луна и звезды, и появляются злодейки, и ходят погаными своими тропами, где нога человеческая не ступает. Нечистоты топят в реке Кидрон, навещают места, где прежде сжигали младенцев в жертву ненасытному Молоху, идут к могилам и зовут мертвецов. А кто увидит ведьму в такой час, тому ворон глаз выклюет!

     Бедняжка Тамар представила себе леденящие кровь жуткие картины, и ноги подкосились, и со слезами бросилась на шею Махе – искать слов утешения.

     - Маха, милая Маха! Молю, скажи, что это – сон. Нет, скажи лучше, что оговорила Амнона, желая испытать мою любовь. Утешь, и никаких богатств не пожалею, все отдам! Верни мне Амнона, без него я тебя бедней! А если истина в твоих устах, зачем мне Амнон!?

     - Ах, голубушка Тамар, - со слезами жалости на глазах ответила Маха, - какой мне прок обманывать мою добрую госпожу? Ведь счастья твоего желаю и от беды стерегу. Вот, и вчера Амнон на всю ночь пропал, лишь к утру вернулся. Говори с ним сама, авось удержишь от зла.

     - Оставь меня, Маха, иди к себе. В одиночестве хочу выплакать море слез, ибо, как море, велико мое несчастье. Нынче я сама прослежу за Амноном. Скажи Пуре, чтоб кликнул меня, если Амнон вновь выйдет из дома ночью. И держи дело в тайне от отца с матерью.

     Маха пошла к Тейману и рассказала, как сестра его терзается. “И я хочу видеть изменщика в обители разврата!” – гневно и решительно заявил Тейман.

     Спустилась ночь. Тамар на стороже, не спит. Пура примчался и пристроился под окном. Вошла Маха: “Спускайся, госпожа. Не мешкай. Увы, нам есть причина торопиться – Амнон усердствует в пороке.” – сказала служанка. Неожиданно появилась Тирца.

     - Дочь, я вижу боль в твоих глазах. Лицо слезами обожжено.

     - Матушка, нареченный мой горюет. Болен Авишай, наставник его детских лет. Я и Тейман  едем к Амнону с утешениями, - придумала Тамар.

     Затея ехать ночью тревожит Тирцу, но непривычна она отказывать любимому чаду. Лишь велела Тейману взять лошадей и повозку получше.

     Уселись Тамар и Тейман, а неизбывный Пура правит лошадьми. Остановились в двухстах локтях от хижины, что у ворот Долины. “Жди нас тут, а мы с сетрой пойдем пешком.” – сказал Тейман Пуре.

     Через щель в двери Тамар и Тейман увидели Амнона. По правую руку от него – нарядная, как невеста, девица, сияет чудной красотой. Амнон замыкает на ее запястье браслет, вдевает серьги в уши, глядит любовно и целует. И та ластится к нему. А мать красавицы обнимает обоих, и у всех на лицах радость.

     - О, разверзнись, земля! – в ужасе шепчет Тамар. 

     - Пусть молния и гром негодных поразят! – вторит Тейман, - прочь идем отсюда, Тамар!

     Тейман повел сестру назад к повозке. Они потрясены. У заблуждения нет предела, и уж если заблуждаться, так по велению сердца.

     - Что узрели? – вопрошает Пура по праву знатока перипетий благородного семейства.

     - Лучше быть слепым, чем видеть сразу столько зла! – воскликнул Тейман.

     - Таков избранник мой! – добавила Тамар.

     - Его избранница, как роза на Кармеле зацветет, а ты, сестра, тем временем увянешь!

     - Милый братец, как ужасна эта ночь! До наступления зари огонь спалит мне душу.

     - Огонь спалил добродетели Амнона и наше братство заодно.

     - Как мне спасти любимого из ада?

     - Спасти из ада? Не легче, чем обратить ад в рай или зло в добро!

     Тамар и Тейман вернулись домой, сговорились по дороге, что скажут матери. Скрывая наши беды от любящих нас, облегчаем свою участь.

     - Я вижу, вы огорчены, дети мои, - заметила Тирца.

     - Беда, матушка! Мне повстречалась старуха и напророчила, что ждет меня несчастье, если выйду за Амнона. Вот, и Тейман слышал. Не иначе, она ведьма.

     - Ах, что за чепуха! Ты устала, дочь. Отдохни, усни, и нескладица улетит из головы. И Амнону сей вздор не повторяй. Должно быть, это Азрикама проделки, не он ли старуху подослал?

     И долго-долго Тирца увещевала дочь и была весьма удивлена, что та все плачет неуемно и никак не утешится. 

 

 

 

 

 

Глава 19

 

 

 

Опрометчивость и раскаяние

 

 

     Утром Маха будит Тамар.

     - Вставай, госпожа, солнце на востоке показалось.

     - Каждый день солнце восходит. И завтра, в день свадьбы, оно будет в небе сиять, да только душу мне не осветит, и темен будет мой день.

     - Смейся или плач, госпожа – Амнон явился. Внизу ждет и с Хананелем беседует.

     - Он сердце мое покорил и разбил. Однако, согласись, Маха, красота сего юного мужа бесподобна! Во всем Сионе не найти девицы, что, увидев его, не заболеет любовью. Вот, и я такова же, и нет мочи разорвать сладкие путы. Боже, ожесточи девичье сердце, дай духу прогнать прочь изменщика! Нет, поступлю иначе. Обманом отплачу лжецу. Передай, Маха, пусть через час зайдет.

     Тамар умылась, умастилась благовониями, нарядилась, придала лицу радостный вид и, как ей казалось, приготовилась вполне к встрече с женихом. Юное создание должно многому научиться, прежде, чем сможет притворяться.

     Амнон вошел.

     - Здравствуй, голубка моя! Хорошо ли спала? – с великой нежностью спросил Амнон. 

     - Слишком долго длился сон.

     - Еще день, и станем мужем и женой. И, не стыдясь, поцелую тебя на людях. Остается только день, любимая, - промолвил Амнон и поцеловал Тамар. Та побледнела.

     - Твои губы горят огнем. Поцелуя ради пришел в столь ранний час?

     - Неужто неосновательна для тебя причина? – удивился Амнон, - если так, моя любовь твоей сильнее в сотню раз! Но есть еще резон. Авишай, мой бывший воспитатель, захворал. Хочу отправиться в Бейт Лехем, чтоб навестить больного, и твоего согласия прошу – ведь клялся я, что лишь по желанию любимой стану поступать.

     - Ты никогда не нарушаешь клятв?

     - Я верен слову.

     - Тогда прошу лишь об одном: ради любви моей прочь ступай из отцовского дома, из Иерусалима, из Сиона, и не возвращайся никогда!

     Пришла очередь Амнона побледнеть.

     - Что я слышу? Голубка моя... – выдавил из себя Амнон, и нет больше слов, комок в горле.

     - Я более не голубка твоя, я несчастье и горе твое! Я изменила тебе, и нет любви! Я раскаялась в непослушании отцу, я выхожу за сына Иорама. Отныне презирай и ненавидь меня!

     - Тамар, Тамар, я не верю! – возопил Амнон и снова смолк. Вдруг засмеялся.

     - Ах, я глупец! Горечь слов в устах услышал, а любви в глазах не увидел. Скажи, голубка, зачем понадобилось так жестоко хитрить или шутить со мной? – спросил Амнон, взяв Тамар за руку. Та высвободила руку.

     - Довольно, Амнон! Сообразно клятве своей волю мою не нарушай. Покинь меня, и отцу с матерью – ни слова! – решительно сказала Тамар и вышла. Жестокость творится не только бессердечием, но и большим сердцем, если его жестоко обмануть.

     “Неужели такова судьба моя? Как вынести это?” – в отчаянии подумал Амнон и, желая скрыть позор, незаметно покинул дом Иядидьи. Не помнит, как на неверных ногах добрался до своего жилища. Повалился на кровать и, как слабая женщина, оросил подушку слезами. Успокоился, стал размышлять: “Такое злосчастие не может быть явью. Это – страшный сон. А если не сон? Значит, сия мука есть испытание, что изобрела для меня Тамар. О, я возликую, когда она признает это! Кажется, я обезумел вконец. К чему себя обманывать? Ведь Тамар услала меня из Сиона. Судьба смеется надо мной. Вернул из изгнанья Хананеля, и в благодарность сам на чужбину изгнан. О, горе, горе!” Так стенает Амнон, и некому утешить и сказать, что хоть и худо все, но не рухнуло ничего.

     После полудня Тамар призвала Зимри.

     - Верить ли мне глазам, госпожа? Накануне свадьбы столь горестно лицо невесты!

     - Зимри, я знаю тебя, как вернейшего человека. Тебе доверю свою беду и просьбу свою. Но прежде обещай хранить все в тайне от отца и матери.

     - Путь от сердца к устам закрыт.

     - Так слушай же. Любимый Амнон, мой жених, попал в сети к ведьмам. Боюсь, теперь уж он не мой! – сказала Тамар и слезы заблестели на глазах.

     - Амнон? Не могу поверить! – до крайности изумился Зимри.

     - Своими глазами видела такое, что погубило для меня всю радость жизни. Проклятые колдуньи сманили юношу, лишив меня души. Как Амнон мог так оступиться и принести мне столько горя!? Но никакому гневу не под силу загасить навек огонь любви. Она воюет со страхом и враждой. В запальчивости я услала Амнона прочь из дома, из Сиона. Опомнилась, и сердце пронзила жалость к нему, к себе, к любви несчастной. Кого я прогнала? Амнона! А он мечта, надежда и жизнь моя! – отчаянно воскликнула Тамар и разразилась рыданиями. Зимри терпеливо ждал, пока стихнет буря.

     - Вот, Зимри, моя беда, - продолжила Тамар, унявши слезы, - а вот и просьба: верни мне Амнона!

     - О, госпожа! Всем сердцем сострадаю! Как страшно это лихо, что постигло вас обоих и вашу любовь в ее расцвете! – воскликнул Зимри полным горечи голосом. Он достал платок и стал тереть глаза. Так плачет нильский крокодил, когда он не в силах заглотить всю жертву целиком, и надо трудиться и делить добычу пополам. 

     - Завтра встань пораньше, Зимри, и тотчас иди к Амнону, и говори проникновенно – ты искусен в этом – и убеждай, и умоляй, и склоняй его вернуться на стезю добра, и спасешь нашу любовь.

     - Если не погасла искра Божия в сердце отверженного, он услышит слова моих уст, и получишь назад своего героя.

     - О, только бы Господь захотел сего! Душа моя распахнется для огромной новой любви, что будет неизмеримо больше прежней!

  

     

 

 

 

Глава 20

 

 

 

Благоразумный Уц

 

 

     Как и следует в его положении, Амнон проливает горькие слезы. Человек плачет, видя разницу между тем, что есть, и тем, что может быть.

     Появился Уц.

     - О чем горюешь, Амнон?

     - Тамар вздумала отринуть меня, - ответил Амнон и поведал Уцу о неожиданной и страшной перемене в судьбе.

     - Когда в деревне ты впервые увидал Тамар и влюбился и размечтался, я назидал тебя: “Посрамлен будет простак, коли забудет свое место. Паси себе скот и гони прочь ветер из головы.” Ты не послушал. Ласточка не достанет аиста в вышине, не построит гнезда под высокой крышей – ветер унесет маленькой птички дом. Искал бы себе ровню в пару, своего поля ягоду, и вкусил бы радости жизни. Равенство тому порука. Погнался за царевной из дворца и испил вдоволь горечи. Одурачен, как птенец неразумный. Думал, поведешься с сильными мира сего. У них золото есть, а Бога в сердце и самого сердца – нет. Кабы Тамар Бога боялась, не была бы жестока с тобой.

     - Да ведь все тогда же и там же, в деревне, ты, Уц, превозносил добродетели Тамар!

     - Пусть так. Сразу не разглядел. В благость она наряжается, как в яркое платье с золотым шитьем. Блеск убора бьет в глаза и ослепляет. В любовную сеть попался. Лишь тебя удержала частая сеть, но не любовь Тамар. О глухую стену жестокости лоб розобьешь из-за той, что сердце твое разбила. Боль стерпи, и память о Тамар – прочь отсеки!

     - Скорее правую руку прочь отсеку, чем забуду Тамар! И довольно об этом, Уц! – сердится Амнон.

     Появился Зимри, и Уц заговорил о другом.

     - Сообщаю тебе, Амнон, что господин мой Авишай болен и желает видеть тебя.

     - Приходи завтра утром, и вместе отправимся к больному в Бейт Лехем.

     Уц ушел и о беде Амнона ничего не сказал Нааме и Пнине.

 

 

 

 

Старший брат и верный друг

 

 

     Зимри сменил Уца, взявши на себя труд поучений. 

     - Мир ли с тобой, Амнон?

     - Горек мой мир.

     - Мне ведома твоя кручина, и посему поспешил к тебе с сочувствием. Лихие времена настали. Лишь рассветет, и новости худые уже толпятся на пороге дня. С утра до вечера бродил по городу и видел такое, что впору “Караул!” кричать. Богатейшие и благороднейшие наши горожане, опора Сиона, дрожат от страха перед Санхеривом, и в панике покидают Иерусалим, и золото свое не выпускают из рук. “Куда путь держите?” – спрашиваю. “На острова греческие”- без стыда отвечают одни, “В Цур и в Цидон, поджидать корабли на Таршиш”, - говорят другие.

     Домой вернулся, и того не легче. Злые перемены, воздух чужд. Хрустальный сосуд добра вдребезги разбит. Ты не нужен более Тамар, Азрикама ей подавай. Я, как мог, укоротить пытался вздорный нрав ее. И вот ответ: ”Кто ты такой, Зимри, чтобы советовать и поучать? Ты слишком задержался в доме моего отца!” Я был изумлен. Не слыхал такого прежде от Тамар. Поспешил к тебе. Объясни, каким проступком отвернул сердце невесты?

     - Богом клянусь, нет на мне греха! Без вины изгнан. Покину возлюбленный Сион и, безвестный, на чужбине сгину, - ответил Амнон и вновь заплакал. Есть наслаждение в слезах.

     - Довольно реветь, герой! Твои слезы могут быть заразительны, сохрани Бог. Ими обманешь не только себя, но и других. Нам следует мужаться и трезво размышлять. Беда - к выдержке и стойкости ступень. У нас есть, что обсудить.

     - Начинай ты, я чересчур взволнован, - сказал Амнон и, пристыженный, умолк.

     - Глаза мужчины и глаза женщины смотрят на одно, а видят разное. Нет в этой истине новизны, и сие печально и гибельно, родит многие беды, и ваша с Тамар история – одна из них. Я знаю Тамар от младых ее ногтей. Нрав девицы то добр и мягок, то жесток и тверд, как кремень. Сызмала отцу с матерью перечила: любовалась отвращавшим их и в любимом ими искала изъян. Покуда те Азрикама почитали, Тамар ненавидела его, а вот полюбили они тебя – и уж ты изгнан прочь. Погоди, строптивая наша совсем обезумеет. Овчарню сожжет волкам назло. Небось, если опостылешь Иядидье и Тирце, пожалуй, вернет тебя милосердная их дочь. Однако, не желаю тебе того. Клянусь, нет правды ни в словах, ни в мыслях ее. Я наперед знал: завязнешь в паутине, упорхнет надежда, и останешься у разбитого корыта. Любовь ваша сном была рождена и сном обернулась.

     - Ничего в мире нет слаще такого сна, век бы спал... – только и нашелся ответить Амнон.

     - А вот, послушай-ка побасенку, а в ней урок, - продолжил Зимри. – Пришел к мудрецу простак и просит совета: “Где искать жену – в деревне или в городе?” Отвечает мудрец: “Если хочешь самую лучшую жену, все города и деревни обойди и уж тогда выбирай. Мир велик, и путь твой долог”. Через много лет повстречал мудрец того простака. “Нашел жену?” – спросил. “Весь мир исходил, сто пар сапог сносил и вернулся домой неженат. Чем больше видал, тем больше сомневался. Великие муки принял, состарился и ослаб. Век свой доживу холостым”, - ответил простак. И ты, Амнон, не уподобляйся тому чудаку и не женись: права ополовинишь, обязанности удвоишь.  Да разве время сейчас о женитьбе думать? Враг подступает, разумные бегут, спасенья ищут. Жены, дети, богатсво нажитое – тяжкое бремя. Знай, юноша, что жены в зыбкие времена – тираны нещадные.

     Мы с тобой легконоги, как лани, как олени лесные. Уйдем из Сиона, Амнон, и спасемся и не погибнем. Мы оба изгнаны из дома Иядидьи – это ли не предлог благовидный? Решайся, Амнон! Не только стрел Санхерива, но и языка Тамар трепещи. Сегодня обвинила ложно, а завтра оговорит. И кто остановит злонамеренность уст? Болезнь лечи в начале, пока не поздно о лекарствах думать.

     - О, Тамар! – возопил Амнон. – Зачем обратила в горе надежду и радость!? Бесконечно далек был от тебя, но мытарства превозмог и преграды осилил, к тебе устремившись, и, вот, тобою изгнан!

     Ты, Зимри, как старший брат мне, верная опора. Но судьбы наши разные, ибо я не один в мире, и любят и ждут меня мать и сестра. Опрометчивая клятва заставляет покинуть, оставив без защиты, родные души. Какая крепкая приправа к горю!

     Что на чужбине ждет меня? Плен? Вражий меч? Смерть? Ко всему готов. Груз покорного легче. Однако, негоже оставлять Иерусалим в беде. Сион своею милостью и щедростью вскормил, взрастил сынов, и лучшие из них не бросят родину врагу на произвол. А я покину Храм и коэнов его, и не увижу более обитель Бога и его пророков не услышу из-за оплошно брошенного слова. Если б только мог, я б не оставил город, стоял бы насмерть, защищая крепостные стены и не желая иной доли.

     Зачем ищешь судьбу изгнанника, Зимри? Ведь ежели Господь смилостивится к нам, то спасение придет с Небес, и нет причин для страха. Но если за грехи наши безмерные Бог отвратил от Сиона свой благосклонный лик, то не выручат ни ноги быстрые, ни кони, ни корабли. Беглецов настигнут меч, огонь, голод, разбойники, хищника клыки. О, если б не изгнание, я бы пролил кровь за родимый Сион и тихо умер на руках милой матушки!

     Не знал Амнон, что высокими своими речами отраву вливает в уши Зимри. Тот смекнул, кто они есть, Амнону родные души, и после ужаснулся: “Выходит, желторотый Амнон и впрямь в плену слепой и непрактичной веры в единого Бога и его пророков речистых и упрямых. Того хуже: Тамар пребывает в хрупком заблуждении, что две женщины, с которыми видели Амнона - это ведьмы, его опутавшие, и не ведает, что они мать и сестра его. Праведность героя рано или поздно выйдет наружу, а козни мои – шило в мешке.”

     - Амнон, я, как обещал, готов бежать с тобою, но мой долг прежде уведомить Иядидью о том, что изгнан из его дома. Хочу получить причитающееся мне за многолетний труд и распрощаться по добру. Буду просить Иядидью, чтоб вновь склонил к тебе переменчивое сердце Тамар. Если преуспею в этом, лучшей награды мне не надо.

     - О, верный Зимри! В счастье у человека тысяча друзей. Случится беда, и из тысячи останется один. Такой дороже всех, и для меня - ты этот драгоценный друг. А прочие лишь для виду, как кинор, что беззвучно висит на стене. 

     - Не сомневайся во мне. Пойду к Иядидье, затем принесу ответ.

     Зимри отправился к Карми и послал за Азрикамом, чтобы сообщить тому новости.

 

 

 

 

 

Глава 21

 

 

 

Азрикам и Зимри обмениваются новостями

 

 

     Зимри, как и задумал, пришел к Карми и тотчас послал за Азрикамом. Тот не заставил себя ждать. Гости уединились за закрытыми дверями.

     - Спешу похвастать, - начал Зимри, - моей ловкости достало, чтобы вконец рассорить твоих врагов. Тамар изгнала Амнона из отцовского дома и из самой Иудеи. Бесцельная жертва чести, герой, давший непрошенную клятву следовать всякому слову возлюбленной, и впрямь готовится в путь. Мрачен и согбен от горя. Через три дня духу его здесь не будет, зато ты воспрянешь духом. Хочешь, выбирай Тамар, а хочешь – писаную красавицу из бедной хижины осчастливь! Однако, ты встревожен. И отчего не ликуешь в ответ судьбоносным новостям?

     - Ах, Зимри, - заговорил Азрикам, - ниточки, за которые тянешь, чересчур хитро тобою скручены. Только узел развяжешь, два новых сами завяжутся. От мук ревности ты, было уж, избавил меня, а дьявол другие пытки припас. Вот послушай-ка мой рассказ.

     - Ахан невзлюбил Хэфера и Букью, - начал Азрикам, - ибо тяжело ему было выносить мою щедрость к ним. И те ему ненавистью платили, и западня всегда наготове. С радостью узнали, что Ахан бывает в хижине у ворот Долины – вот счастливый случай насолить!

     Нынче утром мы с Аханом посетили сей притягательный уголок. 

     - Торопишься, мой господин, я говорила, месяц надо ждать, - сказала мне женщина.

     - Ты говорила также, что прелестницу свою за Амнона не выдашь, а он вчера здесь был! Не к тебе, а к дочери твоей обращусь теперь, - ответил я женщине и повернулся к девице.

     - Знай, красавица, что Тамар одержима ревностью, и кто убережет тебя от гнева ее лютого? Я – твой единственный оплот. Я не любопытен и не стану спрашивать кто ты, откуда родом и что привело тебя в Иерусалим. Пусть во мраке твое прошлое, но твоя краса и моя любовь осветят нам настоящее и будущее. Со мной – как за каменной стеной. В покое и довольстве потекут дни, и матушка твоя пребудет с нами. Но если, босоножка, не отдашь мне прелесть юности твоей, то на себя пеняй. Обеим вам с матерью достатка и почета не видать.

     - А ты, вельможа, какой почет стяжаешь, женившись на бедной и безродной? Рад, что, грозя силой, сознаешь ее в себе? – возразила мне женщина.

     Тут появились Хэфер и Букья. Хэфер уставился на двух женщин. Затем обратился ко мне.

     - Вот те голубушки, - шепнул мне Хэфер, - о которых я рассказывал тебе, когда мы пьянствовали в гостеприимном доме Карми.

     Ахан не утерпел и вмешался. 

     - Зачем явился, Хэфер? Все шепчешь, тайны у тебя?

     - Тайны у тебя! О них поговорим позднее. Ты здесь, Ахан, чтоб с помощью гадалок в будущее подсмотреть. А мы с Букьей к прошлому имеем интерес. Желаем знать, как, например, ночь обратить в день? И на какие дела горазд раб, у которого зуб на господина? И если спросим, то не вещуньи, а ты, Ахан, ответишь! Что, убоялся?

     Вижу, девица побледнела, трепещет вся.

     - Мне страшно, матушка. Кто эти люди? Зачем они у нас? В голосах угроза, злость в глазах.

     Мать не успела слово вымолвить, как заговорил Ахан.

     - Хэфер, рот закрой свой, не то замажу глиной! Оставь в покое и меня, и сих почтенных женщин. Впрочем, продолжай: явный враг милее тайного!

     Угроза развеселила Хэфера.

     - Волк страшит клыками, козел рогами, а бахвал словами. Вперед ты землю будешь грызть, чем рот мой глиною залепишь! Давай-ка, Букья, проучим грубияна. Пойдем к городским воротам и расскажем старейшинам о славных деяниях Ахана. А тебе, Азрикам, не пристало с Аханом дружбу водить. Сторонись греха. Ахан тебя в логово к ведьмам заманивает.

     Ахан взбеленился. Веселье недруга родит чертей в душе и на крайности толкает.     

     - Не запугаешь! У меня тоже есть старые новости для судей у ворот. Коли пришел срок - за преступления сполна заплатим все. И я, и ты, Хэфер, и ты, Букья, - сказал Ахан и что-то прибавил Хэферу на ухо.

     Как ужаленный вскочил Хэфер и с ужасом стал разглядывать несчастных женщин.

     - О, Ахан, - заголосил, запричитал Хэфер, - я каюсь, ты прости! Вражду долой, соединимся в дружбе!

     Хэфер шепнул два слова Букье, и тот побелел, как мел.

     Вот, Зимри, - продолжает свой рассказ Азрикам, - я смотрю на перепуганных до смерти Хэфера и Букью, и у самого сердце в пятки уходит. А причину страха своего не понимаю.

     Хэфер и Букья вышли из хижины, я и Ахан – вслед за ними. 

     - Заруби на носу, Азрикам, - сказал Ахан, - и ты, и я, и эти двое, - и он кивнул в сторону Хэфера и Букьи, - мы все в одной лодке, и волны и ветер нам одинаково опасны. Вас, неразлучные друзья, я жду в доме моего господина. Будем совет держать.

     Мы с Аханом вернулись домой. Страх возрос, теряю дух, боюсь узнать дурное. Любопытство сильнее страха. Уговорил Ахана открыться. Тот завел меня в дальнюю комнату, запер двери и вдруг бросился мне на шею, обнял и расцеловал. И жутким оглушил признанием.

     - Вот, Азрикам, я сбрасываю с души моей тяжкий камень молчания и признаюсь: “Твое наследие моими руками сотворено. Преступления, кровь, убийства – твоего богатства скелет. А две женщины из хижины не ведьмы вовсе, а Наама и ее дочь!”

     Я долго стоял с открытым от изумления ртом. Наконец опомнился.

     - Ты сватал меня к дочери Иорама, отца моего, то есть – к сестре!? – вскипел я.

     - Гнев не торопи. Обсудим с Хэфером и Букьей, как наши шеи уберечь от топора, - ответил мне Ахан. 

     - Что для меня теперь твои, Зимри, благие вести, после вестей Ахана? Боюсь, не все тайны открыл мой домоуправитель, – закончил Азрикам страшную свою повесть.

 

 

 

Ласковый дьявол и ангел-губитель

 

 

     Зимри настороженно слушал Азрикама.

     - Да, Азрикам, гнусны намерения Хэфера и Букьи, их прошлое темно. Но не досуг копаться в черных душах. Кнут времени по нашим спинам хлещет, а дел невпроворот. Во-первых, Амнон все еще в столице, из Сиона выкурить его – мой долг. Во-вторых, два негодяя хоть и запуганы Аханом, но нет поруки, что языки их не развяжутся, а это – неминуемая гибель. Общая опасность – причина мира меж врагами, но хрупок он, как разбитый и склеенный горшок. Бедой чревато и тревожно положенье! И если хочешь, чтоб моя смекалка тебя от бед хранила, как и прежде, открой пошире кошелек. Не быть скупым – уже богатство. Ты морщишь нос? Я удивлен! Ведь я к другому лагерю могу примкнуть. Скажу Тамар, что женщины из хижины не ведьмы, а мать и сестра Амнона, и герой вновь станет чист в ее глазах! – закончил Зимри, бросив наугад угрозу и попав в цель.

     Азрикам онемел от дерзких, несуразных слов. Гнев душит, путает мысли и язык. Но ярость страхом сожжена. 

     - Уж половину казны к рукам прибрал! Впрочем, прости, я тобой доволен, ты помогал мне прежде, и нынче я в тебе нуждаюсь. О плате не тревожься, положись на мою щедрость.

     Зимри принялся расхаживать из угла в угол, сосредоточенно размышляя. Наконец придумал, остановился.

     - Ты вскоре принимаешь дорогих гостей, Хэфера и Букью. Раззадорь себя, силы духа наберись, мужчина! Преврати в попойку ваш ночной совет. Дождись, что гости очумеют от вина, и дом предай огню. И тайны с из хранителями вместе в дыму пожарища навек исчезнут. Когда покончишь с делом, удивишься, как верно и исправно это средство. Надежность – свойство простоты. Однако, действуй осторожно и с умом. Плату возьму деньгами, сады и виноградники твои мне не нужны. Не трусь, положись на меня, я с тобой и в радости и в горе. Ну, вперед, не медли! А меня Амнон ждет, в моем колчане еще остались стрелы для него.

     Зимри покинул Азрикама. Раздобыл в тайном месте змеиного яду и пошел к Амнону.

     - Знаю, Амнон, ты ждешь весть из дома Иядидьи, - начал Зимри, - увы, хозяина я не застал. Он заседает с царедворцами. Совещаются, как город защищать и как народу представить дело. В палатах Иядидьи все домочадцы беззаботно спят, и не с кем говорить. Я новый план придумал, и есть надежда, что Тамар к тебе вернется или тебя вернет, что равнозначно. С Пурой пошли ей дар – кувшин молодого вина и гроздья винограда. Напиши письмо, полное слов любви и мольбы. Вели Пуре передать девице послание и дар ранним утром, когда она прохаживается по саду. Тут я появлюсь, с ней разговор затею, и мною сказанное подкрепит тобой написанное. Я буду горд и, как кремень тверд. Авось Тамар поймет, что не права, нас изгоняя. Что до меня, я милости не жду. Честно, верно, с открытым сердцем я служил отцу ее.

     Последуй моему совету, Амнон. Так испытаешь сердце Тамар. Если есть в нем любовь, снова завоюешь его, а если не откликнется Тамар на твой последний зов, значит пусто сердце, и нет причины горевать.

     - Хорош совет. Захочет Господь, и вернется Тамар, и вернется любовь. Прошу тебя, Зимри, не уходи в сей трудный час. Тяжко одному. Вижу тебя, и дух мой поверженный ободряется.

     - Не трусь, положись на меня, я с тобой и в радости и в горе, - второй раз за день произнес Зимри.

     Амнон уселся за стол и принялся писать письмо, не останавливая слез.

     “Любимая Тамар, голубка моя! Объясни, чем согрешил перед тобой. Кара велика беспредельно. Изгнав, лишила меня Божьей милости. Простой пастух не смел и думать о прекрасной дочке придворного вельможи. Твоей любовью я был заново рожден и вдохновлен на то, что совершил для нас обоих. Молю, любимая, дай надежду! Вспомни письмо из Нинвэ: “Цени надежду жизнью”.

     Ты одарила меня счастьем любить. Дух мой, смелость, ум – твое произведенье. Я вознесен и вмиг повержен. Какая сила двигала рукой творца, разбившего свое творенье в черепки?

     Твой приговор ошеломил и оглушил. Любимая, покуда не вернешь ответ, я – камень в праще: не знаю ни пути ни цели. Помнишь ли Бейт Лехем? Молю, Тамар, верни былое счастье! Иль объясни, за что наказан.

     Шлю тебе дар, как в былые дни. Будет принят сладкий напиток любви – и сердце мое взовьется ввысь. А вернется назад, отверженный и горький, как измена – и уделом моим станет чужбина. Молча, с любовью даже, снесу беды и горести. Сердцу скажу: “Терпи. Изгнание – это воля Тамар!”

     Любимая! В твоих руках моя судьба - жизнь и смерть, счастье и горе, честь и позор. Ответь, Тамар: рай или ад, что Амнона ждет?”

     Амнон завершил труд и отдал на суд Зимри.

     - Читай!

     Зимри читал и перечитывал письмо, попеременно придавая лицу то восторженное, то горестное выражение. Амнон, сидя за столом и обхвативши голову руками, все что-то бормотал бессвязно.

     - Ах, Тамар! Где я был? Где я сейчас? Что ждет меня? Горе мне, горе!

     Полагая, что пришел момент положить предел стенаниям и толкнуть события вперед, Зимри вернул Амнону письмо и заговорил.

     - Пусть тверже железа сердце возлюбленной, в мягкий воск обратит его жар твоих слов. Лишь дикая львица, к вкусу крови привыкшая, не выпьет этих речей нектар. Если столь дивные  строки не встряхнут душу Тамар – нечего горевать, беги от нее прочь! Завтра, завтра решится! Надейся, и я надеюсь. А сейчас приготовь свой дар и утешься сном. 

     Амнон наполнил кувшин молодым вином, нагрузил блюдо гроздьями винограда, лег и уснул. А Зимри тихо-тихо подобрался к кувшину и влил яду. И никто не видел, и Пура не узнает, и висит над Сионом ночная тьма.

     Добр или зол солнца свет? И праведные и грешные души равно согреваются небесными лучами. Светлые надежды и черные умыслы ждут не дождутся утренней зари.

     Рассвело. Амнон вручает Пуре дар и письмо. Зимри напутствует посланника: “Преуспей и возвращайся с удачей! И да вселит Господь в сердце Тамар раскаяние, и да вернет радость в душу господина твоего!”

     И Пура ушел.

     - Я пойду вслед за ним, - сказал Зимри, - и принесу ответ. Не известно, какой стороной упадет монета. Вдруг еще пуще озлобится девица, преследовать тебя станет. Пока спрячься и жди.

     - Если Тамар от меня лик прячет, чего еще хуже, и зачем мне прятаться? – вздохнул в ответ Амнон.

     Ушел Зимри, ласковый дьявол и ангел-губитель. Мысли кипят его, и сердце ликует: “Плод созрел, дело сделано, славный барыш впереди!”

     Только Зимри за порог, как вновь появился рассудительный Уц.

     - Амнон! Мать и сестра в тревоге – не дождались тебя вчера. А я не сказал им о беде твоей, - выпалил вместо приветствия Уц.

     - Вот, я вновь попытался утраты вернуть. Жду ответа Тамар. Не уходи сейчас, тоскливо одному.

     - Эх, господин, кабы прежде слушался моих уст, не знал бы сейчас беды. Любовь начинается суетой, продолжается ложью и кончается скорбью. Пламя ее не осветит лик, лишь душу и плоть опалит. Благословен сторонящийся любви! А уж коли попал в соблазна капкан – крепись, и спасение придет, и надежда слезы осушит, - закончил премудрый Уц.

     Скука банальной рассудительности искупается долей истины.  

 

   

 

 

 

Глава 22

 

 

 

Убедительные небылицы

 

 

     Только солнце взошло над Иерусалимом, как потянулись на рынки жители со всех концов города, гонят на убой крупный и мелкий скот, везут вино и масло, спешат продать плоды своих рук. Иядидья с Тирцей сидят у окна и наблюдают лихорадочное шествие.

     - В считанные дни опустеют хлева, овчарни и винные погреба. Пир горой. Похоже, на полста лет вперед животы набить хотят. Страшатся люди, что Санхериву добро их достанется. В страхе больше зла, чем в его причине. В эти дни небеса стенают и слез ждут, а внизу радость бьет ключом, - негодуя, заметил Иядидья.

     - Вот-вот в нашем доме стенания и слезы услышим. Завтра свадьба Тамар и Амнона, все припасено, лишь невеста не готова. Ночь проплакала, говорить не хочет. Глупая, верит болтовне пророчицы и боится Амнона, - сказала Тирца.

     - Как вступил Амнон под мою крышу, так и пропал покой в доме, и Тамар словно безумная. Оставь ее на волю Господа.

     - Вон она в саду, бедняжка. Бежит от меня и жалости не принимает.

     - Еще день потерпи, и призовем к ответу: пусть скажет свое желание, ведь ей уж восемнадцать!

     Тем временем Зимри, следуя замыслу, вошел в сад. Тамар, держа в трепетных руках послание Амнона, глазами вбирала драгоценные строки. Она читала письмо, а Зимри читал знаки девичьего сердца на лице ее. Уходит гнев, возвращается любовь.

     Появляется Маха с кувшином в руках, протягивает его Тамар.

     - Стой, госпожа! – вопиет Зимри, - не прикасайся к вину, пощади себя, ты во цвете лет!

     Тамар испуганно подняла глаза на спасителя, а тот уж рядом с ней.

     - Цела и невредима, госпожа? О, я кажусь помешанным! Пусть так, главное, кувшин не почат, и госпожа жива! Слава Господу – он милосерден к дому Иядидьи!

     - Зимри, говори ясней!

     - Ясно вполне, но не хватает слов. Кто пишет письма, тот над словами господин. Красноречивым пером скорописца Амнон скрывает злые помыслы сердца. В клочья порви письмо, на землю вылей вино и забудь навеки Амнона! Прости, я прям и неуклюж в словах.

     - Амнон в моей душе не робкая травинка, что ветер твоих вздорных уст легко поднимет в воздух и унесет. Зачем гневишь меня? Из сердца моего не вырвешь Амнона, скорее вырвешь сердце. Твой язык – орудье клеветы!

     - О, как я глуп! Дьявол подстрекнул меня к чужим заботам прилепиться. Разве осудит тебя ближний, если любишь себя больше, чем его? За наивность заплачу сполна! – в полном отчаянии вскричал Зимри.

     - Ты прав, ты не умен, коли порочишь Амнона передо мной. В сердце твоем – пропасть ада. Замыслил меня туда столкнуть, утопить во мраке преисподней, погубить и не открыть источник зла! Желаю знать, кто и каким орудием намерен жизни меня лишить!

     - Вели сердцу быть алмаза тверже и слушай, госпожа. Помнишь ли, как посылала меня к Амнону с упреками и наставлениями, чтоб я усовестил его и вернул тебе? Вместо навязчивых нравоучений я избрал иное средство – хитрость. Стал сетовать ему, что вот, ты, якобы, изгнала меня из дома без вины, по прихоти пустой, и заступится просил. Амнон велел Пуре принести побольше вина. “Пей, Зимри, сладким вином горький вкус обиды отобьешь”, - сказал мне Амнон. Я выпил, и Амнон стал пить, греша, ибо не истекли тридцать дней зарока. Но я – молчок.

     Он усердно налег на вино. Потом говорит: ”Странно, что тебя обидела Тамар, но еще большее диво, что и моя участь не легче. Мы оба изгнаны, - сказал он с дрожью в голосе, - я безродный простолюдин, Авишай купил меня младенцем, вырастил, сделал пастухом. Моя доблесть и красота вознесли меня к благородству и богатству. Тамар полюбила меня, и я ответил любовью вельможной и богатой девице. Иядидья не посчитал меня достойным дочери. Рискуя жизнью, я разыскал в Ашуре и выкупил Хананеля, за что и унаследовал его сокровища. Счастливый, приготовился к хорошему – деньги умножать и жить среди вельмож. Завидуя моему золоту, Тамар переметнулась к другому жениху. Каково? Забыла, что я более не пастырь овцам, и сам не робкая овечка!”

     Теперь, Тамар, внемли тому, что присовокупил к своему рассказу Амнон: “В Иудее думают, что Иерусалим столица мира, а жители его – факел для блуждающих во тьме народов. Ха-ха! Я тоже ошибался, пока не побывал в Нинвэ. Это город красоты и силы, велик он и непобедим. Там мудрецы Востока, всеведающие звездочеты, кудесники, строители и полководцы. Нельзя познать их премудрость разом, но осознать величие мне по плечу. Пусть, восхваляя одно, я унижаю другое, зато, восхищаясь, я возвышаюсь сам! Должны мы не бояться, а радоваться Санхериву. Вот тебе моя рука, Зимри! Довольно быть слугой господ, становись господином моих слуг!” Таковы слова Амнона.

     Тут, госпожа, я и подумал: “А не замыслил ли Амнон какое зло?” И хитро спрашиваю, что нам готовит царь ашурский, и не ждет ли Иудею судьба порушенного Шомрона? Амнон отвечает: “Ты уж сам сказал. Однако, не болтай об этом у городских ворот. Санхерив сотрет Сион с лица земли. Не пощадит ни грозных боевых коней, ни трепетных ягнят, ни суровых воинов в черных кольчугах, ни их нежных белых голубок”. Я вновь вопрошаю: “А что с твоей славной голубкой станется?” И слышу ответ: “Славная моя голубка не достанется врагу!”

     Тамар просияла.

     - О, этого довольно, - счастливо воскликнула она, - Амнон не разлюбил! Только бы слова твои утренней дымкой не рассеялись, а большего мне и не надо, любезный Зимри!

     “Слушать она желает все, а слышит лишь то, что желает” – подумал он.

     - Лучше мне ослепнуть, госпожа, чтоб не видеть ликования там, где место слезам. Или сладок тебе обмана мед?

     - Отчего не умеешь, как ангел Божий, добрую весть принести? Сердцу радость нужна! – с досадой ответила Тамар.

     - Прежде Амнон был твоим ангелом Божьим и добрым вестником. Вчера вечером он без меры опьянил себя вином, и отяжелевшие уста его извергли потоки вздора, злобы и клеветы. Он порочил воинство наше, воевод, царедворцев и самого царя Хизкияу. Дерзко возводил хулу на пророка Исайю, сына Амоца, и для учеников его, вчерашних своих товарищей, не поскупился на комья грязи. Потом добавил: “Тебя занимает судьба голубки моей ненаглядной. Повторяю, враг не получит ее. Не погибнет Тамар ни от меча, ни от бесчестья, ни от голода. Я сам ей могилу приготовлю и отплачу за измену!” – сказал и хватил ладонью по столу и сверкнул бешеными глазами. “Давно ли звенели песни любви?” – в изумлении спросил я его. “Другие времена – другие песни!” – возразил мне Амнон и добавил: “Скоро увидишь, сколь много мудрости я взял с собою из Ашура.”

     - Господи, за что столько горя? Сердце мое не вмещает! – в слезах воскликнула Тамар.

     Зимри ободрился. Слезы – лучшая награда лицедея.

     - Ничье сердце не вместит столько! Слушай дальше. Амнон закусил удила и понес. Кричит мне: “Следуй за мной, Зимри, узнаешь кое-что!”

 

 

 

Ночные приключения

 

 

     Вот идем мы с ним в ночи. Пустынно и жутко. Вижу, костер пылает. Слышу девичий голос: “Матушка, возлюбленный мой Амнон пришел!” Женщина отвечает: “Разожги посильнее огонь, дочка, да призови силы тьмы, тебе подвластные, да покажи милашке своему, на что ты, молодая, горазда!”

     Языки пламени взвились вверх, искры вокруг, смрад от серы и смолы. В желтом свете огня я увидел тех, кого слышал: женщина приятного вида и юная девица красоты неописуемой. На головах обеих платки чернее вороного крыла, горящие угольки бахромой обрамляют одежды. Мерно раскачиваются у огня и повторяют: “Жарче, жарче пылай, адский костер! Пусть сердце Тамар ревностью вспыхнет и сгорит до тла!” Молодая ведьма подходит к Амнону: “Порушь твой союз с Тамар!” Амнон взял ее руку, прижал к своей груди и говорит: “Презираю Тамар и богатство ее, я довеку с тобой!”

     Тут красавица засвистела, что есть мочи, а потом стала кликать своих: “Cюда, мои подданные, свидетельствуйте предо мной клятву Амнона!” Зашумело, загудело поле, и со всех сторон стали сбегаться дикие звери и всякие чудища, тяжкий дух впереди них катится. Львы рычат, волки скалятся, медведи ревут, кабаны зубами скрипят. За ними пернатый сброд: филины и совы, вороны и сороки – крик и гам, треск и карканье. Змеи шуршат и кольцами по земле колотят. Появился дьявол, а с ним чертенята. И вот, начинается самое ужасное – мертвецы встают из могил. Отряхивают с себя прах и маячат в свете звезд. Сердце сдавил смертный страх и я вскрикнул: “Спаси меня, Господи!” А дьявол вопит мне в ответ: “Меж нами не смей Господа поминать!”

     Нежная девица приблизилась ко льву, схватила его за гриву крепкой рукой и подвела к помосту. Дикий зверь покорно следовал за ней. Она, не дрогнув, вонзила ему в шею острый нож, нацедила крови в черепок, вымазала ею Амнона и сказала: “Вот, наш союз скреплен, а твой с Тамар – разрушен. Кровь мной убитого льва сильнее крови льва тобой убитого.”

     Женщины зарезали двух диких кабанов. Лучшие куски мяса и вино вознесли на помост и принесли в жертву божествам. Остатки туш швырнули в котел. Юная красавица закричала пронзительным голосом: “Слышите ли вы, черти и дьяволы, страшилища земные и небесные? Вы – свидетели нашего с Амноном союза!” Затем оглушительно свистнула во второй раз, и в мнговение ока исчезла нечистая сила, и скрылась из виду живность поганая.

     Готово варево. И стали женщины и Амнон есть мясо и пить вино, что божествам подносили. Остатки вина налили в кувшин и добавили змеиного яду. Затем меня пригласили к пиршеству, да я отговорился. Младшая ведьма пригрозила мне: “Все, что видел и слышал – страшная тайна, и

головой заплатишь за длинный язык!” Не ведая стыда, на моих глазах Амнон предался гнусному распутству с матерью и дочерью, и я не вынес дикого зрелища, и силы покинули меня, и я упал в беспамятстве.    

     Очнулся я в комнате Амнона, а как вернулся туда – не помню. Вижу, Амнон вручает Пуре кувшин с вином и письмо. “Ты видел мою силу, теперь узнаешь мою хитрость, только рот держи на замке!” – хвастливо сказал мне Амнон и вышел. “Рот держит на замке способный на большие дела, а хвастун – мелок” – подумал я о нем и, выскользнув из комнаты, стремглав бросился к тебе, Тамар. И, слава Господу, кувшин запечатан, и ты жива!

     С первобытным ужасом слушала Тамар изобретательную повесть Зимри. Радетель ее торжественно умолк, но долго еще бедняжка немым застывшим взглядом смотрела в никуда. Наконец, ожили уста.

     - Дай руку, Маха. Голова кружится, Небо и горы валятся сверху, земля снизу ускользает из-под ног.

     - Истину ли слышали наши уши? Не иначе, вино или сон помогли выдумать небылицу. Испытаем сочинителя! – сказала Маха и принесла голубку – любимицу Тамар, подарок Теймана. Маха раскрыла ей клюв и влила вина из кувшина. Мгновение, и пташка захрипела не по-птичьи, забилась, вырвалась из рук и упала замертво. Маха в ужасе обхватила руками голову, Тамар побледнела, как мел.

     - Смерть в кувшине этом! Что скажешь, госпожа? – спросила Маха.

     - Что сказать? Обступите меня тесней, холмы высокие, скройте от мира мой позор!  Погубитель избрал день сегодняшний моим последним днем.

     Зимри, потрясенный успехом дела, принялся рвать волосы на голове.

     - Зачем я вчера не умер? За что наказан быть вестником и свидетелем юной жизни крушения? Крепись, Тамар! Сильный дух горю душевному и желчи змеиной противотрава лучшая – вдохновенно воскликнул Зимри.

     Долго молчит Тамар. Вздыхает, и, как стон ее вздох. Зимри встревожился.

     - Сама просила, госпожа, говорить, не таясь, - оправдывается Зимри.

     - Ты был свидетелем ада, и вышел цел, а я лишь эхо слышала. Мне ли сетовать?

     - Ведь мужчина я! Да и кто мне Амнон? Ни кум ни сват, чужой! Забудь его и ты. И обещай, госпожа, тайну хранить, ибо боюсь я Амнона.

     - Ты трус, а не мужчина! Ступай!

 

 

 

Непреклонная Тамар

 

 

     Тамар удалилась к себе. Вошел Иядидья.

     - Дочь, ты стала тенью. Печалью не делишься с отцом. Или не помощник я тебе?

     Тамар бросилась к отцу на шею и зарыдала.

     - Прости, отец, несчастную дочь свою! Кабы не таилась я от вас с матерью, не пришла бы в дом беда. Слишком поздно глупое девичье сердце уразумело личину Амнона. Он мерзости предался и мне стал мерзок. Молю, отец, пощади старика Хананеля, пусть не узнает этот срам. Я привела домой бедствие, мне и изгонять его!

     - Скрытность всему виной, дочь. Милей свои глаза в чужой душе, чем чужие в своей. Напиши негодяю письмо и от дома отвадь. Я давно раскусил молодчика, но молчал, ждал твоего прозрения. Этим виноват.

     - Не чужим, а любимим безмерные преступления совершены, а посему безмерно мое горе. С ним наедине оставь меня, отец!

     Иядидья покинул Тамар, а та в глубокой печали. Хочется плакать, но нет более слез.

     Появился Хананель.

     - Случилось ли что, бедняжка? – спросил старик.

     Тут вернулись слезы. Поплакав, Тамар отвечает.

     - Внезапный тяжкий недуг меня поразил. Иссушил сердце, в скукоженную сливу его обратил, и не стало в нем места для Амнона. И это накануне дня, ему предназначенного! В одиночестве хочу горевать. Ты поймешь и не взропщещь, мудрый старик.

     - Надейся на Господа, и он поможет, - в испуге произнес Хананель и поспешил к Иядидье и Тирце, сказать, чтоб без промедления посылали за лекарем, за целебными снадобьями и бальзамом.

     Тамар одна. Большая обида обращается в великий гнев. Уселась за стол, принялась писать Амнону разящий ответ.

     Появляется Тирца.

     - Дочь любимая, излей мне душу!

     - Чуть потерпи, матушка, лишь сочиню письмо. Потребую от нечестивца навсегда покинуть дом наш и страну.

     - И любовь былая, и нынешняя ненавись – твоего сумасбродства порождения. Не забывай, что Амнон спас жизнь тебе и деду!

     - За сто лет праведности не искупит Амнон зла свершенного. Закосневшего в пороке не исправишь, как не обуздаешь ветер. Горько проклинать боготворимого.

     В комнату входит Уц.

     - Госпожа, соблаговоли ускорить ответ. Возлюбленный твой терзаем неизвестностью.

     - Передай Амнону, пусть поторопится Сион покинуть. Ворота засовами стучат от нетерпенья поскорей захлопнуться за спиной злодея. Речи его – мед, а дела темны, - ответила Тамар.

     - Передай Амнону, что Бог ему укажет путь и воздаст по справедливости. Нет мнений правых и неправых до конца, - добавила Тирца.

     - Вот письмо для того, кто свое и мое сердце разбил, - сказала Тамар Уцу.

     Понурившись, Уц направил стопы к матери и сестре Амнона и поведал о его беде.

     - О, добрый Бог! Ты прежде хранил меня, чтоб не увидала дна чаши горестей моих. Должно быть, настал день! – со слезами воскликнула Наама, - беги, Уц, к Амнону, скажи, пусть отправляется в путь, найдет нас в Бейт Лехеме. Там и Ситри будет ждать.

     Не сбылось это. Люди Иядидьи подстерегли женщин в пути и пленили их, чтоб привести к вельможе, а потом выдать на суд старейшин.

 

 

 

 Глава 23

 

 

 

     “Сердце мое в смятении,

     дрожь пронимает меня,

     вечер, которого я так ждал,

     обратился для меня в ужас”.

 

                    Исайя, 21, 4.

 

 

 

Беги, Амнон, беги!

 

 

     Солнце клонится к западу. Последние лучи скользят вдоль громады Масличной горы. Нет больше духу у Амнона ждать Пуру или Уца с известием от Тамар. С тяжелым сердцем он отправился в город. Вот река Кидрон. Ручей с шумом впадает в нее. Горным хрусталем сверкает беспорочная чистота его, и твердь небесная – цвет его. Мутны воды Кидрона, и быстрая прозрачная струя теряется в широком сером потоке реки.

     “Веселым ручьем, по камням беззаботно скачущим, ликовало сердце мое, а нынче темен и мрачен мой дух, как волны Кидрона”, - думает Амнон, - “Чуть-чуть успел испить из кубка блаженства, и уж горести торопятся наверстать свое. Пока пестовал в мыслях росток любви, злая судьба острила серп - нежный побег скосить!”

     Думы сии увлажнили глаза Амнона. Он сам не заметил, как поднялся на Масличную гору. Слышит знакомый голос. Это Уц.

     - Торопись, Амнон!

     - Какую весть принес мне?

     - Не медли, Амнон! В словах моих буря, а в руках смерть, - сказал Уц и протянул Амнону письмо Тамар и кувшин с вином. – Вот, что на словах передала Тамар: “Письмом этим на вечные времена расторгается наш союз. Вино возвращаю. Отведай из кувшина, и воздастся тебе!” Я вышел от нее, и меня догнала Маха и успела шепнуть: “Скажи Амнону, чтоб не прикладывался к сосуду, а завтра я сама приду и остерегу от беды, ибо ожесточилась Тамар и смерти его желает”.

     Амнон выхватил из рук Уца долгожданное послание и стал читать.

     “Подбирающий за жнецом не пропустит колосок, виноградарь не оставит гроздь. Вот и я припомню без пропуска все мои слова любви – избранник, несравненный, возлюбленный – и все твои нежные речи – голубка, единственная, любимая. Припомню, чтобы навсегда забыть.

     Ты пьянил сладкими песнями и готовил могилу. Кровавый жених! За что смертельную отраву припас твоей голубке? Нежные трели хищным клекотом обернулись. Слышишь ли ты меня, или глух, как змей, ушей лишенный? Волчица злобная волчонка не разлюбит! Зачем прекрасноокий избавитель угрюмо сматывает спасенной жизни нить? Мерзости тобой свершенные – позор всеобщий, и вслух нельзя промолвить: Господь услышит и покарает весь Сион!

     На мгновенье стань прежним Амноном. Скажи, кому назначил смерть жуткую от яда? Кому? Единственной своей? Той, что предпочла тебя всем сокровищам земли, не променяла на владык ее? Твои слова: “Врагу не выдам – сам погублю!” Горе тебе! Образ дивный твой в моей душе я вдребезги разбила, и нет возврата!

     Прочь беги, мой отравитель! Где прибежище тебе? К морю придешь – вспенится, в горы поднимешься – громом разразятся. Ни в пещере звериной, ни в гнездилище змеином не скроешь зло свое, ибо жестокостью превзошел ты обитателей убежищ этих. Остерегаю: беги! И слово это – последняя моя милость тебе. Родичи полны гневом и расправу готовят ужасную, а крови твоей видеть не хочу. Дорога твоя – в преисподнюю, судьба твоя – муки, стоны и плач!”

     Амнон дочитал письмо. Сердце гулко стучит, и трудно дышать. Написанное языком гнева, читается с ужасом. Он уселся на землю, розодрал одежды.

     - Господь смешал нам языки. Слушая, не понимаем, как глухие. Страшный день смятения. Ненависть – не воздаяние любви, и к любящему сердцу грех убийства не пристанет. Здесь дух злоумышления и клеветы. Бедняжка введена в обман коварный. Пойду к ней, и все разъяснится, вернется счастье, - сказал Амнон изумленному Уцу. 

     - Прекраснодушия довольно, Амнон! Жизнью не играй! Не шутит Маха - госпожа ее твоей желает смерти. Кувшин с отравленным вином не вразумляет? Уж лучше бы изменщица сама испила зелье!

     - Молчи и не порочь святое имя!

     - Упрямство слепо! Столь дорога она тебе, что смерть от ее руки красна? Лишишься жизни, как преступник, и правда с тобой умрет. Беги, спасая душу!

     - Убегая, душу не спасаю, а гублю. Мрак горя в ней не осветить, пока она черна в глазах Тамар.

     - Так следуй материнскому приказу и мчись в Бейт Лехем. Там мать с сестрой и Ситри с Авишаем будут ждать.

     Амнон рассеян. Уца слышит, но не внемлет ему. Говорит, словно во сне.

     - Отправляйся, Уц, к Тамар. Скажи возлюбленной, что я жду ее под оливковым деревом, тем самым, на котором вырезаны наши имена на память. Сердце переполнено любовью, так много нежных слов на языке!

     - Блажен без дум живущий! Опомнись, Амнон!

     - Птицы пропели и угомонились. Душа моя когда угомонится? К дереву нашему пойду, вдохну чудесный аромат листвы. О, наслажденье! Увижу Тамар, мой дух воскреснет!

     Ах, что я, безумный, говорю? Сон бессилен, явь неодолима. Не свадебный венок, позора чаша мой удел. Кто в доме заживет, что для меня построен? Нет, я не жених кровавый! Я обвинен, а нет вины!

     Как прекрасен ты, великий Иерусалим! Привет тебе, город Храма, привет и тебе, чистая голубка моя! Нет и не будет гнева в душе моей, только бы Бог на тебя не гневился! – закончил Амнон.

     Столь вдохновился он высоким слогом своим, что не заметил, как появился Тейман верхом на коне.

     - Бери коня, Амнон, и скачи без оглядки, не медля. Месть и меч над твоей головой, - выпалил Тейман, слез с коня, и ушел, и не обернулся.

     Амнон очнулся от грез. Мгновение, и уж он в седле.

     - Я скачу в Бейт Лехем, а ты, Уц, доставь туда мать и сестру побыстрей, ибо я там не задержусь, - сказал Амнон.

     Исполнив последний долг дружбы, Тейман направился к Тамар и, как ожидал, застал ее в слезах. Но слов утешения нет у брата.

     - Сестра, забудь сияющую красу Амнона, приготовься быть супругой Азрикама. Такова воля Бога, так желает наш отец. Вечером явятся старейшины и засвидетельствуют ваш союз, - сказал Тейман.

     Тут вошел Хананель.

     - Я все слышал. Не бывать тому! Не Азрикаму я свои сокровища назначил.

     - Дед, милый, спаси от Азрикамовых объятий! Не под силу мне два горя враз нести. Пусть выбросит из головы, что полюблю его лишь оттого, что Амнон мною изгнан. Мне ненавистен Азрикам. Судьба моя вместит лишь одного героя. Он был уже и он нарушил верность. Замены не хочу, ведь равного ему нет на земле.

     - Кто знает истинную Амнона вину? И не введен ли в заблужденье твой отец? Неужто сердце доброе и юное принадлежит закоренелому злодею? Терпение. Сперва узнаем, что пленницы поведают старейшинам. Исследуем все и предоставим разуму руководить, - рассудительно заметил Хананель.

     Заходит Тирца.

     - Вот, привели двух ведьм. Не диво, что Амнон разума лишился. Младшая сказочно красива, - сказала Тирца, покосившись на детей.

     Тамар смешалась. “Где Маха?” – только и нашлась сказать.

     А Маха уж за городской стеной. Устремилась вслед за Амноном. 

    

      

  

Глава 24

 

 

 

Попытка расследования

 

 

     Под охраной стражников Наама и Пнина доставлены в дом Иядидьи. Мать укутана платком, лицо дочери открыто. Иядидья распорядился послать за Зимри. Увидев двух женщин, причину своих бед, Тамар содрогнулась.

     - Ах, отец, взгляни на этих несчастных! Некому пожалеть бедную мать, беззащитна скромная дочь! – сказала Тамар с насмешкой, что ранит больнее ненависти. Потом взорвалась. – Попались, негодные! Ограбили меня, душу растерзали, отравить задумали. От возмездия не уйдете!

     Наама не нашлась, что ответить, лишь слезы выступили на глазах. Пнина молчит. Тейман во все глаза глядит на Розу с горы Кармель, и горько на сердце, и немы уста.

     - Отвечайте, Бога ослушницы, давно ли знаком вам Амнон? – сурово спросил Иядидья.

     - Если злодеи возвели клевету на нас, возьмите мою душу, а мать не троньте. Ни к чему мне этот мир, оскверненный живущими в нем! – ответила Пнина.

     Появился Зимри, увидел гостей и побледнел от страха.

     - Не бойся, Зимри, в моем доме они не сотворят зла, - успокоил Иядидья своего домоуправителя.

     - Внемлите мне, грешницы! – обратился Зимри к женщинам, - Бог создал землю и простер над ней небо, ибо Он велик. А великий - великодушен и потому может простить. Пусть истина правит вашими устами, и удостоитесь милости.

     - Вельможи всевластные! Хотим предстать перед лицом обличителя нашего, и пусть скажет, чем провинились перед Господом, и найдем ответ, - сказала Наама.

     - Не тебе, проклятая ведьма, поминать Господа! Чертей и нечисть адскую призывай! – вспыхнула Тамар.

     - Признайся, красавица, что знаешь Амнона и голову ему вскружила. Уловки и обман лишь повредят, - сказал Хананель, обращаясь к Пнине.

     - Бог защитит нас, - спокойно и гордо ответила девушка. Достоинство не склоняется перед силой.

     - Заприте этих двух в верхней комнате, - приказал Иядидья стражникам, - пусть дожидаются прихода старейшин и суда. Потом призовите Азрикама.

     - Молю, отец, не отдавай меня в объятья ненавистного!

     - Дочь любимая, единственная! Забудь вздор сердца неразумного!

     - Не выслушав Амнона и Пуру вездесущего, мы истину не установим, - заметил Хананель.

     Стражники увели женщин и отправились к Азрикаму сообщить, что Иядидья ждет его. Вошел старый и больной Авишай, опираясь на руку своего брата Ситри.

     - Господь дал мне силы подняться с постели, чтобы приветствовать тебя, Иядидья, в твой лучший день – день свадьбы Тамар и Амнона – и радоваться твой радости, - произнес старик Авишай.

     - И убеленного сединами жизнь может удивить. На свадебном пиру не сладкая песнь кинора, а вой нечистой силы подобает жениху, - ответил Иядидья.

     - О чем ты? – изумился Ситри.

     - Ты знаешь Амнона с младых ногтей, тем больней тебе услышать, что он польстился на красоту юной ведьмы, злодеяния которой достойны ада, - ответил Иядидья.

     - И это – Амнон!? Не иначе Господь низверг на землю ангелов небесных, а нечестивцев поселил на Небесах! – в изумлении воскликнул Ситри.

     - Они не только на Небесах! Один из них в мой дом пробрался и все в нем перевернул вверх дном!

     - Слова твои ужасные не могу оставить без ответа, - начал Ситри. - Я прежде говорил тебе, что неразумно и чревато бедой чрезмерно полагаться на людей. Лишь вера в Господа – надежная вера, а вера в людей – шатка и легкомысленна. Ты убежден, что Амнон унес мир из дома твоего. Есть три причины бед в Сионе. Первые две – вражий меч и сильных мира беззаконные дела – о себе кричат, а третья – ложь – тиха и незаметна, как змея в траве, но для людей достойных она страшней чумы. Замечать ложное – начало мудрости.

     Сиона доблестное воинство принудит врага вернуть меч в ножны. С Божьей помощью суд праведный прочную законность в Иудее водворит. Лишь против лжи нам не известна надлежащая защита. Ложь – цветок, и прячется среди цветов. Собрал букет – и ты добыча зла.

     Любезный Иядидья, не говори об Амноне дурного слова, покуда не выслушал его, а также тех, кто на него хулу возводит. Вред видимости истины превысит пользу от нее, когда она найдется. Кто знает, вдруг под собственною крыше                  й обнаружишь осиное гнездо?

     - Сказано красноречиво и проницательно. Но где же Амнон? – спросил Хананель.

     - Должно быть, отправился в Бейт Лехем, услыхав о болезни Авишая, - сказал Ситри.

     - Двое гонцов! Скачите верхом в Бейт Лехем и доставьте мне Амнона! – приказал Иядидья слугам.

     - Исчезла из дому Маха, не сказавшись. Что бы это значило? – вопрошает Тамар.

     - Зимри, готов ли ты повторить Амнону в лицо то, что говорил о нем Тамар? – спросил Иядидья, пристально глядя на домоуправителя.

     Зимри не подал виду, что испугался.

     - Прости мое любопытство, господин, но почему ты не выспросишь у двух женщин, кто они такие, и что и кого здесь ищут? Мне кое-что известно о новых и о старых их грехах, и все выложу перед судом старейшин, - достойно ответил Зимри.

 

 

 

Разоблачения и саморазоблачения

 

 

     Ночь спустилась на засыпающий Иерусалим. В тишине раздались голоса дозорных: “Не дремлет страж Сиона, хранит народ Израиля!” Стражники следуют вдоль темных улиц и отгоняют от себя сон бодрой песней:

 

 

          Водворит ночной покой

          Стражник сильною рукой.

               Честный спит, и спит простак.

          Не уснут злодей и вор,

          Гневной совести укор

               Не дает уснуть никак.       

 

 

     - Взгляни-ка на север, приятель, языки пламени там! – сказал один стражник другому.

     - Отлично вижу. Дым столбом. Поспешим на помощь!

     Стражники пробираются к пожарищу коротким путем и видят человека странного, сам себе бормочет. Они прислушались.

     - Говоруны великие, что на погибель мне, теперь навсегда смолкнут в беспощадном пламени. Пришло избавление. Вот только поджилки дрожат. И стены крепостные пляшут, как черти у костра, и башни, на великанов похожие, смеются мне в лицо и строят рожи. Одиноким волком бреду во тьме. Над головой небеса грохочут, под ногами земля скрежещет, ветер в уши кричит: “Прочь, нечестивец!”  Горе мне! Всей воды в реке не хватит кровь материнскую с рук смыть. Море не затушит пламени, отца погубившего. Куда бреду я? Позор и смерть мой удел! - слышна неизвестного путаная речь.

     Встречного остановили, не дают пройти.

     - Твои уста свидетельствуют о тебе и против тебя. Говори, кто ты таков! Не запирайся, надеясь на тьму. Лишь до рассвета спасешься ложью, а молчанием преступление усугубишь! 

     Тут подоспел начальник стражи.

     - Я был на пожарще. В городе беда. Огонь свирепствует.

     - Нам случилось схватить вот этого молодца. Полагая, что его не слышат, он клял себя, как поджигателя и убийцу. Сейчас молчит, словно безгласная овца, и мы не знаем, кто он и откуда.

     - Ведите его в дом к Иядидье, где собираются старейшины. Они разберут дело и свершат праведный суд, - сказал начальник стражи.

     Послушные приказу, стражники препроводили человека к Иядидье.

     Старейшины с достоинством восседают в парадном зале и внемлют свидетельству Зимри о дьявольском действе. Две женщины, мать и дочь, с изумлением и ужасом слушают историю о себе, и только руками всплескивают, и не знают, как защититься от наговора, и всхлипывают. Тамар сидит в своей комнате, дверь открыта, прислушивается.

     Ввели в зал Азрикама. Тот увидел рассказчика и ловко просунул руку под плащ. Молнией блеснул острый меч, и рухнул на пол смертельно раненый Зимри.

     - Получай плату за совет! На сей раз железом, не золотом! - взревел Азрикам.

     - Убийца! Хватайте его! – возопили старейшины.

     Азрикам, осатанев от вида крови, уж замахнулся мечом на Нааму и Пнину. Проворный Тейман перехватил преступную руку. Подоспели стражники, отняли меч, усмирили безумца. Влетела в зал Тамар, ужас в глазах. Умирающий Зимри прошептал: “Каюсь! Амнон – святой, я и Азрикам – злодеи!”

     Тамар содрогнулась. Ситри и Авишай ошеломленно уставились друг на друга. С улицы послышались крики и стоны - доставили обгоревших на пожарище.

     Отворились двери, и вошли сыновья Ахана.

     - Брат наш Наваль – убийца и злодей! Нас и отца нашего Ахана, и Хэфера и Букью заманил в амбар, запер дверь снаружи и зажег огонь. А мать нашу Хэлу зарубил мечом.

     - Кто такой Наваль? – вскричали все разом. 

     - Он перед вами, наш брат родной. Знают его, как Азрикама, сына Иорама, - ответили сыновья Ахана.

     - Желаем взглянуть на пострадавших в огне, - заявили старейшины.

     - Отец и Хэфер и Букья еще не умерли. Живые головешки. Мы вытащили их из пламени. Сами, сильные и молодые, спаслись, - сказали сыновья Ахана.

     Стражники внесли недвижимых. Хэла мертва. Ахан, Хэфер и Букья черны, громкими стонами с жизнью прощаются.

     - О-о-о, тяжко преступление мое, - выдавливает слова Ахан, - восемнадцать лет тому назад судья Матан подстрекнул меня поджечь дом ненавистной ему Хагит. О-о-о, сгинула она, а сына моего Наваля я представил Азрикамом, что погиб вместе с Хагит, матерью своей. О-о-о, это не все. В поджеге обвинил Нааму, благонравную жену Иорама.

     - О-о-о, наши преступления не легче, - простонали Хэфер и Букья. – По наущению Матана тайно переправили ему сокровища Иорама, ложным свидетельством очернили имя Наамы. Когда лишился разума судья, сожгли его дом.

     - О-о-о, благородная Наама с дочерью живут в бедной хижине, верните оклеветанным их владения, - добавил Ахан.

     - Я опорочил Амнона и двух женщин, которых до сего дня не знал, - присоединил свое признание Зимри.

     - Начавших лгать не остановишь: одну ложь десятью подтвердить нужно, - заметил Ситри, подводя итог потоку саморазоблачений.

 

 

Ситри поразил всех

 

 

     Невозможно описать изумление Иядидьи и Тирцы, Теймана и Тамар.

     - Не ведьму, а достойную девицу, писаную красавицу и дочь воеводы Иорама полюбил Амнон. Он чист! – воскликнула то ли счастливая, то ли несчастная Тамар. – Ах, а мне-то как жить с этим?

     Тирца подошла к Нааме, осторожно сняла с нее платок, и женщины обнялись, и слезы на щеках, и нет слов. И Иядидья безгласен.

     - А где же избавитель и наследник мой? – прервал молчание Хананель.

     - О, Наама, достойная супруга Иорама, лучшего товарища моего, - торжественно заговорил Иядидья, - Господу потребовались огонь и меч, чтобы хулителей твоих покарать и истину восстановить. А мне позор положен, ибо я поверил лжи, на тебя возведенной.

     - Выслушай меня, отец! – воскликнул Тейман, падая на колени.

     - Говори, сын.

     - Эту девушку я люблю больше жизни, и она меня любит, - сказал Тейман и указал на Пнину. – Она не открыла мне ни тайну свою, ни имя, боясь гонителей. Ее сердце терзали злые слова оговора, и я, поверив, терзался. Ее душа – моя душа, и без нее мне не жить!

     - Не торопи любовь, юноша, чтоб не соседствовала с враждой, которую прежде истребим в наших сердцах, - заметила Наама. – Скажи, нежная Тамар, отчего со рвением примкнула к тем, кто нас с дочерью колдуньями ославил?

     - Я люблю Амнона, и как узнала, что он очарован твоей дочерью, не могла с безумной ревностью совладать. Да ведь мы обе, я и Пнина, можем быть женами Амнону! – в отчаянии воскликнула Тамар.

     - Кто отчаивается, тот не утратил надежду. Разве дочь Иорама, воеводы в Иудее, станет женой пастуха? – обращается Ситри к Тамар. – Теперь же скажу нечто, и услышите и поразитесь! Амнон и Пнина – близнецы, дети Иорама и Наамы. Воспитывал Амнона мой брат Авишай, а Пнина с матерью тихо жили на горе Кармель и кормились, подбирая колосья за жнецами. Безмолвна и терпелива настоящаяя мука. А жители тех мест звали девушку Розой за ее красоту.

     - О, восторг! Вы мне, как мать и сестра! – вскричала Тамар и бросилась навстречу Нааме и Пнине. И силы покинули ее, и она упала без чувств.

     Иядидья и Тирца изумились безмерно словам Ситри. Впрочем, храня самообладание, подхватили под руки дочь и уложили на постель.

     Старейшины, не желая смущать хозяев, удалились.

     Зимри готов покинуть мир. В глазах его – скорая смерть. Связанный по рукам и ногам, Азрикам с ненавистью смотрит на него.

     - Это ты, Зимри, до золота алчный, добавил яду змеиного в вино и меня подбил на поджег! – выкрикнул Азрикам.

     - Ах, Зимри, - вмешался Тейман, - ты свят и беспорочен! Отчего не возразишь словам негодяя? О, чистый сердцем, рьяно молившийся Господу и за всяким советом поднимавшийся в Храм! Зачем глаз злобный на меня остришь? Язык твой – жало гадюки и смердишь, словно трупом стал при жизни. Дорога тебе в преисподнюю, и путь близок!

     - Теперь ясна причина нашей затаенности? - обратилась Наама к Тейману. – Ты видел тернии, что окружали розу, и мучали, и угрожали смертью. Средь утеснителей был Азрикам. Самозванец и сластолюбец, сулил в награду Пнине и без того законные ее владения, угрозами хотел к замужеству принудить. 

     - Я преступен перед Богом и людьми, я обесчестил себя! Молю, Тейман, заруби меня мечом, и в мире станет меньше мерзости! – вскричал в отчаянии Азрикам.

     - Не оскверню оружие кровью гнусной ехидны! Под копытами быков и ослов встретишь смерть, добычей шакалов станет твой труп!

 

 

 

Где Амнон?

 

 

     Вернулась Тирца из комнаты Тамар.

     - Прикажи, Тейман, чтоб убрали с глаз наших и из дому удалили сих живых и умирающих – ни Богу ни людям не угодных, - сказала мать сыну.

     Тейман распорядился. Наваля передал на суд братьям. Все женщины собрались в комнате Тамар, к которой, наконец, вернулись силы. Она со слезами обняла Нааму, затем Пнину, взмолилась о прощении.

     - Кабы знала я вчера то, что знаю сегодня - любимый Амнон был бы с нами! Того не ведая, так много зла всем принесла! Простите!

     Объятия и поцелуи стали знаком мира.

     - Господь утер ваши слезы и величие и сан вернул. А мою муку кто постигнет? Я горевала о простом пастухе, а он оказался сыном воеводы в Иудее, и горе мое умножилось! Кого я изгнала, безумная! И вернется ли? – причитает Тамар.

     - Мудрый Ситри, проста и велика была твоя правда, а я – глупец! – воскликнул Иядидья. – Не смертных и грешных, лишь Бога одного слушать надобно! Жаль, что не от тебя, от Зимри эту мудрость усвоил. Ни огонь, ни вода, ни дикие звери не сотворят того зла, на какое горазд корыстолюбивый супостат, в одежду праведника рядящийся. Слава Господу за суд правый и кару справедливую!

     - Я крепко на Бога надеялся, и, вот, сбывается мой сон! – воскликнул Хананель. – Амнон вернется и рассеет нашу печаль. А сейчас, достойные Наама и Пнина, занимайте законные свои владения. Слишком долго играла вами злая судьба.

     - И я жду перемен в судьбе: целым останется кольцо, и более не разлучится камень с оправой, - сказал Тейман Нааме.

     - Не разлучится и сын с матерью, скорей бы только вернулся! – ответила Наама.

     Тейман открыл тайну своей любви. И немало всех удивил, рассказав, как встретил красавицу на горе Кармель, как воспылало его сердце, как расстался с Розой, как горевал.

     - О, воистину рука Господа видна в моем союзе с Иорамом! Из дружбы отцов родилась любовь детей! Бог вступился за семью Иорама, Бог не даст в обиду Сион, не допустит Ашур в свою обитель, священный город Иерусалим! – Торжественно произнес Иядидья.

     - Ярко сияет праведность ваша, и лучи ее греют мне душу, - обратилась Тамар к Нааме и Пнине, - вот только бы Амнон поскорей вернулся! Я знаю, он простит, ведь я так люблю! Оттого и ревность моя страшна!

     Вечер миновал и кончилась ночь. К утру, насытившись вдоволь тяжкими муками, испустили дух неугодные Богу. Раны изгоев болят вдвойне. Мстя за отца, братья лишили жизни Наваля. Справедливость права, даже если казнит. 

     В полдень Иядидья с семейством проводил Нааму и Пнину в их владения. Ситри и Авишай остались с ними, чтобы беречь покой женщин в тревожные дни, ибо войско Санхерива переправилось через реку Парат, а жители столицы взялись за укрепление крепостных стен.

     Вернулись гонцы из Бейт Лехема: Амнона не застали. Говорят они Иядидье, что пастух, у которого Амнон провел ночь, рассказал им, как тот ждал мать и сестру и молился за них. Под утро понял, что не придут. Он написал письмо для Тамар, а сам ушел и не сказал куда.

     Гонцы вручили Иядидье запечатанный свиток и прибавили, что пастухи в Бейт Лехеме схватили и связали Пуру, пытавшегося убить Маху. И вот, они доставили обоих. Пура жив и здоров, а Маха жестоко изранена и едва дышит.

     Иядидья распечатал свиток, прочитал письмо, и лицо его омрачилось.

     - Держите в тайне то, что вам известно об Амноне. Если Тамар узнает – с горя умрет. Объявите всем, что Амнон, и с ним еще воины, отправились в Таршиш. – Сказал Иядидья гонцам.

     - Поступим по слову твоему, ответили те.

     Тут появилась Тамар, и Иядидья поспешно спрятал свиток.

     - Отчего ты мрачен, отец? Случилось ли что? – с опаской спросила Тамар.

     - Узнаешь у гонцов, дочь.

     Те повторили слова Иядидьи.

     - О, горе мне, отец! Амнон не вернется! – в ужасе закричала Тамар.

     - Не предавайся отчаянию дочь и не теряй надежду. Тревога не о тех, кто вдали, время за близких страшиться. Санхерив наступает, и что станется с Сионом? Доля многих тяжелее твоей, и этим утешься. В радость ли с избранником сердца сидеть взаперти, в осаде, в нищите и лишениях? Надейся на Господа, изгнанников Сиона оберегающего. Непременно настанет день спасения, и непременно вернется Амнон.

     Как мог, успокаивал Иядидья дочь свою, но не преуспел. На помощь ему поспешили Хананель, Ситри и Авишай. Все тщетно. Лишь опасность всеобщая заместила в сердце Тамар одну беду другой.

     Наконец, удостоились внимания Маха и Пура.

     - Я умираю, и мне незачем лгать, - с трудом говорит Маха. – Я полюбила Амнона с первого взгляда. С задней мыслью соединилась с его врагами. Пура домогался меня. Я уговорила его прибавить клеветы на Амнона. Успешным было злоумышление, и Амнон бежал, и я за ним. Пура настиг меня, и удар был точен, и вот, я умираю. Себя виню.

     Пура подтвердил слова своей жертвы. Его заперли под замок и оставили дожидаться суда.       

 

     

 

 

 

 

Глава 25

 

 

 

Спасительная вера и верное спасение

 

 

     В смятении пребывает город Господень. Днем и ночью слышны стоны умирающих с голоду. Тут грохочет молот, там стучит топор – горожане порушают дома, камнями и деревом укрепляют городские стены. Лица темны, и надломился дух. Иудея взрастила сынов, сыны Иудеи спасают мать-родину.

     Царь Хизкияу собрал войско – десять тысяч отважных сердец. На площади он обратился с речью к бойцам и прочему народу.

     - Слушайте меня, дети Сиона! Перед нами враг, и полчища его бессчетны. Лязг и скрежет, вопли и крики раздирают уши, но не дождется трусливого отклика устрашающий нас. Не робейте душой и укрепитесь духом. Могучи ратники Санхерива, но вам, воинам Сиона, сам Господь дал силу, и посему не их, а вас ждет победа. Несите в сердцах веру в Господа, и непреклонны будьте в уповании на Него, и увидите чудеса, которые сотворит Всевышний, спасая Иерусалим, обитель свою. Тот, кто не верит – всего боится, а в желанное верить легко. Здесь остановится и окончит кровавый победный путь покоритель мира. Воочию узрим, как в Сионе начнется и весь Божий мир обнимет праведный суд. И народы возблагодарят Бога и вас, героев Иудеи. Помните: спаститель наш – Всевышний, и только Он! – закончил Хизкияу.

     Не только царь Хизкияу вещает народу в эти смутные дни. Писца Шэвну не забудем упомянуть. Речи его родят страх в сердцах и сумятицу в головах. Поборники его – тринадцать тысяч душ числом – души робкие, рыхлые, хитрым расчетом ведомые. Внемлют писцу, а тот вдохновен.

     - Кому дорога жизнь, кто любит Сион, тот последует совету моему и покорится Санхериву, дабы враг не обратил священный Иерусалим в груду развалин. Посулы Хизкияу – пустые мечтания. Не залатать дыры в крепостных стенах, хоть полгорода на камни разбери. Голодного не накормишь супом из его собственного мяса. Тесаные глыбы кричат: “Не губите!” Балки дубовые вопят: “Пощадите!” Бывает, вера одних – безумство для других. Такой верой город не спасти. Запрем ворота Сиона – распахнем ворота в преисподнюю. Орды ашурские клокочут неудержимой рекой. И волны ее выше стен Иерусалима. Коли не будет разумен наш дух, к духам мертвых причислимся! Неподкупного Равшакэя, военачальника Санхерива, удостоимся встретить. Склоним голову и будем жить.

     А чем Хизкияу нас обнадежит? Уж не казной ли откупится? Да он золото из дворца своего и из Храма Господня давно Санхериву переправил в обмен на милости, коих не дождался. Уж не доблестным ли войском своим врага остановит? Влезьте-ка на крыши домов ваших да взгляните за городские стены – черно от железных кольчуг, светло от медных шлемов, так велика ашурская рать! Или союзники руку помощи подадут? Да ведь когда послы царские в Цоане египетском кланялись, у друзей душа в пятки ушла, лишь услыхали просьбу. Хизкияу полон веры, но нерадиво распоряжается нашим общим сокровищем – Сионом. Вот уж почти вся Иудея покорена. Голод свирепствует. Испражнения человеческие стали пищей. Обезумевшие матери пожирают младенцев. Горе, болезни и смерть в земле нашей. Есть одно утешение у побежденных – понапрасну на ждать утешения. Подчинимся Ашуру и спасем Иерусалим, жемчужину Сиона!

 

 

 

 

 

Слово матери

 

 

     Наама и Пнина живут в своих пустых хоромах. Иядидья заботится об их пропитании в голодное осадное время, а Тейман и Тамар навещают. Как-то видит Тейман, что Пнина грустна безмерно, и глаза красны от слез.

     - Благородная девица! Когда ты радуешься, очи твои сияют, как яркая луна меж легких облаков, когда грустишь, слезы на щеках блестят утренней росой. Отчего горестно тебе?

     - Я так несчастна, мой господин!

     - О, прошу, не говори мне “Господин”! Ведь это ты покорила мое сердце и стала госпожой его. И все же, почему горюешь? Нынче судьба к тебе благоволит. Даже недоброй памяти Ахан, подлый поджигатель и изначальная причина бед, признаньем в преступлении вернул вам с матерью принадлежащее по праву. Светит солнце и в твое окно!

     - Ты прав, вернулись свобода, имя доброе, владения, достаток.  Заново открылось, что я рода благородного, дочь воеводы Иорама. Но где отец, и что с ним? Участь матери – вдовство, и она лишилась сына. Брата удел – скитания и горести. Так-то благоволит ко мне судьба? Как видно, исчезновение начальной причины бед не возвращает счастья. Суров Господь к дому Иядидьи. Иерусалим в осаде. Дочери Сиона находят укрытие за спинами отцов, мужей и братьев. Нет у меня ни отца, ни брата, и кто от бесчестия спасет, если вступит в город враг? От мыслей этих глаза красны, и слезы на щеках.

     Тейман не в силах оторвать взгляд от прекрасного лица.

     - О, чародейка! Ты говоришь, а я слежу лишь за движеньем уст, я очарован и с трудом ловлю слова. Ты горюешь о брате, и я печалюсь о нем, ведь и мне он был, как брат. Назови меня братом в горестный день, а придет день радости и стану больше, чем брат. Назови меня братом, и доблестью исполнится мой дух, и сердце героя застучит в груди. Враг устрашится меня, как львицу, детенышам сосцы дающую. Стрелы Ашура для меня, что капли дождя над головой. Копья воинственных Эйлама сынов – сухая трава. Я твой щит, лишь братом назови!

     - Словом ли пробужу геройства дух? На что тебе плакса? Приедаются вздохи да слезы!

     - Мне плакса эта всего на свете дороже! Сгинул терновник, и роза предо мной. О, нежная, верни мир душе моей, и Бог вернет тебе радость!

     Вошла Наама, и слова упрека на устах. Невзначай слыхала разговор. 

     - Кто желает веры словам его, тот не хвалится. Вы, молодые, тужите о далеком, а близких бед не видете! Ведь город Господень в смертельной опасности, и Амнон скитается неведомо где. Слушайте слово матери. Если благоволит Господь дому Иорама, то не позволит угаснуть факелу рода его и возвратит драгоценного моего изгнанника, безвинно отверженного, и союз Иядидьи и Иорама пребудет в силе. Но если пропадет на чужбине Амнон, значит не угоден Господу сей союз, а потому, милые дети, и ваш брачный кинор не запоет. И камень не вернется в оправу кольца.

     Прошу тебя, милый Тейман, терпеливо жди решения Божьего, и до той поры позабудь дорогу к дочери моей, и не береди раны, коих слишком много для юных лет ее. Ведь мужчина ты! Чем тежелей приходится, тем крепче дух. С достоинством жди суда. Кто знает, может ваше с Пниной терпение добавит каплю жалости Небесам, и вернутся домой изнанники Сиона! – Закончила Наама.

     - Пнина – это жизнь моя и весь мир. Не увижу ее, и тьма пред глазами, и пути Господни скрыты от меня. Исчезнет чудный лик, и утрачу мужество, и сердце размякнет. И она, и я, и Тамар, безмерно любим Амнона, и мука нам без него! – воскликнул Тейман и заплакал. Тут и Пнина присоединила свои рыдания к мужским слезам. А Наама гордо молчит. 

     С этого дня Тейман не беспокоил более Пнину, а сидел дома и все горевал. Когда в одиночестве, а когда вместе с Тамар. 

 

      

 

 

Глава 26

 

 

 

Иорам

 

 

     Не дождавшись матери и сестры, Амнон покинул Бейт Лехем и отправился в город Азэка. Присоединился к таким же, как он, беглецам, и все вместе двинулись на юг в сторону Египта. И на беду странников, возле города Экрон им навстречу вышел вооруженный отряд филистимлян. Они пленили иудеев и продали их, как рабов, на корабль, который отплывал к греческому острову Кафтор. Греки превратили пленников в виноградарей и хлебопашцев. И был на острове еще один иудей, что попал в плен давным-давно, во времена правления царя Ахаза. Его-то и назначили надзирать над новичками, ибо он понимал их язык.

     Живописен остров Кафтор. Море, берег, синее небо. Ухоженные виноградники и поля. Холмы изумрудно-зеленые. Ласковые волны катятся по песку, и чудный аромат парит над землей. Воспоминаниями, как железными раскаленными клещами, сжимает сердце Амнона красота эта. “Покинул Сион и милый Иерусалим. За морем оставил любовь и не увижу больше родимой матушки и прелестной сестры. Саженец, что принялся в тучной земле, завянет, пересаженный в соланчак. Не станет деревом, плодов не даст, листва его пожухнет, и погибнет он. Вот и я зачахну на прекрасной чужбине”, - думает Амнон.

     Пришло время окапывать и прореживать виноград, и сыны Иудеи трудятся усердно. И Амнон среди них. Тяжелая работа не притупляет горе. Надзиратель заметил скорбь на лице юноши.

     - Весна наступила, обновила землю и обновила сердца. Гони прочь уныние. Молод ты, и кому, как ни тебе, жизни радоваться должно? Не прозевай годы, не проплачь юность!  Да и о чем печалиться тебе? Хозяин виноградника тобой доволен, а я вдвойне люблю тебя, земляка. Ведь и я из Сиона родом, и душа моя и ныне там! – обратился надзиратель к Амнону.

     - Не перестану быть рабом, оттого, что хозяин доволен мной. Сегодня доволен, завтра побьет. Я юн годами, но груз несчастий за спиной не осрамит и старика, - начал Амнон. – Я потерял возлюбленную, покинул мать и сестру. Как яйцо из птичьего гнезда, был похищен у родной земли и заброшен на чужбину. Беззащитность, тоска, одиночество. Ветру посетую, или волне морской – вот утешение. Нет, господин, солнца свет не для побитых судьбой, и не для них в наряд весенний оделся мир. Кто даст мне крылья птицы, чтоб море перелететь? Вернулся бы к горам сионским, и с милой, коли жива, умчался бы на край света, где людей нет, а значит нет ни зла, ни клеветы, ни лжи. Но если Иерусалим повержен, и торжествует враг, и душа возлюбленной на Небесах, то обойду развалины святого Храма, и раздеру одежды на себе в знак скорби бесконечной, а затем у            йду в пустыню, чтобы скитаться и дух поскорее испустить.

     - Я увидал глубокую печаль твою, и жалость затопила сердце, - сказал надзиратель. – А теперь, юноша, выслушай мою историю. Я знатного рода. Я вкушал роскошь и наслаждения, почет и довольство, величие и преклонение. Дворцы, покой, любовь. Девятнадцать лет назад все рухнуло вмиг. Избалованного судьбой Бог бросил на чужбину – терпеть муки и в низости пребывать. Да разве довольно этого? В Сионе огонь поглотил мой дом, и погибли в пламени супруга и двое сыновей. Но и этим не насытился гнев Господень. Весть об измене любимой жены разбила мне сердце. Вот уж десять лет минуло, как люди из Иудеи донесли мне о домашних бедствиях, и в сердце сушь, пустыня. Не стану скрывать свое имя. Пред тобой в обличьи жалкого раба стоит Иорам, прежде знаменитый в Иудее воевода. Говорит ли тебе о чем это имя, юный земляк мой?

     Услыхав, Амнон побледнел. Сходные беды делают души сходными, родят сострадание. Горечь падения известна и Амнону. 

     - Как ты испуган! Все в руках Господа. Он возносит и низвергает. Видишь, я бодрость противопоставил бедам, умею радость находить, тебе подал пример! - воскликнул Иорам.

     - Найдется ли муж, что, увидев, как смерть пожирает жизнь, а горе убивает счастье, не  дрогнет сердцем? Свои невзгоды прибавляют чуткости к чужим бедствиям. Значит, ты тот самый Иорам, чье имя до сих пор на устах старейшин у ворот?

     Бывший воевода стал расспрашивать юного друга о судьбе близких, и Амнон отвечал. Добавил и о бесславном конце судьи Матана. Иорам удивился тому, что голос юноши дрожал, когда тот рассаказывал об Иядидье.

     Беседу прервал владелец виноградника: “Не для того поставил тебя надзирателем над рабами из Иудеи, чтоб ты их от работы отвращал! – по-гречески крикнул Иораму хозяин сада. Отчитал вельможу и добавил: “Ты отвечаешь за этих людей, и с тебя спрошу!”

     И разошлись Иорам и Амнон, каждый к своему занятию.

     “Он бодр или бодрит себя? И то, и другое – от страха!” – подумал Амнон. 

 

 

 

 

 

Амнон занемог

 

 

     Утром следующего дня Амнон пораньше принялся за работу в винограднике. В теле лихорадка, и дух угнетен, и не поймет Амнон, что чему причина. Небо переменчиво, и свежий морской ветер гонит легкие облака от края его и до края. Амнон уселся на вершине холма, и ветру и солнцу доступен.

     - О, светило небесное! – обратился Амнон к пробивающемуся сквозь высокие легкие облака солнцу, - весь мир Божий ты дозором обходишь за день. Ни доброе, ни злое на земле не укроется от лучей твоих. Помнишь ли, солнце, как, заключая союз с Тамар, призвал тебя в свидетели? А теперь будь нашим посредником. Должно быть, в эту минуту Тамар, как и я, говорит с тобой, взойдя на Масличную гору. Горячие лучи твои принесут мне слова ее “Цени надежду жизнью”. И те же лучи зальют ярким светом мою безвинность и весть о ней пошлют любимой в ответ.

     Расскажи Тамар о несчастии моем, о труде рабском, о бедах любви. Ответь, как стану учиться путям Господним вдали от родной земли и пророков ее? Ах, солнце, ты бесчувственно зришь муки родного Сиона. Гневный Бог карает за грехи милую родину, и рушится мир. В смертной схватке бьются огонь и вода, вода и земля, земля и небо, небо и преисподняя. В руки Санхерива вложил Господь карающий меч. Сыны Ашура и Эйлама рушат стены и башни Иерусалима. Копий густой лес и стрел черные тучи. Насмерть сраженными падают на землю защитники города. Кровью стариков и младенцев залиты мостовые и площади. Дубина гнева Господня без разбору бьет по темени святого и расшибает череп грешника. Ах, солнце, лучи твои обегают мир, но их свет и тепло не спасают его. Они безучастны к злу, равнодушны к добру, – говорил Амнон, по-прежнему обращаясь к дневному светилу.

     Иорам стоял неподалеку и слышал горькие слова, но не выдавал себя. А Амнон все не уймется никак и продолжает пышную речь, хоть лихорадка и путает язык.

     - Скажи мне, солнце, где матушка моя, где сестра? Что сталось с родными душами? Передай им, пусть поскорей поднимутся на Храмовую гору и прольют слезы над разрушенным жертвенником. Поторопись, светило, покуда невинная кровь не оросила землю.

     Прибой морской грохочет воплями убиенных на Масличной горе. Словно великий стон над горой Перацим, где древний царь Давид разбил Филистимлян.

     Тамар, голубка моя нежная! Миновала ли тебя злая участь, не в плену ли? Что с тобой, Тейман? Ты верен был мне до конца!

     О, солнце, ты светишь всем и везде, ты видишь все горести мира. Бесстрастно ты, и легко тебе. Сжалься хоть раз! Протяни руки-лучи, унеси к родимой матушке, к сестре любимой.  Вместе погибнем. Жизнь разлучила нас, смерть соединит! – воскликнул Амнон и рухнул на землю. Лихорадка взяла последние силы.

     Иорам поспешил на помощь.

     - Бедный юноша! Жар в теле смешал мысли, удесятерил страдания. Болезнь наступает легконогой ланью, отступает улиткой. Он так красив! Лежит на траве, как цветок, задетый небрежною ногой.

     - Сжалься надо мною, господин, - с трудом проговорил больной.

     - Ты мне, как сын! Выхожу тебя, вновь будешь полон сил!

 

    

 

 

 

 

 

Глава 27

 

 

Страшный сон

 

     Не ошибался Амнон, полагая, что Тамар в мыслях своих взывает к нему с Масличной горы и просит солнце быть посредником. Пуще него самого печалится девица, денно и нощно слезы льет, кается, тоскует.

     Четырнадцатого дня весеннего месяца нисана, накануне праздника Пэсах, Ситри навестил Тамар в ее уединении, увидел привычные слезы и придумал, как утешить.

     - Бедствие в Иудее, вопли и стоны рвутся в небеса, а тот, о ком плачешь, покоен и сыт на чужбине. Надо ли горевать? – обратился Ситри к Тамар.

     - Скорблю о том, что не вернется Амнон! – воскликнула Тамар. 

     Появившийся Иядидья помог Ситри, добавив успокоительных слов.

     - К чему тревожить духи умерших, дочь моя? Любовь к мертвецу, как и сам мертвец – в прахе место их. Гибнет Сион. Не Амнон к нам, но мы к нему придем, ведь он в могиле!

     - О, что я слышу? – вскричал Ситри.

     - Да, погиб Амнон от руки Ашура. Беженец из Гиват Шауля поведал мне, что видел, как везут пленников, все молодые и из благородных, а руки тетивой лука связаны. Один из юношей был мертв – рана от меча. Кудри черны, кожа чиста и бела. Я расспросил беженца, какие тот еще приметы видел. И верно: по всем знакам – Амнон это. Однако, так много жизней погубил Санхерив, а ты, дочь, плачешь об одном!

     - Кто знает, - возразил Ситри - вдруг здесь ошибка, и то был не Амнон вовсе? Однако, коли погиб наш герой – напрасны слезы, не воскресить убитого. А если жив, тем паче нет причин для причитаний – ведь вернется! Живи надеждой Тамар, и не вспоминай об Амноне в тяжелую годину, - закончил Ситри, исчерпав известные ему приемы утешений.

     - Нет! Ни на день, ни на минуту не расстанусь с мыслью о милом Амноне! Мне сон привиделся. Сны не напрасно нам даны, они несут прозренье. Вот послушайте.

     Прошлой ночью тревожно было на сердце, не спалось. Наконец, забылась. Вижу, на площади стоит царь Хизкияу в окружении своих воинов. На поясе у царя тяжелый меч. Ратники преданно смотрят в глаза своему монарху, готовы внять его слову, не колеблясь, вступят в смертный бой. Хизкияу воздел очи к небу и обращается к Богу: “Услышь и узри меня, Господи! Вот, я, царь Иудеи, оставил трон, дабы возглавить ничтожное мое войско и встать на пути ашурского владыки, у которого конников, как звезд на небе, а кольчужников, как песчинок на берегу морском. Я покидаю мою страну. Я оставляю без защиты женщин и детей, стариков и больных, вдов и сирот. Молю тебя, Господи, укрой беспомощных своим крылом, оборони невинные создания. Пусть не погаснет светильник Давида, не порушай союз с народом Твоим!” Слезы выступили на глазах суровых слушателей. Хор голосов подхватил молитву царя. Воины просят пощады родным душам.

     И тут приближается ко мне всадник, и это – Амнон. Восседает на коне. Сбоку меч. В одной руке щит, в другой копье. Спина коня покрыта шкурой льва. Глядит гордо, и лицо вдохновенно. Подступил ко мне, глаза потеплели, говорит: “Да будет мир с тобой, Тамар! Ты единственная моя, и сама смерть не разлучит нас!” Произнес эти драгоценные слова мой герой, повернул коня и смешался с прочими всадниками. А я стою, как громом пораженная, язык к небу присох, дыхание перехватило. Бойцы выстроились в боевой порядок и двинулись к городским воротам. Ко мне вернулся дар речи и я закричала в отчаянии: “Стой, Амнон, любовь моя! Не покидай невесту свою! Как смеешь нарушать устав Божий? Ведь обручен ты со мной, значит, год оружия не бери!”

     Я бегу вслед всадникам, плачу, кричу: “Амнон, Амнон, не покидай меня!” Вокруг пусто, и зова моего никто не слышит. Добежала до Угловых ворот, а стражники не позволяют выйти из города. Увидела: женщины взобрались на башню. И я за ними. Страшно! С высоты гляжу на лагерь ашурский. Огромный стан, глазом не охватить. Ратники конные и пешие, колесницы боевые. Как с такой силой совладать? А в другой стороне флаг Хизкияу развевается на ветру. Как мало их, Сиона оборонителей!

     Сошлись воины на поле смерти, начинается бой. Стук копыт, звон мечей и копий, свист стрел, стоны раненых, хрипы умирающих, и кровь, кровь, кровь кругом. Вдруг из вражьего стана раздался вопль торжества, вестник победы и знак поражения: “Царь иудейский пленен!” И защитники Иерусалима смешали боевой строй, словно овцы бросились врассыпную, себя не помня от страха. Как волки, преследуют бегущих богатыри Санхерива, как львы, грозно рычат воеводы: “Эй, сыны Ашура и Эйлама, рушьте стены, жгите город, убивайте без разбору!”

     Вдруг чей-то предсмертный стон достиг моих ушей. Пригляделась – это Амнон раздавлен колесницей, затоптан копытами! К чему мне жить? Бросилась с башни вниз. И проснулась.

 

 

 

Пророчество и исполнение его

 

 

     Дрожу всем телом, кровь в висках стучит. Сон помог понять собственное сердце. Не одну меня в Иудее гнев Господень карает, и кто нынче жутких снов не видит? Но лишь со мной и с любовью моей Бог чудеса творит: как узнали друг друга с Амноном, как полюбили, как расстались, как радовались и горевали – все сверх обычного хода вещей. Пусть явь подсказала сон, верю, чудо изменит явь! Отец, мать, все, кому я дорога! Не просите меня Амнона забыть. Милый Амнон навеки со мной. Умерший во сне – жив будет наяву. Надежда спящих – сон. По мосту его идут они к исполнению желаний. Верю в чудо! – Закончила Тамар.

     - Кругом горе! – воскликнул Ситри, - повсюду картины разрушения и гибели, смерти страх леденит душу. Человек из Гиват Шауля не прибавил радости. В наше время не диво увидеть мучительный сон, быть может, не последний. Крепись, Тамар.

     - О, Ситри, ты прав, – подхватил Тейман, - вступил на родную землю враг, и жернов тяжелый на сердце лег. То и дело слышу звуки шофаров – это левиты в Храме трубят во всю мочь. Стемнеет, и терзают душу мрачные сны. Днем через уши тревога вселяется, ночью глаза алкают боль.

     - Что ждет нас? – вопрошает Хананель.

     - Я слышал слова сына Амоца, пророка Исайи, и проникся надеждой, - ответил Ситри. – Пророк вещал, что страшен в гневе Господь, когда судит зло. Пламя жаркое и огонь всепожирающий – вот судьба стана ашурского. Не поднимутся вражьи мечи, и копья не зазвенят. Гневный окрик проклятия Господнего оглушит нечестивую рать, и будут повержены воины Санхерива, а Сион спасен. Кратких часов, что от вечера до утра, достанет Богу, чтобы вернуть справедливость на землю, и узнает мир, какой из народов избрал себе Господь.

     Тем временем, в лагере ашурском царят покой и довольство, а в стане иудейском трепещут сердца. Одни, как полные сил молодые львы, предвкушают добычу, другие, как овцы при виде хищника, готовы встретить неизбежное. Солнце сменил месяц. Он кажется красным от крови, что вот-вот прольется. Сравнить – разнятся силы противников, но мало нам скажет сравнение.

     Канун праздника Пэсах. В древние времена в такую же святую ночь в Цоане египетском Господь сотворил чудеса для народа своего, рассек море и скалы. Но нет радости в радостный час. Жители Иерусалима сидят, запершись в домах, горюют. И коэны в Храме безутешно плачут, словно не верят, что радость вернется в Сион. Царь снял корону с головы, возложил на себя вретище. Исайя взывает к Всемогущему и молит взглянуть на обитель Его в сей горький праздник. Стоны и плач вместо радостных песен. Не нежные арфы, трубы ратные слышны. Слезы текут, и не льется вино. Исайя молит Господа не оставить Сион на произвол Ашура, молит о новом чуде.

     Господь наказующий неумолим и справедлив. Для повелевающего землей и небом невелико деяние великого владыку покарать и войско его истребить! В этот грозный час ангелы Господни вихрем пронеслись на грохочущих колесницах. Меж звезд промчались, спустились вниз и стали кружить над станом ашурским. Не смертного голос звучит: впереди небесных возниц – буря, позади – пламя. Раз, другой, третий облетели крылатые кони стан Санхерива и умчались назад в межзвездную тьму. И воцарилась мертвая страшная тишина. Лагерь Ашура молчит, и нет в нем живой души. Заслуживший тяжелый бич не будет наказан слабой хворостиной.

 

 

 

Сладкое торжество

 

 

     Лишь рассвело, а уж готовые к худшему жители Иерусалима вскарабкались на крыши и крепостные стены, глядят в сторону ненавистного вражьего войска и слышат мертвую тишину и дивятся. И вновь и вновь протирают глаза и не видят ни всадника на коне, ни лучника с колчаном, ни воина с копьем. Пригляделись - бездыханными телами усеяно поле. Возликовали люди, возвысили голос: “Спасены! Бог наш сотворил чудо, как когда-то в Египте! От утеснителей и ненавистников избавил свой народ! Радуйтесь, кто живой, ликуйте, кто может! Избавление пришло в день праздника Пэсах!”

     Солнце сияет над городом Давида, и сияют, светятся лица. Счастье переполняет сердца, радость целит души. Народ воспрянул, словно больной поднялся со смертного ложа. Вдруг и голодный сыт, и хромому палка не нужна. Общая радость чудеса вершит. Кто на коне, кто на осле, кто пешком – все спешат в поверженный стан. Всяким добром нагружают подводы, набивают мешки, наполняют корзины. Тем уж не нужно, а этим – сгодится.

     Награбивши вдоволь, устремились люди к Храму. И бесконечно благодарили Бога, и киноры и арфы звучали, как всегда, в святой праздник Пэсах. И веселились спасенные, у кого доставало сил для веселья.   

     Тамар, Тирца, Наама и Пнина поднялись на Храмовую гору. И сказала Тамар: “Бог, чудо творящий! Благодарю Тебя, Ты смилостивился над народом Сиона, вернул ему радость!” И добавили Наама и Пнина: “Бог, всемогущий! И нас, как прочий народ Иудеи, не обо                    йди милосердием и счастьем!” А Тирца воскликнула: “Бесконечно добр Господь к тем, кто с путей Его не сходит. Немало сынов Сиона погибло, и, с Божьей помощью, новые народятся числом больше прежнего. Верю: нам, женщинам, Бог вернет Амнона!”

     Хизкияу собрал у городских ворот уцелевших пленников из земли Египетской и земли Куш, которых привел за собой ашурский царь, и с легким сердцем и пышной речью обратился к ним.

     - Спасая от напасти свой народ, Господь снял с вас ярмо ашурское, и вы свободны. Люди поют славу Всевышнему, а голоса земли и Небес стократ громче людского славословия. Нам выпало увидеть сотворение чуда, а слушать о нем будут потомки. Смотрите и дивитесь, вчерашние пленники! Земля Иудеи, что столь мала, усеяна телами великих покорителей мира. Я спрошу царя ашурского: “Зачем ты, владыка народов, покусился на Сион? Страшным ночным разбойником ворвался, а взошло солнце справедливости, и поплатился за неразумную дерзость. Царства Хамат и Арпад захватил, и божества-изваяния не спасли несчастных от меча. Города Каркемиш и Кално покорил, и идолы не выручили гибнущих в огне. Поднял меч на Сион, обитель единого Бога – и не вернулся меч в ножны!” А теперь обращусь к воеводам Санхерива: “Искали добычи в Сионе? Стали добычей гнева Господня! От боев и славы устали, желали покоя? Вечный покой обрели! Вот судьба поднявшихся на народ, Всевышним избранный!” – закончил речь иудейский царь.

     - Только Сионский Бог – истинный Бог! Он велик, всесилен и справедлив! – вскричали в ответ освобожденные пленники. – Мир должно добывать победой. Гордись миром и пожинай его плоды, счастливый царь!  

 

 

 

Снова Дорам

 

 

     По всем царствам земли от края ее и до края разошлась весть о чуде в Сионе. И народы без устали возносили хвалу единому Богу. И чтоб снискать милость в Его глазах, окрестные цари направляли к Хизкияу посланцев с богатыми дарами. А властитель Цура, желая угодить Хизкияу, освободил сионских беженцев. Все, у кого имя иудейское, или, кто умел написать “Бог Якова – мой Бог”, все вернулись на родину.

     Среди посланцев Цура и Цидона, явившихся в Иерусалим, чтобы выразить преклонение перед Господом, одарив царя Хизкияу, был и Дорам. Тот самый торговец, что когда-то взял под свое покровительство Амнона, отправлявшегося на поиски Хананеля.

     Дорам навестил Иядидью и застал дом вельможи погруженным в печаль, и видит, Тамар горюет. Услышал грустный рассказ о бывшем попутчике.

     - Ах, только бы вернулся Амнон! – воскликнул Хананель, - здесь дожидаются невеста, его любовь, и завещанное мной богатство, его награда.

     - Я бываю во всех окрестных морях, - сказал Дорам, - и вижу, отовсюду плывут в сторону Иудеи корабли, ладьи и лодки папирусные. Это беженцы возвращаются в Сион, и ни бури восточные, ни ураганы южные не смеют им препятствовать. Попутным ветром Господь надувает паруса судов. Вот, я возвращусь в Цур, наберу товаров и отправлюсь на греческие острова. И всех, кого встречу, из торгового и морского люда, стану расспрашивать, не видел ли красивого, чернокудрого, статного юношу по имени Амнон, беженца из Сиона. Он дорог мне, как и вам: чистое сердце, золотая душа, неустрашимый нрав. Доставлю его в Иерусалим, и это будет лучший подарок твоему, Иядидья, дому! – закончил Дорам.

     - Ты вознесешься в глазах Господа, если вернешь Амнона из изгнания, как когда-то вернул из Нинвэ, - взволнованно сказала Тамар и утерла слезу. – Безмерная благодарность и бесконечные благословения наши осветят твою жизнь до конца дней!

     - Я сил не пожалею, а вы, друзья, молите вашего Бога, чтоб помог преуспеть мне. Надежда велика и основательна, ибо в эти дни благоволит Бог Сиона, идущим путями Его, - сказал Дорам.

     Домашние Иядидьи напутствовали купца и одарили его щедро, и Дорам отправился в путь.

          

 

 

 

Глава 28

 

 

Обнаруженное письмо

 

 

     Вот уж два месяца минуло, как волей Всевышнего покорители мира лишились жизней, и к новой жизни восстали утесненные ими. Возродился дух жителей Сиона, лишь дух бедной Тамар сломлен. И Тейман, не находя в себе сил видеть муки возлюбленной Пнины, скрылся у Ситри на Кармеле.

     Отец дал Тамар в услужение девушку по имени Поа. Чуткая Поа жалеет хозяйку и поучает ее, чтоб забыла поскорее Амнона и отдала свое сердце другому достойному юноше. “Ах, Поа, оставь никчемные увещевания! В целом мире не найти замены Амнону, и не будет у меня другого. Слова твои досужие лишь сердце понапрасну бередят.” – Отвечает Тамар.

     Кончилось лето, пришел месяц Тишрей. Рана в сердце Тамар не затягивается, лишь болит сильнее. То во сне увидит милый образ, то наяву померещится чудный лик. Вот проснулась и слышит, как желанный голос доносится из-за деревьев в саду. Тамар разбудила Поу и шепчет: “Прислушайся, ведь это Амнон!” Поа насторожилась: тишина за окном. “Ты обозналась, то ветер листьями играл.” – ответила.

     Как-то раз увидала Тамар незнакомый пергаментный свиток. Развернула – а это письмо от Амнона из Бейт Лехема, написанное в ночь изгнания. То самое письмо, которе Иядидья утаил от дочери, щадя ее. Тамар стала читать.

 

 

          Во век не забыть мне Бейт Лехем,

          Здесь юность расставила вехи.

               Здесь верность и смелость души

          Бедный пастух и герой

          Весенней счастливой порой

               Явил в деревенской тиши.

 

          Любовь окрыляет, тем горше утрата,

          Простолюдина за дерзость расплата.

               Клятвы прелестной голубки Тамар

          Звучали в ушах так прекрасно!

          Да все суета, все напрасно,

               Пустое, слепого случая дар.

 

          Всякого манит счастливая доля,

          Кому выпадает – то Господа воля.

               Был опьянен невесты красой,

          Надежды раскрылся цветок.

          Быстро, безжалостно скошен росток

               Жизни жестокой косой.

 

          Довольно знавал судьбы перемены,

          Для юного сердца нет хуже измены.

               Возлюбленной голос враждебный

          Ранит изнеженный слух.

          Не вспрянет сломленный дух:

               Настой не придуман целебный.

 

          Готов присягнуть у Храма стены.

          Знай же Тамар: виноват без вины.

               Раздавлен, повержен, несчастен.

          Клянусь обителью Бога,

          Святая святых чертога:

               К злодейству я не причастен.

 

        

 

 

          Негде укрыться, везде ждет позор,

          Камень на сердце, потупленный взор.

               Тонкий фитиль правоты

          Словно лампада без масла:

          Ветер – и пламя погасло.

                Не одолеть клеветы.

 

          Померкли светила, черны небеса.

          Впредь не вернутся снов чудеса.

               Изгнанье слюною змеиной

          Отравит, и зверя клыки,

          Как лживые языки,

               Убьют свирепостью львиной.          

 

          Отвергнут. Не знаю иного спасенья –

          Уснуть навсегда сном вечным забвенья.

               Коварная ложь, оговор, западня,

          Скверны земной круговерть.

          Прийди же скорее, сладкая смерть –

               Побег, избавленье, броня!

 

 

     Тамар дочитала письмо, отложила свиток. Страдание в глазах.

     - Радуется Иудея счастливому концу войны. В стране нет кручины, кроме моей. К чему мне жить, если Амнон мертв? Милостивый Бог, возьми мою жизнь, и печаль покинет Сион! - восклицает Тамар. – Невыносимы для моих ушей слезы и стенания милого Амнона, - сказала несчастная, вновь взяла в руки свиток, прижала его к груди. – Любезна сердцу была родина, пока краса Амнона освещала ее. Сгинул любимый, и адской долиной обратился Сион. Недолго жить осталось, умру от горя. Хочу, чтоб земля, поглотившая Амнона, вновь разверзлась и меня приняла.

     Появился Иядидья. Он слышал слова Тамар. Причитания дочери огорчили и рассердили его.

     - Принято у нас, что месяц скорбит девица по смерти нареченного. Ты же, дочь неразумная, никак не уймешь великий плач свой, сердца родительские жестоко терзая, - Сказал Иядидья.

     - Отец, если б не скрыл ты от меня письмо Амнона, я б уж давно была в могиле и не мучила бы своим горем тебя с матерью, - смело возразила Тамар.

     Видит Иядидья, что слишком тяжелы страдания дочери. Смягчился, пожалел.

     - Праотец наш Яков почитал сына Иосифа среди мертвых, а тот жив был и великие дела вершил. Не отчаивайся, надейся на Господа, дочь.

     - Не жалей и не утешай. Слова бессильны, слезами утешусь, коли смогу. Бывает так, отец, что лекарство хуже болезни, а если и лучше, то тем лишь, что действует медленнее. 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 29

 

 

 

 

     Голос возлюбленного моего!

     Вот он идет! Скачет он по горам,

     прыгает по холмам.

 

               Песнь песней, 2,4.

 

 

 

Пир у Иядидьи

 

 

     Было у Иядидьи обыкновение, которому он следовал из года в год. В середине осеннего месяца Тишрей, за день до кануна праздника Суккот, когда, с Божьей помощью, закончены работы на токах, в амбарах и винодельнях, вельможа созывал в свой летний дом друзей и доброжелателей и устраивал пир. На утро перебирался в сукку и праздновал, отдавая, как и положено, семь дней Богу. Потом запирал летний дом и до весны жил в зимних покоях.

     По установлению Господа каждый седьмой год в Иудее землю не возделывали и урожай не собирали, а брали то, что само вырастало. Нынешний год был седьмым и посему скудным, но   Иядидья не отступился от обычая, и пир задал щедрый, как всегда.

     - Со всех концов Иудеи люди стеклись в Иерусалим, - обратился Иядидья к Тирце, - и необычайно велико ликование в столице, только в нашем доме радость с печалью пополам. Вот, я пригласил на пир цвет молодежи и музыкантов самых лучших позвал. А, главное, уповаю на благое разумение Тамар: надеюсь, девица отрешится от тоски, забудет Амнона и найдет себе пару по сердцу. 

     - О, это говорят мужские уста! – улыбаясь ответила Тирца, - сызвеку известно, что душа мужчины желает многих, а женское сердце верно одному. Коли женщина потеряет возлюбленного – не в силах забыть его, единственного! А впрочем, милый, хороша твоя задумка. Дай Бог тебе правоты! Если веселье в душу не протиснется, то хоть морщины разгладит.

     Собрались званые гости. Ситри и Тейман спустились с горы Кармель. Авишай явился из Бейт Лехема. Наама и Пнина тут. И много прекрасных юных лиц украшают торжество.

     Шофары и флейты, арфы и киноры, хоровод и пляски, песни и вино. Кто не печалится, тот весел, а кому не радостно, тот печален. Переглянулись Пнина и Тейман и тяжко вздохнули. Тамар, чтобы весельем душу не томить, ушла к себе и сладко плачет. Девушки тщатся разговорить бедняжку ей в утешение, но попусту, та лишь всхлипывает в ответ. Тирца и Наама тоже грустны.

     Наплясавшись, гости расселись кружком и стали вспоминать тяжелые времена и муки, что приняли от Ашура. А потом благодарили Бога за милость и за спасительное чудо. Стемнело, и гости разошлись по домам.

     Наама и Пнина остались ночевать в летнем доме. Мужчины – Ситри, Авишай, Иядидья, Хананель и Тейман – спать не улеглись и стали дожидаться рассвета, чтобы отправиться в лес и в поле и наломать миртовых и ивовых ветвей, без которых не отпраздновать Суккот.

     Поа, новая служанка Тамар, как нельзя лучше оценила щедрость хозяев, отдав должное вину и яствам, и благодушие овладело ею вполне.

     - Отчего, голубушка, ты убиваешься больше всех? Разве Пнине и Тейману легче, чем тебе? Что сказать о Нааме? Ведь она мать! – обратилась Поа к Тамар.

     - Наама от двоих могла видеть счастье. И если один погиб, а другой цел, то горю не заполнить сердце до краев – останется местечко для радости. А у меня был один, и не стало его. Пнина вновь видит Теймана, а ко мне любимый не вернулся. Широко открыты створы Сиона, и родина рада своим возвращенцам. Лишь моему Амнону заказан обратный путь, и тяжелые засовы запирают ворота перед лицом его. Кто больше, кто меньше - люди находят усладу, а моя душа больна неизлечимо, – ответила Тамар.

 

 

Знакомый голос

 

 

     С восходом солнца высыпали из домов жители Иудеи, и, верные завету Господа, принялись собирать ветви мирта и речной ивы – знаки спасения и геройства – дабы встретить праздник урожая, праздник Суккот.                          

     Погасли утренние звезды, небо порозовело на востоке. Первые лучи дневного светила брызнули невесомым золотом на серо-синюю воду и зеленую землю. Горы расправили плечи. Деревья, трава, цветы заблестели каплями росы.

     Тамар, утомленная безрадостными думами, под утро забылась тревожной дремотой. Мешаются в больной голове ночные страхи с дневными, плетут цепкую паутину небылиц и видений. Некрепкий сон, чуткий. Глаза закрыты, а уши ловят шорохи. И чудится Тамар голос вдалеке:

     “О, священная гора! Вновь вижу чертог Господа, что на вершине твоей! Отсюда молитвы Сиона устремляются к Небесам. Здесь пророк Исайя, сын Амоца, постигает учение Бога великой мудростью своей – щедрый дар Всевышнего. Воздух чист, и воды светлы, и деревья свежи, и цветы и травы тянутся к солнцу, и над чудом неописуемым этим звенят и ликуют голоса птиц. Я, кажется, слышу шофары левитов в Храме. Смолкните, пернатые! Вместе станем внимать звукам радости и славы!”

     И полилась из Храма песня.

 

          Славит Сион в день сей торжественный

          Праздник Суккот, дар свой Божественный.

               Господь учинил расправу

          Над силой темной и злой,

          И с громкою Богу хвалой

               Народ ликует по праву.

 

          Навеки запомним Исайи урок,

          Что преподнес нам вещий пророк.

               Миг, и явился предсказанный мир!

          В Храме открыты ворота,

          Оставьте за ними заботы,

               Спешите на радостный пир!

 

          Народам Всевышний принес избавленье,

          Бога отвергшим – позор, посрамленье.

               Чертог на горе – радости место.

          Юных повсюду звенят голоса,

          Звуки киноров летят в небеса,

               Счастьем земным сияют невесты.

 

 

   

 Тамар пробудилась.

     - Эй, Поа, - шепчет Тамар, - я, кажется, слышала любимый голос, - но он пропал.

     - Мерещется тебе, госпожа, - ответила служанка, с трудом восставая от тяжелого после пиршества сна.

     - Может и так, - с готовностью и обреченно заметила Тамар.

     Вновь доносится голос:

     “Благолепие и мир воцарились в Сионе. Изгнанники вернулись к родным очагам, как голуби в свою голубятню. Женихи и невесты, сияя глазами, глядят друг на друга. А Тамар назначена другому, и душа моя вместила всю земную печаль. Я до дна испил чашу гнева, что поднесла мне возлюбленная, а чашу спасения кто протянет мне?

     Горечь изгнания и отчаяние рабства. Жил на чужбине, а сердце рвалось назад к священным местам. Вижу дом, что выстроен для меня и Тамар. В доме этом любимая подарит ласки Азрикаму. Вот масличное дерево, и на стволе его вырезаны наши с Тамар имена. Ветер обрывает сухие осенние листья. Я – один из них. Неприкаянный, кружусь над землей. Чем жить отверженным, лучше умереть и быть схороненным под этим деревом, и пусть оно станет мне заместо могильного камня!”

 

 

 

Амнон и Тамар

 

 

     Голос смолк. Тишина.

     - Да это же Амнон! Я не сплю, мне не мерещится! – вскричала Тамар, и сердце девичье отчаянно забилось.

     Тамар бросилась к двери – закрыто. Будит Поу.

     - Просыпайся, скорее ключ давай, пока Амнон не успел уйти! Боже сохрани опять милого потерять!

     - Ты обманываешься, госпожа, и все семейство свое благородное и благоразумное в обман ввести хочешь! – авторитетно заявила Поа, разлепив глаза. 

     - Давай ключ, глупая!

     Поа достала ключ из-под подушки. Тамар выхватила его из руки служанки, отомкнула замок и стремглав бросилась наружу. Смотрит тут, смотрит там – нет никого. “Амнон, Амнон!” – зовет Тамар. Нет ответа. “Неужели почудилось?” – в отчаянии думает девушка. Тут из-за деревьев вышел Дорам.

     “Беги, красавица, по той тропе и найдешь пропажу. А еще ждет тебя большая неожиданность. Обещай, однако, что прежде меня никому из своих ничего не скажешь. Не покушайся на мою славу: кто выкупил, того и право благую весть принести!” – крикнул Дорам.

     Не дослушав и не ответив, Тамар кинулась бежать по тропе, а Дорам направился к Иядидье.

     - Амнон, Амнон! – вновь закричала Тамар, увидев, наконец, возлюбленного, и бросилась ему на шею.

     - Ты ли это, голубка моя чистая?

     И смолкли оба, и стоят обнявшись, и колотятся сердца, и мысли бессвязные смешались в головах, и слова боятся уст. Первой заговорила Тамар.

     - Прости, любимый! Правота поднялась из земли, а небо насмеялось над легковерием. Оба щедро наказаны. Пастуху причинила зло, пусть сын воеводы искупит мой грех!

     - Оставь меня, Тамар, - ответил Амнон, не поняв ее слова, - забудь, дочь вельможи, простого пастуха. Любовь Азрикаму отдашь. Не ты, а я легковерен, пусть сын воеводы искупит мой грех!

     - О, до сего часа никто не открыл тебе глаза! Слушай же! Азрикам – самозванец, присвоил наследие Иорама. Он – Наваль, сын негодяя Ахана. И Зимри, и Хэфер, и Букья были с ними заодно. Всех преступников поглотила земля. А ты, Амнон, ты – сын Иорама, воеводы в Иудее! Не отстраняйся от меня, милый. Мы созданы друг для друга!

     Амнон стоит, как громом пораженный. Появляются Иядидья с семейством и оставшиеся на ночлег гости. 

     - Сын мой! – вскричала Наама и бросилась Амнону на шею, и слезы счастья покатились по материнским щекам.

     - Братец любимый! – вторит Пнина.

     - Сын Иорама! – наперебой восклицают Иядидья, Тирца и Тейман.

     - Вернув Амнона, Господь залечил наши раны и осушил слезы, - добавил Иядидья.

     - Спаситель и наследник! Стал явью мой сон, теперь могу спокойно умереть, - подал голос Хананель.

     - Стал явью сон, или я сплю? – вопрошает Амнон.

     - Сын воеводы! Ты больше не пастух. Ты удостоился всего, что является твоим по праву и по заслугам: возлюбленной, имени, наследия, гибели врагов! – торжественно провозгласил Ситри.

 

 

 

Жизнью цени любовь

 

 

     Тут появляется Дорам, а с ним Иорам. Купец скрывал от воеводы до сей поры, чей Амнон сын. Дорам полагал, что если много больших радостей соединить вместе, то выйдет одна огромная радость, и она дороже.

     Иорам увидел Иядидью и обнял его за плечи.

     - О, Иядидья, ты истинный друг!

     - Назови себя! Кто ты? – спросил в изумлении Иядидья.

     Иорам снял с руки кольцо.

     - Ты помнишь, что сказал товарищу своему Иораму, провожая его на войну? “Если вещь напоминает о чувстве, она бесконечно дорога для верных любящих друзей. Прими от меня это кольцо и укрепи его на правой руке. Пусть сей памятный дар хранит неколебимой нашу дружбу”. Двадцать лет я не снимал кольца. Был в плену у филистимлян, в рабстве у греков. Все драгоценные украшения утратил, а кольцо сберег. А оно – сберегло меня. Взгляну на него - и вижу родину и родных. Скажи, Иядидья, остались ли ветви у ствола, или я один в этом мире?

     Амнон смотрит на объятия друзей, и вновь ему кажется, что он видит сон.

     - О, Бог всемогущий! Земля возвращает своих мертвых, а преисподняя отпускает на волю призраков! – в ужасе закричала Наама.

     Иядидья крепко обнял Иорама.

     - Безмерно много сделал для меня Господь! Как благодарить Его? – воскликнул Иядидья,  

     - Да, Иорам, есть ветви у ствола. Вот Наама, любимая жена твоя, а это – ваши отпрыски, близнецы Амнон и Пнина, искупление тяжких лет. Уходя на войну, ты завещал мне соединить брачными узами юные сердца, если у одного из нас родится сын, а у другого – дочь. И вышло, что судьба благоволила нам вдвойне. – Сказал Иядидья и кратко поведал другу перипетии двадцати истекших лет. 

     - Любимая! Разлука тянулась бесконечно долго, но радость встречи бесконечно велика! - воскликнул Иорам, прижав к груди супругу.

     - Любимый! Бог дал силы вынести все испытанья. Но прежде остановил нашу любовь на ее восходе. С полудня жизнь возобновим, - ответила Наама, утирая непривычные слезы. Затем мать взяла за руки детей, подвела к отцу.

     - Муж, дорогой! Дети – награда и отрада наша. Им, юным, как и родителям их, Господь доставил немало причин силу духа проявить, - продолжила Наама.

     - Амнон, я полюбил тебя на острове Кафтор. Заботился и берег, не зная, кто ты мне, сказал Иорам и расцеловал сына.

     - Отец, и я полюбил тебя, тайны не ведая.

     - О, Пнина, дочь! Как велика награда отцу! – с умилением промолвил Иорам, глядя в прекрасные глаза девушки.

     Воевода задумался, вновь оглядел счастливые лица вокруг.

     - Мое имение в Бейт Лехеме я даю Авишаю в дар за то, что сберег мне сына. Мои владения на горе Кармель отойдут к Ситри, спасшему жену и дочь. Но чем воздам Дораму, вернувшему детей отцу, а мужу – жену его? Все сокровища, которыми владею, не станут обеспеченьем благодарности моей!

     - Я сблизил родные души, и в награду хочу, чтоб помогли мне сблизить мою душу с Богом Сиона. Только ваш Бог – истинный Бог! Он вернул мир народам. Позвольте сопровождать вас всех, когда подниметесь в Храм и станете молиться и возносить жертвы, - обратился Дорам к осчастливлненным им.

     - Ты наш, Дорам, ты с нами! – провозгласил Иорам, а остальные дружно поддержали, - наш Бог, Бог Якова, неизменно верный своему народу, присоединит тебя к дому праотца нашего!

     И вместе с семействами Иорама и Иядидьи взошел Дорам на Храмовую гору, и все принесли благодарственные жертвы Господу. Затем собрались в летнем доме, и ели, и пили, и веселили сердца свои.

     - Сбылись мои слова, сказанные двадцать лет тому назад: “И да возвратит тебя Бог с миром, а уж мы возблагодарим Господа жертвоприношениями нашими. И в этом летнем доме будем радоваться и веселиться и мы с тобой, и чада наши, и домочадцы!”  - сказал Иядидья Иораму.

     - Мой сон был вещим! – провозгласил Хананель, глядя на Тамар, положившей голову на плечо Амнону.

     - О, как я счастлив! – воскликнул Тейман и поцеловал Пнину, - теперь уж камень в кольце навек с оправой неразлучен!

     - Ты помнишь ли, милый, слова мои: “Цени надежду жизнью”? – спросила Тамар.

     И ответил Амнон: “Любимая! Cбылась надежда, ибо любовь ценил жизнью!”