Дан Берг. Поющие золотые птицы

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

Вместо предисловия. Город Божин, его хасиды и их раби.

 

Неуч и его ученый сын.

 

Счастливчик Борух.

 

Навет.

 

Трубка братства.

 

Паломничество и воздаяние.

 

Еврейский мезальянс.

 

Четыре брата.

 

Большая ложка соли.

 

Куда течет река.

 

Супруги.

 

Батистовый платок.

 

Узенький мостик, широкая дорога.

 

Чудесная шкатулка.

 

Ювелир и портной.

 

Страна мошенников и воров.

 

Клятва.

 

Вопрос Государя Императора.

 

Двенадцать субботних хал.

 

Семья.

 

Горничная и цадик.

 

Сирота, сын сироты.

 

Скелет в шкафу.

 

Недовольных нет, все довольны.

 

Хана и Ханох.

 

На иную хитрость станет и простоты.

 

На Бога надейся – не оплошаешь.

 

Два взгляда на звезды.

 

Два этрога.

 

Рука помощи.

 

Ревекка и Эдмунд.

 

Иосиф и Юсуп – друзья пираты.

 

Михаль.

 

Пурим сегодня!

 

Яшка цыган.

 

Хасиды, разбойники и жандармы.

 

Месть.

 

Диспут.

 

Исполнение желаний.

 

Два скрытых цадика.

 

Поющие золотые птицы.

  

 

Вместо предисловия. Город Божин, его хасиды и их раби

 

     В давние времена на Украине в городе под названием Божин жили себе евреи, составлявшие большинство населения этого маленького городка, скорее даже местечка. И все они, как один, были хасидами и хранили верность своему любимому и почитаемому раби Якову. Хасиды города Божина – это все больше горькие бедняки да голытьба, едва сводящие концы с концами. И раби Яков тоже не богач. Но все же дом у него просторный, особенно хороша горница: светлая, окна с трех сторон, большая печь в углу, белые-белые стены и потолок, а самое главное – огромный стол в середине. Если сесть поплотней, то за этим столом легко уместятся двадцать человек, а если еще потесниться, то и сорока хасидам места хватит – и никто не в обиде.   

     Почему так много людей собираются в горнице у раби Якова? Ну, во-первых, у раби есть многочисленные ученики, которые, расположившись вокруг стола и раскрыв рты, внемлют каждому слову учителя. Во-вторых, Господь Бог не обидел хозяина дома потомками обоего пола. Поэтому когда все семейство дружно принимается за обед - а в этот час отсутствующих не бывает - то размеры стола вовсе не кажутся такими уж необъятными. Не это, однако, главное. А главное то, что цадик раби Яков обожает рассказывать и слушать всевозможные сказки и истории, басни и притчи, рассказы и повести, правду и выдумки, были и небылицы – лишь бы на поверхности лежало поучение, а в глубине скрывалась мораль. А уж занимательность – первейшее требование: должно быть интересно! Само собой разумеется, что пристрастие учителя передается ученикам, да и всем остальным хасидам. Честолюбивые ученики видели в раби не только учителя, но и соперника. Такие со временем сами становились рассказчиками и сочинителями не хуже самого раби Якова и продолжали литературную традицию. Надо ли удивляться, что божинские евреи чрезвычайно любили сказки и собирались вокруг знаменитого стола и долгими вечерами, а то и ночами рассказывали и слушали, слушали и рассказывали. Сказка для бедняка – спасение от горьких и голодных буден. Особенно забавная, веселая сказка. А если этот бедняк еще и хасид, то радость и веселье для него – вещь обязательная. Какой же это хасид, если он не умеет прогнать из сердца печаль и веселиться от души. Хасид точно знает, что угодно Создателю. Все ли сказки веселы, и всегда ли в них добро – это добро, а зло – это зло? И есть ли ответ на этот вопрос?

     На исходе субботы горница уже полна народу. Все расселись. Кому не хватило места за столом – стоит во втором ряду. На столе расстелена белая скатерть. Вот-вот появится из печи огромный горшок полный свежего горячего борща, а вокруг горшка лягут на плетеные тарелки оставшиеся от субботы халы. Хасиды вооружены мисками и ложками. Достанется всем. Наконец-то борщ готов. Жена раби Якова, женщина жизнерадостная, но замученная детьми и заботами, с раскрасневшимся от печного жара лицом, достает из печи горшок с долгожданным борщом и водружает глиняную посудину в центре стола. Жену раби Якова зовут Голда. Это не прозвище, данное ей хасидами за ее золотой характер, это ее имя. Произведение, над которым Голда трудилась добрых два часа, уничтожено сытыми после трех обильных субботних трапез хасидами в две минуты. «На здоровье вам, евреи» - думает Голда. Она знает, что как только опустеют миски и тарелки, сейчас же муж ее Яков первым расскажет какую-нибудь историю, другие подхватят, и пойдут сказки до утра. А Голда любит послушать, а иной раз вставит словцо, ведь язычок у нее острый – в этом многие убедились.   

     Евреи не любят сидеть на одном месте. Евреи любят разъезжать по белу свету. А уж хасиды  - известные путешественники. Торговля, другие дела. У раби Якова частенько гостят цадики из других городов и местечек Украины, Польши, Беларуссии, а то и более отдаленных мест. Да и божинский раби иной раз запрягает лошадей и отправляется в путь. Повсюду, где живут евреи – есть хасиды. А где хасид – там сказка. Слава о божинских посиделках распространилась долеко от Божина. Хотя, справедливости ради, надо признать, что и в других еврейских городках хасиды собираются в праздники, а то и в будни, и услаждают себя всевозможными историями. Бывает, соберутся за столом раби Якова приезжие хасиды и устраивают состязание – чья сказка окажется самой интересной. Кто не умеет рассказывать - может откупиться кувшином меда или штофом водки. Напитками этими тут же на месте вдохновляют себя более умелые рассказчики, да так, что иной раз Голде приходится вмешиваться и умерять слишком пылких сказочников. Под утро компания высыпает на улицу, и, если это зима, то на свежем искрящимся под луной снегу, а, если лето, то на мокрой от росы траве, мужчины, взявшись за руки, водят хоровод и поют песни во славу Господа.                     

     Итак, как сказано, раби Яков жил в давние времена в городе Божине. А что это за давние времена? Это было в восемнадцатом веке. Хотя сам раби Яков вам этого не подтвердит, ибо какое ему дело до христианских веков? Он ведь хасид и поэтому, как всякий еврей, ведет счет лет от сотворения мира. А теперь спросим себя, почему город называется Божин? Не от того ли, что в нем живут хасиды, которые всем сердцем стремятся к Богу? Вполне возможно. Хотя навряд ли. Название-то города русское, а простые хасиды ни по-русски, ни по-украински, ни по-польски не говорят и, тем более, не думают. Должно быть, есть другая причина. Или вообще нет никакой причины. Разве всему на свете должна быть причина? А всем ли известно, кто такие хасиды, и кого из них мы называем раби, и что это за человек – цадик? Пожалуй, ничего не станем сейчас объяснять, возводя стену из слов. Из сказок все и поймем.   

 

 

Неуч и его ученый сын

 

     - Голда, твой огневой борщ согрел наши промерзшие тела и души. С Божьей помощью мы выстоим в эту суровую зиму, - сказал раби Яков, цадик из города Божин, своей жене, неподражаемой кулинарной мастерице, – Хасиды, борщ понравился? – продолжил раби, обращаясь на сей раз к сидящей за столом публике – его ученикам и гостям.

     - Еще бы, конечно! Ура Голде! – загомонили мужские голоса. Раскрасневшееся у печи лицо единственной в горнице женщины запылало еще ярче от громких похвал.

     - Драгоценная моя Голда, за твое мастерство ты сегодня будешь вознаграждена сказкой со счастливым концом, как ты любишь, - продолжил раби Яков, - ее расскажет наш гость раби Эфраим, цадик из города Кобринска. Я прав, раби Эфраим, у сказки счастливый конец?

     - Ты безусловно прав, раби Яков. Я думаю, что мой рассказ будет скорее былью, чем сказкой, - ответил гость.

     - Мы внемлем тебе, Эфраим. Будь добр, начинай, - воскликнул раби Яков, жестом требуя тишины и внимания.

     И вот какую историю рассказал глава кобринских хасидов в доме у раби Якова, где, как всем известно, на исходе каждой субботы его ученики и гости собираются, чтобы слушать и рассказывать сказки.

***

     В некоем местечке жил себе сапожник со своей женой, и был у них единственный сын по имени Мотл. От зари до зари отец семейства шил новую и чинил старую обувь – один сапожник на все местечко. Жена варила и жарила, мыла и чистила и вершила все прочие домашние дела. Мотлу, пока был маленький, не давали никакой тяжелой работы – все-таки единственный сын. В хедере Мотл считался лучшим учеником. Бывало, прочтет он раз-другой страницу из Священной Книги и помнит ее наизусть. Меламед, учитель в хедере, всегда говорил местечковому сапожнику: “Быть твоему сыну раввином, вот увидишь.” И сердце родителей таяло от сладких слов, и не было для них на свете человека милее этого меламеда.

     Отец гордился своим ремеслом, любил его и сапожничал в охотку. Когда Мотл подрос и окреп, отец стал понемногу приучать сына к сапожному делу. Думал, вот, парнишка овладеет мастерством, женится, заживет своим домом, и ремесло сапожное всегда его прокормит. Руки у Мотла умелые, дело спорится, и отец доволен. Вот только душа мальчика лежит к учению больше, чем к ремеслу. Отец протягивает Мотлу молоток и гвозди, а тот утыкает нос в книги и  тетрадки. Дает ему шило и дратву, а он хватается за перо и чернила. Но иной раз Мотл угождает отцу, чтобы не обижать: сын тоже сознает свою единственность.

     Как-то остановился в местечке проездом знаменитый хасидский мудрец и цадик. Заночевал раби в доме сапожника. На утро увидел мудрец сидящего за книгами Мотла, и вызвал мальчика на разговор. Закрылись они в комнате и о чем-то толкуют. Отец с матерью сияют от гордости: шутка ли, уж целых два часа сам раби беседует с их сыном. Наконец открылась дверь, и на пороге появились седой старик и вихрастый мальчишка. “Иди погуляй немного, Мотл”, – сказал цадик, а когда тот вышел во двор, хасид обратился к сапожнику и его жене с такими словами: “У вашего сына золотая голова. Ему нужно учиться. Я хочу увезти его с собой. Уверен, за два-три года он превзойдет моих лучших учеников. Его будущее – книги, а не подметки и голенища. Что скажете мне в ответ, люди добрые?”

     Все вышло слишком неожиданно. Отец с матерью не отпустили сына – единственное дитя и уедет из дома? Прощаясь, мудрец сказал, что все же ждет Мотла, ибо не гоже оставаться  доморощенным самоучкой. Только наставник научит, как с клубка мудрости сматывать нить знаний, да так, чтобы не рвать ее и не делать потом узелков.  

 

***

     С этого дня Мотл мечтает только об одном: стать учеником мудреца. Отец против. Во-первых, страшно отпускать единственного сына. Во-вторых, сапожничество – потомственное ремесло в их семье. И отец и дед его были сапожниками. Отчего бы и Мотлу не продолжить династию? И, наконец, в-третьих, живет в душе отца недоверие к этим книжникам и буквоедам. Мать же, наоборот, готова уступить Мотлу. “Ты, отец, из простой семьи. Не учился сам, и сыну свет заслоняешь. Кто смолоду неучен, тот до старости в этом не сознается”, – говорит мать упрямому отцу. “Порядочный и честный человек – всегда простак”, – отвечает отец. “Зато я воспитывалась в семье раввина и вижу разницу между ученым и невеждой”, – оставляет за собой последнее слово мать.

     - Я тоже происхожу из семьи раввина, - неожиданно воскликнула Голда, - я тоже много училась и ценю просвещение!

     - Голда, душа моя, такое бесцеремонное вторжение в рассказ нашего дорогого гостя не укрепляет твоей репутации образованной женщины, - заметил раби Яков своей супруге.

     - Я нема, как рыба, - устыдилась Голда.

     - Пожалуйста, продолжайте, раби Эфраим, - сказал раби Яков.

     Мотл ежедневно и настойчиво упрашивает отца. Мать поддерживает сына. Наконец, отец сдается. “Ладно уж, Мотл, отправляйся к своему хасиду. Но одного я тебя не отпущу. Поеду с тобой. Так безопаснее. Заодно и погляжу, что за люди у него учатся, и где ты сам жить станешь. И учти, Мотл, если по дороге случится с нами какая-нибудь каверза – немедленно возвращаемся назад, ибо это знак того, что Господу неугодно наше начинание”, – сказал суеверный сапожник.   

     Отец запряг лошадь. Мотл собрал свои книги и тетрадки в дорожный мешок. Мать снабдила провизией отъезжающих. Отец с сыном уселись на подводу и тронулись в путь. Мать машет им рукой и с надеждой смотрит вслед.

     День пути, два дня пути. Все, слава Богу, хорошо. Мотл уже видит себя учеником хасида. Вот он входит в бейт-мидраш – дом, где цадик занимается со своими учениками. Усаживается. Слушает мудрые слова раби. А когда тот оставляет учеников одних, Мотл на равных с ними обсуждает трудные места из книги, чтобы приготовиться отвечать учителю. И вдруг: “Трах-тарарах!” - cломалась у телеги ось. Отец с сыном пытались починить, да поломка-то непростая. С горем пополам добрались до ближайшей деревни и там произвели ремонт. Однако отец поворачивает оглобли: “Помнишь, сынок, наш уговор? Едем домой.”

***

     Вернулись обратно не солоно хлебавши. Мать утирает слезы. Мотл чуть не плачет. Только отец держится стойко и не выказывает признаков разочарования.

     Итак, попытка добраться до цадика в летнюю пору потерпела неудачу. Однако, тяга к знаниям сильнее превратностей судьбы. В человеке незыблемое одолевает преходящее. Погоревав, Мотл стал готовиться к новой попытке, на сей раз зимой. Хотя готовиться нужно не ему – он всегда готов. Главное – отца уговорить.

     Настала зима, и снова в путь. Лошадей впрягли не в слабую подводу, а в прочные сани. Мотл с отцом закутались в тулупы, обняли на прощание мать и – вперед. Отцовское условие прежнее: встретится в дороге препона – возвращаемся с полпути. Едут день, едут другой. Вот миновали роковое место, где сломалась у телеги ось. Цель все ближе. Остановились на последнюю ночевку на постоялом дворе. Выпрягли лошадей и отвели в стойло. Одна из них не понравилась отцу: дышит тяжело, и в глазах туман. А под утро обитателей постоялого двора разбудило пронзительное и жалкое лошадиное ржание. С тяжелым сердцем бросился отец в          стойло. Так и есть: лошадь их испустила дух. Для семьи сапожника потеря немалая. “Вот он твой хасид! Лошадь пала. Немедленно едем назад. И конец этому. И не упрашивайте меня, ни ты ни мать. Больше не поедем. Сам видишь: не угодно Господу твое учение!” – с досадой сказал отец сыну.

 

***

     Прибыли домой. Все семейство горюет. И неудачу потерпели, и ущерб понесли. Но Мотл мечту свою не оставил. Знает: ситом черпает воду тот, кто учится без учителя. Не получилось летом, сорвалось зимой, значит - надо пытаться весной. Задумал он, как стает снег, пойдет пешком сам, не спрашиваясь отца. Прозорливая мать разгадала его план, заставила по секрету признаться ей. “Упрямец, весь в отца” – подумала она. А отец успокоился, точает сапоги и рад, что сын больше про поездку не заикается – значит отступился.

     Пришла весна, и мать в тайне от отца снарядила сына в дорогу. Задолго до рассвета Мотл вышел из дому, и, презрев опасности пути, смелым шагом двинулся к цели. И случилась с ним беда. В тот год весенний разлив был особенно широк. Мост через реку оказался под водой. Мотл переправлялся на плоту. Подул сильный ветер, и волны раскачали плот. Мотл потерял равновесие и упал в ледяную воду. На счастье, поблизости оказались добрые люди. Вытащили парнишку из воды, переодели, отогрели и вернули домой.         

     Только к лету поправился Мотл – так тяжко болел он после весеннего купания. Но дух его сломлен. Мешок с книжками и тетрадками пошел ко дну. Теперь он не может учиться даже дома. Дни проходят один за другим, серые и бессмысленные. Сраженный троекратным совпадением, сын стал суеверен, как отец: “Три неудачи я потерпел на пути к цадику. Видно, и вправду Богу не угодно, чтобы я стал ученым”, – с горечью думал Мотл. Неприкаянный, бродит он день-деньской по двору без цели и занятия. 

     Отец и мать плачут. “Мальчика надо спасать. Единственный сын. Где взять нам врача, чтобы исцелил больную душу?” – спрашивают родители местного раввина. Но у того нет для них дельного совета, есть только пресные слова утешения: “Не падать духом, надеяться на лучшее.”

***

     К счастью, кончаются звенья в цепи невзгод. Доктор сам явился в местечко. Это был тот самый цадик, который зажег мечту юного Мотла. Проездом, он вновь заночевал в доме сапожника. Наутро отец с матерью рассказали мудрецу, о беде, их постигшей. И уж теперь сам отец просил раби взять с собой мальчика, а иначе тот зачахнет без книг и мудрого слова. “Собирайся, Мотл!” – весело скомандовал цадик. И часу не прошло, как, попрощавшись с домашними, парнишка уже сидел в повозке напротив раби и пожирал глазами будушего учителя. Кажется, мечта Мотла сбылась, не сглазить бы.

     - Ах, какая чудесная сказка! И кончается хорошо, - воскликнула Голда, - спасибо тебе, раби Эфраим. Жаль только, что мы не узнали, стал ли Мотл раввином или даже мудрецом, и обзавелся ли собственными учениками? Нет ли у сказки продолжения?

     - Есть продолжение, Голда, - ответил раби Эфраим, - продолжение ее – я сам. Эта сказка – история обо мне.

     - Вот здорово! Значит мы слушали быль, - радостно всплеснула руками Голда, - а отчего тогда мальчика зовут Мотл, а не Эфраим? - спросила она после некоторого размышления.

     - Мотл – это литературный псевдоним, - вставил слово доселе молчавший Шломо, любимый ученик раби Якова. Произнес он это, сохраняя серьезную мину на лице, но скрыть лукавство в глазах ему не удалось. Подозревая подвох, хасиды уставились на раби Якова.

     - Любезный наш Шломо, рассказчик изменил имя героя сказки ради сюрприза в конце, и ему это удалось. Мы преклоняемся перед твоим, Шломо, европейским образованием и гордимся тобой. Продолжай просвящать нас, провинциалов, - сказал раби Яков с тонкой улыбкой на устах. И хасиды наградили самоуверенного Шломо победоносными взглядами. 

 

 

Счастливчик Борух

 

     Как-то в одном еврейском городке расположился на постой полк царской армии. Военные взяли себе под казармы заброшенный старый монастырь. Евреям, а хасидам тем более, до этого никакого дела нет. Разве что, напомнить бесконечно праведным своим женам и дочерям, чтобы  пореже появлялись в одиночку на улицах и в лавках. Все-таки, присутствуют в городе молодые да удалые офицеры. Предосторожность, разумеется, излишняя, но совесть хасида должна быть чиста: предупредил. Жизнь-то сложна. Даже невозможные вещи случаются. Но ничего в этом роде не случилось. А то что случилось, так это уж в совершенно ином роде.

     Борух – скромный меламед, обучает детей в хедере началам Святого Писания. Как всякий хасид, он, безусловно, рад своей участи, и жена его и дочери – тоже не ропщут. Никто не алчет наживы в хасидском доме, и в стенах его безраздельно царят довольство и покой, мир и духовность.

     Итак, как было сказано, даже невозможные вещи случаются. Время от времени на свете совершается такое, что переходит всякие границы. Однажды глубокой ночью, когда при слабом свете свечи глаза устали разбирать мелкие буквы, Борух закрыл книгу и вышел из дому, чтобы вдохнуть прохладного ночного воздуха, чтобы поразмышлять и получше вникнуть в прочитанные за ночь мудрые слова, чтобы поглядеть на бесконечное звездное ночное небо и восхититься и умилиться величию творения Господа.

     Так, погруженный в думы, добрел он до полуразрушенной каменной стены, окружавшей старый монастырь, где разместились полковые казармы. И видит Борух, как фигура в солдатской одежде тихо крадется от стены к ближнему леску. Тут в душе хасида восторг перед вечным сменился любопытством к суетному. Солдат, пугливо озираясь в ночном полумраке, дошел до опушки леса, достал из-за пояса лопату с короткой ручкой, наспех вырыл неглубокую яму, опустил в нее небольшой предмет, засыпал яму землей и вернулся в спящую казарму.

     Смутное предчувствие грядущей перемены не уничтожило, но притупило страх в душе бедняка-меламеда. Дождавшись, пока таинственная тень сольется с ночью и исчезнет совсем, Борух прокрался к холмику свежеразрытой земли и руками откопал небольшой, окованный железом деревянный сундучок. Придал месту прежний вид, и, не чуя под собой ног, домчался до дому с ношей подмышкой. “Этот сундучок лежал в земле сам по себе. Значит, он ничей. А ничья вещь принадлежит нашедшему ее. Стало быть, сундучок мой”, - успокаивает себя хасид.

     Осторожно поковыряв тонким острием кухонного ножа в замке, открыл Борух крышку сундучка и увидел груду ассигнаций – неслыханно большие деньги. Хасид разбудил жену, и, оглушенные счастьем и нежно держа друг друга за руки, супруги размечтались, рисуя яркие картины завтрашнего дня. “Вот и рассвет”, – сказала жена. “Заря новой жизни”, – высокопарно подхватил муж.

***

     Наутро полковой командир собрал на городской площади солдат и жителей городка, и сообщил во всеуслышанье, что накануне ночью из его личных апартаментов украден сундучок с деньгами – жалование всего полка. Ежели в течение суток злоумышленник возвратит украденное – будет прощен, ежели свидетель укажет на след – будет награжден, ну, а ежели пропажа не вернется в полк, то он своей генеральской властью сурово накажет денщика своего, по причине недосмотра и халатности коего и совершена кража. Не только разжалует его, но и прогонит сквозь строй. “В ваших руках, солдаты и граждане, судьба сего нерадивого служаки”, – закончил генерал.

     Прошли сутки, сундучок в полку не появился, денщика разжаловали и сделали увечным.

     А меламед вскоре объявил, что учить детей в хедере он более не станет, ибо Богу было угодно, чтобы он, бедняк-хасид, получил большое наследство. И отправится он на постоянное проживание в губернский город, дабы жить по соседству со своим раби, а капитал  употребит на торговые дела.

     Жена Боруха, сроду не знавшая больших денег и не умевшая сберегать малые, разбогатев и обретя первое, явила талант ко второму. “Не нужен нам этот сундучок, Борух, - сказала бережливая хозяйка, - поезжай на ярмарку и продай его. Копейка не бывает лишней.” А разве не так? Бережливость – это не скупость!

     Собрались люди вокруг прилавка, разглядывают вещицу, но покупателя среди них не находится – дорого просит продавец. Тут протиснулся сквозь толпу какой-то человек на костылях, по виду – нищий. Смотрит, как завороженный, то на сундучок, то на продавца.

     - Есть деньги у тебя, человек? - спросил Борух.

     - Последнее отдам, но товар возьму, - ответил нищий и достал из кармана большую горсть медяков.

     - Получай свое и прощай, - сказал Борух, пересчитав деньги и сунув покупателю сундучок.

     - Не торопись прощаться со мной, еврей. Свидимся еще, Бог даст. И запомни того, кто купил у тебя эту вещь. И люди вокруг запомнят, - сказал нищий и указал костылем на стоящих вокруг зевак. И исчез в толпе.

     Борух вернулся с ярмарки домой. Отчитывается вырученными медяками перед рачительной своей супругой, а у самого перед глазами - нищий на костылях и с мешком за спиной, а в мешке – окованный железом деревянный сундучок.

 

***

     Хасидская чета пустила корни на новом месте. Воздушные мечты сгустились в кристалл реальности. Цадик полюбил своего хасида Боруха, богатого торговца. Совсем недавно богач перебрался из маленького городка в губернский город, а уж успел стать для прочих хасидов примером праведности. И всегда доволен и весел. “То ли нрав у него такой, то ли удача ему в делах”, – думает раби.

     Раз после сытного обеда закурил Борух трубку, уселся в глубокое мягкое кресло у окна и взял со стола стопу нераспечатанных конвертов – немало писем получает делец. Вскрыл верхний конверт и стал читать исписанный каракулями лист. И тут выражение добродушного довольства исчезло с лоснящегося лица.

     Пишет Боруху тот самый нищий на костылях, что купил у него на ярмарке сундучок. Напоминает богачу о себе и о покупке. Жалуется на тяготы жизни и просит скромной денежной помощи, дабы скрасить сирое и безрадостное существование свое. Заподозрив неладное, смышленый хасид безропотно облагодетельствовал своего нового друга, незамедлительно отправив тому ответное письмо с наилучшими пожеланиями и требуемой суммой. И, оправдывая худшие подозрения Боруха, в последующих своих письмах бедняк был не менее вежлив, но и не менее настойчив, всякий раз увеличивая сумму против прежней, им полученной.

     Цадик заметил перемену в настроении своего доселе жизнерадостного хасида.

     - Отчего ты, дружок, мрачнеешь день ото дня? – спросил он Боруха.

     - Дорогой раби, я стал жертвой дерзкого вымогательста, - трагически воскликнул хасид.

     - Что это значит?

     - Дело простое, раби. Пожалел я как-то увечного нищего, дал ему немного денег. А он шлет мне теперь письмо за письмом и требует всякий раз все больше, и не хватает у меня духу отказать бедняге, но доколе потакать вымогателю?

     - Некрасивая история, Борух, - сказал цадик, сверля проницательным взглядом своего питомца, словно не доверяя вполне его рассказу.

     - Что присоветуешь, раби?

     - Чтобы совет пошел впрок, нам с тобой необходимо совершить прежде всего богоугодное дело и поженить двух сирот, - сказал цадик.

     - О, с радостью помогу! - воскликнул хасид и вручил цадику щедрое пожертвование.

     - А сейчас слушай меня внимательно, честнейший Борух. На сей раз откажи своему таинственному утеснителю, посмотрим, что из этого выйдет, а после с новостями явишься ко мне.

     Борух поступил по слову раби, и гневное ответное послание не заставило себя долго ждать. Недогадливому еврею нищий разъяснял, что он и есть тот самый денщик, наказанный и изувеченный по воле полкового командира. Напомнил ему, как благородный генерал при общем стечении народа предложил вернуть украденные деньги и обещал вору пощаду, напомнил, как при многих свидетелях купил у него на ярмарке сундучок – доказательство его, хасида, вины – и заключил свое письмо угозой, что если не получит требуемое, то явится к нему домой, и разорит воровское гнездо, и обратится к губернским властям, и выложит все начистоту, и пусть еврей пеняет на себя.

     В панике Борух поспешил к цадику.

     - Ты получил ответ? Давай-ка его сюда! – сказал цадик.

     - Ах, раби! Я по рассеянности оставил письмо дома, но суть его изложу в двух словах. Негодяй угрожает явиться ко мне в дом и устроить разбой. Как быть мне, раби?

     - Первым делом, пожертвуй на ремонт нашей старой синагоги.

     - Почту за честь, раби!

     - Спасибо, Борух, - сказал цадик, пересчитав деньги, – пусть явится твой нищий и немного набедокурит в доме. Он угрожает от того, что полагает себя в безопасности. А ты скажешь ему, что обращаешься к судье, и суд состоится в такой-то день, и пусть этот день придется на праздник пурим, когда евреи пьют вино и устраивают представления. Позаботься о том, чтобы друзья хорошенько угостили хмельным твоего гонителя, перед тем, как тот войдет в зал суда. А дальнейшее предоставь мне.

 

***

     Стук в дверь. Слуга открывает. На пороге стоит человек на костылях, требует хозяина. Выходит Борух. Нищий разражается угрозами и проклятиями. Хозяин оставляет буяна на попечение слуг, выходит из дома и вскоре возвращается.

     - Почтенный, я подал на тебя жалобу судье. Назначен суд и тебе надлежит присутствовать, - сказал Борух и велел слугам выставить нищего вон.

     - Посмотрим, чья возьмет! – только и успел вымолвить выпроваживаемый за дверь гость.

     И устроил цадик суд-представление. Чего не добиться в настоящем суде, пуримшпиль достигает легко. Сам раби нарядился судьей. Кому-то из хасидов досталась роль защитника, кому-то – обвинителя, кому-то – писца. Для всех нашлись маскарадные костюмы. Суд рассмотрел дело о вымогательстве и дебоше, учиненном неким нищим в доме честного горожанина. Судья лишил слова обвиняемого, пришедшего пьяным и тем проявившего неуважение к суду. Дебошир и вымогатель был осужден на заточение в тюрьму, и назавтра к полудню обязан был самостоятельно явиться к тюремным воротам.

     А ранним утром нищий очнулся после тяжелого сна, вспомнил горькие события минувшего дня и, не теряя даром времени, отправился на станцию, нанял на последние деньги лошадей и был таков. 

     - Спасибо тебе, раби, ты возвратил мне вкус к жизни, - обратился к цадику Борух, с сияющим, как в прежние времена, лицом.

     - Полно-те, дружок, это ты сам своими благими деяниями вернул себе расположение Небес, - скромно сказал цадик.

     - Я вижу, раби, как сильна правда – берет верх неизменно!

     - И неизменно же пробивается наружу! И помогают ей в этом верные слуги ее - слухи, что полнят землю. И имеющий уши - услышит, - с лукавой усмешкой заметил цадик.  

     - Спокойствие души так хрупко, раби! Теперь я могу быть спокоен? – спросил хасид, желая укрепиться в чувстве уверенности и продлить его очарование.

     - Дорогой мой Борух! Господь отметил тебя своей милостью, и ты сделался богат. Спокойствие богача в его деньгах. И не столько в тех деньгах, что он приобретает, сколько в тех, что он тратит. Я разумею благотворительность, мой друг. Вот твой ключ в обитель будущей спокойной жизни, - туманно закончил цадик.

     Придя домой, счастливый Борух поведал жене о благополучном завершении дела. Не торопясь разделять радость супруга, она выспросила все подробности. Лицо практической женщины не просветлело, но приняло отрешенное выражение, как у человека, производящего подсчеты в уме.     
 

        

Навет

 

     Какое это чудесное время – весна! Стихии природные – и вода, и воздух, и земля – все пробуждается. Кругом молодая зелень: трава, кусты, деревья. Теплый ветер пьянит. Лед на реке сошел, вода к себе манит. Благолепие и благодать.

     Стоит на реке мельница. Хозяйничает на мельнице еврей, что взял ее в аренду у местного помещика, важного вельможи. Никто не рад весне больше, чем мельник. Во-первых, он хасид, а, стало быть, человек жизнерадостный и жизнелюбивый, а во-вторых, пасха на носу, а это значит, что заказов хоть отбавляй. Один за другим евреи тянутся на мельницу, привозят мешки с зерном, увозят мешки с мукой – будут мацу печь.

     Мельник этот всем хорош, но на язык невоздержан. То есть недостойных или богохульных каких речей, Боже сохрани, от него не слышно, но вот обидеть человека ядовитым словом он может. Задумал как-то сын местного священника свою мельницу построить. Но за дело взялся неумело, и денежки его быстро вылетели в трубу. Чужие неудачи доставляют удовольствие.  Мельник рад его беде и открыто насмехается над незадачливым конкурентом: “Куда уж этому безголовому со мной тягаться. Неуч и пьяница. Силен в делах, как родитель его, поп, силен в Святом писании – тот не знает, кто кого убил, то ли Каин Авеля, то ли Авель Каина”. Не раз уж цадик остерегал хасида: “Кого уязвишь насмешкой, в душе того оставишь вечный след. Не тешься зубоскальством, наживешь врагов.”

***

     Работал у мельника мальчик-подросток, крестьянский сын. Работника своего хасид не обижал, тяжелой работой не нагружал – молод совсем, а кормил досыта, да еще и гостинцы отцу с матерью посылал. Вот и любил парнишка доброго хозяина. 

     Как-то раз не явился поутру работник. Мельник забеспокоился: “Не заболел ли?” Пошел к отцу его, крестьянину, а тот говорит, что сын накануне вечером не возвращался, и, что думали они с матерью, что остался он на мельнице ночевать, потому как работы невпроворот. Нехорошо сделалось на душе у еврея. Тошно. Мысли дурные полезли в голову. Бедой запахло.

     А уж к полудню все крестьяне знали: у мельника пропал работник, и нигде его найти не могут. Священник собрал на площади вече и разъяснил простым людям смысл свершившегося. Это мельник убил юношу, и евреи взяли кровь его и будут подмешивать в свою мацу, что пекут на пасху. Останки мученика сожжены и пепел в землю зарыт. Заволновался народ, требует мести, грозит расправой. Но священник осек самых рьяных. Мы, мол, не варвары какие, и самосуд у нас никому вершить не дозволено. Будем судить негодяя по закону, как положено, и по закону поступим с ним. И арестовали хасида, и связали, и заключили в тюрьму, и ждет он правого суда.

     Евреи проходят мимо тюрьмы и глядят через решетку на несчастное лицо узника: кто с жалостью, кто со страхом, а кто и с враждебностью – каждый, зависимо от способностей своих предвидеть события.

***

 

     И состоялся скорый суд по всей форме и букве закона. И судьи в рясах определили свой приговор – смертная казнь мельнику. Но палачу не велено пока торопиться, ибо без последнего слова помещика, важного царского сановника, приговор силы не имеет. А помещику-то развязка такая не нравится. Кто поспешно осужден, часто осужден напрасно. Казнят мельника, поднимутся волнения в народе, и, кто знает, куда это приведет. Да и евреи от страху поразбегутся, и сократятся доходы поместья.

     Задумался помещик. Поставить свою печать на приговор – худо, а не поставить – тоже худо. Да и можно ли попам доверять и на суд их полагаться? По доказательствам они судят или по вере? Небось, рады прибавить огонь к огню. А не посоветоваться ли мне с еврейским святым, цадиком, как хасиды его называют? Говорят, мудрец он, ясновидец, и сила в нем огромная. Чтоб от беды уйти, не грех и с самим чертом дружбу завести.

     Только он об этом подумал, а уж заходит в кабинет главный слуга и извещает хозяина, что хочет с ним поговорить хасидский раби, предводитель еврейский. Ждет внизу, в приемной зале. По делу о мельнике. Своего выручать пришел.

     “Вот, Бог послал мне человека, неспроста это. Должно быть, еврей этот моего мнения держится, с кем дружбу заводить”, - усмехнулся вельможа. Слуга провел гостя в кабинет и плотно закрыл за собой двери. Долго-долго совещались промеж собой царский сановник и хасидский цадик. Так сила говорит с силой, так власть говорит с властью.

     Обещал вельможа задержать решение свое на неделю и заодно сообщил цадику, что в другом городе, в трех днях езды, живет брат священника. Не медля ни часу, нанял раби лошадей и посулил кучеру хороший барыш за быструю езду.

     Как приходит догадка к мудрецу? Очень просто: под проницательным взглядом на настоящее вырисовывается картина прошлого.

 

***

     Прибыл раби на место и быстро разыскал нужный дом. Стал наблюдать. И вдруг видит, выходит из двери знакомая фигура. Пригляделся получше: да это же пропавший работник нашего мельника! Слава Богу, жив и здоров парень. Сердце у цадика чуть не выскочило от счастья. “Не обмануло меня чутье!” – подумал. Поманил к себе отрока. Тот подошел к бородатому еврею. “Узнаешь меня?” – спросил раби и, не дожидаясь ответа, приказал: “Пойдем-ка, дружище, на постоялый двор, разговор важный есть”.

     Без долгих предисловий сказал цадик юноше, что добрый его хозяин сидит в тюрьме и ждет казни. “Поедешь со мной назад в наш город и расскажешь на суде всю истинную правду о том, как ты здесь оказался. А без твоего признания казнят невинного мельника. А ежели не сделаешь это, то возьмешь на душу страшный непростительный грех, и после смерти гореть тебе вечно в аду”, - остерег цадик крестьянского сына. Заплакал парнишка от страха. “Говори только правду, ничего не бойся: страх есть ожидание зла.  Помещик и я защитим тебя от зла. Он – на земле, а я – на Небе”, - пообещал раби. И через три дня вернулись оба в родной город.

***

     Первым делом вельможа показал народу найденную пропажу, и крестьяне успокоились, и у евреев отлегло от сердца. Не советуясь на сей раз с раби, помещик принял политичное решение: новый суд при закрытых дверях. И рассказал юноша на суде всю-всю правду. Приговор отменили, мельника оправдали, попу указали на ошибку.

     Дурное забылось, хорошее вернулось. Хасид трудится без устали. Верный его работник помогает хозяину. Привозят люди мешки с зерном, увозят мешки с мукой. Все складно.

     Но вновь пришла беда. Как-то увлеклись работой двое наших тружеников и не заметили, как стемнело. Поздно уж было домой возвращаться, и заночевали оба на мельнице. И в эту ночь случился пожар. И сгорела мельница, и погибли в огне и дыму и мельник, и работник. Лишь священник не задыхался от смрада пожарища – благовонны трупы врагов.

     Хасиды схоронили своего, а крестьяне – своего. А как-то на праздник выпили мужички изрядно и спрашивают священника: “А что, батюшка, верно люди сказывают, мол, это сынок твой мельницу поджег, и две души невинные на небо вознеслись?” Шибко рассерчал на мужиков поп: “Постыдитесь, христиане, нелепицу повторять. Навет это, злой навет!”

 

Трубка братства

 

     Вероятно, читатель помнит, что в обычае раби Якова, цадика из города Божин, просить всякого новичка-хасида рассказать сказку. Примкнул хасид к раби Якову, пришел на исходе субботы в дом учителя, отведал свежего борща, что варит жена цадика мастерица Голда, и будь любезен - рассказывай. И вся хасидская братия так думает: послушать сказку новичка – лучший способ поближе познакомиться с ним. Вот и сейчас сидит раби Яков во главе стола, а многочисленные ученики его расположились потесней и, томимые любопытством, жадно смотрят на нового своего товарища.

     Рассказчика зовут Эрлих. То ли это имя, то ли фамилия – никто точно не знает. Так он назвал себя, так его и величают. Эрлих – перебежчик. Он был хасидом другого цадика, но некоторые обстоятельства толкнули его на поиски нового учителя. Так Эрлих оказался учеником раби из Божина.

     - Внимание, евреи, - громко произнес раби Яков, - угомонитесь. Сегодня мы слушаем Эрлиха, нашего нового товарища. Эрлих сообщил мне, что поведает нам историю о том, как оставил прежнего своего учителя и перешел ко мне. Другими словами, нам предстоит слушать не сказку, а быль. Я думаю, это не беда: в каждой были есть доля сказки, - закончил свое вступительное слово раби Яков.

     Раби в этот вечер испытывал душевный подъем. Самолюбию цадика всегда льстит заполучить нового ученика, а уж в результате предпочтения – тем паче. Господь не создает людей без слабостей. И это хорошо. Разве тщеславие, скажем, не помогает добродетели?

     Ободренный доброжелательным словом учителя, Эрлих, нимало не смущаясь беспокойной аудитории, нацелившей на него два-три десятка пар глаз, бойко начал рассказ.

***

     Как-то раз, я и мои прежние товарищи бродили за городом. Просветительную эту прогулку возглавлял по обыкновению наш учитель раби..., впрочем имени его я упоминать не стану. Духовная беседа шла своим чередом. Раби говорил, а мы, ученики то есть, внимали и запоминали. А если кто задавал вопрос – раби отвечал. Цадик утомился от долгой ходьбы и присел отдохнуть на поваленное бурей дерево на опушке леса. Захотел закурить и достал трубку. А табак дома забыл. 

     Тут кто-то из нас молодых востроглазых заметил поодаль одинокую фигуру. Пригляделись – человек курит трубку. Вот так удача! Я и еще несколько хасидов вызвались подойти к незнакомцу и попросить табаку для раби. Цадик одобрил наш порыв, и мы поспешили навстречу синему дымку.

     Приблизились к человеку. Благообразный еврей средних лет. Черная борода с проседью. Видно, тоже любит прогуляться за городом, отдохнуть от городской суеты. Я сразу вспомнил  этого человека – торговца лесом – видел его на свадьбе дальних родственников жены. Он плясал, пел и куролесил больше всех гостей и был изрядно навеселе. Потому, должно быть, он меня и не признал. Я, однако, не подал виду.

     Так вот, изложили мы нашу немудреную просьбу. Как только услышал мой веселый торговец имя цадика, тут же вызвался самолично принести раби табак. Как человек приземленный, но умный, он обрадовался случаю поговорить с цадиком, личностью духовного склада.

     Все вместе мы вернулись к раби. Тот встал, приветствуя гостя, попросил табаку. Раби и гость закурили трубки, отошли в сторону. Ученики говорили о своем, а раби с незнакомцем – о своем. Беседа их затянулась. Выкурили по первой трубке, затем принялись за вторую. Наконец, они распрощались, и раби, весьма довольный, подошел к нам.

     - Ученики мои, - торжественно обратился к нам раби, только что ваш учитель удостоился самой значительной духовной беседы в его жизни.   

     - А кто этот человек? - нетерпеливо выкрикнул кто-то из моих товарищей.

     - О, дорогие мои друзья, да ведь это же сам Илья-Пророк! – с гордостью воскликнул цадик.

     Впоследствии товарищи рассказали мне, что я побледнел, как полотно, услыхав эти слова.

     - Раби, почему ты не представил нас? Мы давно просили тебя об этом, и ты обещал, - прозвучал все тот же нетерпеливый голос.

     - Я рад был бы исполнить свое обещание, но ни один из вас даже не заподозрил, кто стоял перед вами. Коли вы не узнали его сами, значит вы пока не достигли того высокого уровня духовности, который позволяет разглядеть за обыденной наружностью облик высшей святости. Стало быть, дорогие мои, вы еще не созрели ни для беседы с Пророком, ни для понимания скрытого иносказательного смысла его слов, ни для передачи ему глубинных чаяний народа нашего. Но не горюйте. Я – ваш учитель. Будем расти вместе, - заключил раби.

     Я видел, как раби взволнован, и, казалось, сама истина глаголит его устами. Он стал напряженно всматриваться в разочарованные лица примолкших моих товарищей. Наконец он остановил взгляд на мне. Должно быть что-то необычное было в моем бледном лице, что зажгло тревожный огонек в глазах учителя. Тогда я нарушил молчание.

     - Почтенный раби, я отлично знаю этого человека, - сказал я не вызывающим сомнения тоном, твердо и в упор глядя на цадика. Тут пришла очередь побледнеть нашего раби.

     - Этот человек ни кто иной, как... – хотел я продолжить, но раби громким возгласом “Замолкни, Эрлих!” не дал мне закончить.

     Придя в необыкновенное смятение, учитель, сказавшись больным, попросил учеников, кроме меня, немедленно разойтись. Когда сбитые с толку хасиды в недоумении удалились, наш цадик, для верности оглянувшись и убедившись, что нас никто не слышит, сказал: “Я должен обсудить с тобой, Эрлих, крайне важную вещь.”  

     - Интересно, Эрлих, какую такую важную вещь сообщил тебе прежний твой учитель? - заинтересованно спросил Шломо, любимый ученик раби Якова, который прожил много лет в Европе и привык ценить честность и прямоту. – И не слишком ли мы приучены принимать авторитет на веру? – с шокирующим вольнодумством продолжил Шломо.

     - Довольно, Эрлих, - вмешался раби Яков, - я и мои хасиды благодарим тебя за интересный рассказ. Я что-то недомогаю сегодня. Друзья, прошу всех разойтись и не обижаться на меня старика, сказал он и жестом руки дал понять Эрлиху, что просит его остаться.

     Все гости, кроме новичка, ушли. 

     - Что с тобой, Яков? - испуганно спросила Голда.

     - Все в порядке, Голда. Будь добра, принеси мне мою трубку и табак. Захотелось покурить, - сказал цадик.

     “Какая сила всполошила тебя, Яков?” – мысленно спросил себя раби, - “Словно тяжкие цепи братства сковали тебя с тем цадиком.”

     Раби курил редко, разве что если бывал сильно возбужден. Выпуская изо рта табачный дым, он понемногу успокаивался. Обдумывал разговор с Эрлихом.

 

 

Паломничество и воздаяние

 

     Раби Шмуэль-младший, став преемником своего отца, тоже по имени Шмуэль, сильно расширил и прославил хасидскую общину местечка Станиславичи. Далее речь пойдет о сыне, и будем называть его раби Шмуэль. Напомним также, что раби Шмуэль до самой кончины своей был задушевным другом раби Якова из города Божин.

     Далеко и широко простирается слава цадика из Станиславичей. Всем известны глубочайшие познания его в Святом Писании. Его проницательность в делах житейских достойна восхищения. Обыденное, как и святое, подвластно его острому уму. К совету его прибегают, когда все средства исчерпаны. Таков портрет мудреца.

     Сам человек незаурядный, раби Шмуэль и учеников подбирает себе под стать. Середняков среди них нет. В каждом есть изюминка. Нафтоли – один из них. Он, несомненно, одарен Богом немалыми способностями, однако, не столько умом, сколько неукротимым стремлением к первенству превосходит Нафтоли своих товарищей. Неодолима и упряма его страсть опережать. День, что ему удается это – праздник для Нафтоли. Будни, однако, случаются чаще праздников. А ведь нелегко не быть первым, коли чувствуешь, что можешь. 

     Нафтоли благоговеет перед учителем своим, но и завидует ему втайне. Самое заветное желание ученика – сравняться в славе и заслугах с учителем, а то и опередить его. Цадик насквозь видит Нафтоли, но не стесняет природный нрав человека. Прагматичный мудрец усматривает в честолюбии не грех и не добродетель, но силу и пользу. 

     Есть в сердце Нафтоли достаточно места и для нежных чувств. Красавица Двора разжигает воображение юноши не меньше, чем мечта о славе. Светлые локоны до плеч, большие голубые глаза, нежные черты девичьего лица. А волнующий взгляд! А негромкий сдержанный смех! Ах, Нафтоли без ума от Дворы. Влюблен, да и только. Осмелев, Нафтоли нежно сжимает в своей руке маленькую руку Дворы. Она робко отвечает на пожатие, и тем подает надежду. Но при этом не опускает глаза, а лукаво смотрит на юношу, и подступает к тому тревога. Молодая душа Нафтоли – вместилище двух страстей. 

     Ничто, даже тайная зависть ученика, не укрывается от наблюдательного взора мудреца. Сам же раби Шмуэль вздыхает об оставшейся позади молодости. “Выходит, и я завидую?” - размышляет цадик, - “Пусть так, ведь в зависти есть что-то от желания справедливости.”

 

***

     “Сколько долгих лет тебе нужно учиться, сколько бессонных ночей сидеть над книгами при свече, пока люди назовут тебя мудрецом?” – спрашивает себя Нафтоли. “А ведь есть средство пробить брешь в стене времени. Совершающий паломничество на Святую Землю поглощает божественную мудрость быстро, как губка впитывает влагу. Воздух Иерусалима наполняет разум силой необычайной. Молитвы в Святых местах принесут мне скорый успех”, – так мечтает Нафтоли, потом спохватывается: “А как же Двора? Уехать и оставить красавицу-девицу на волю судьбы? Между куском и ртом много может произойти. Женихов ей не занимать. Вернуться мудрецом, но с раненым сердцем?” – терзается сомнениями Нафтоли. “Я должен вызвать Двору на решительный разговор. Если Богу угодно, я женюсь на ней, и вместе направим наши стопы на Святую Землю”, – находит он счастливое решение, но тут же унимает преждевременную радость: “Какая нелепая мысль, можно ли слабую женщину подвергать испытаниям столь тяжкого пути?”

     Нафтоли признается Дворе в любви и просит ее руки. Очаровательная плутовка словно читала его мысли. “Я пойду с тобой под венец, милый Нафтоли, но сперва испытаю твою любовь. А ты испытай себя. Отправляйся паломником в Святую Землю и возвращайся мудрецом. Клянусь, буду ждать тебя”, – сказала Двора. Надо ли говорить, как рад был Нафтоли такому ответу. Все сомнения разрешаются сами собой. Вернее, с помощью Дворы. Но всегда находит причину для сомнений беспокойный Нафтоли: “Отчего светилось лукавство в ее глазах, когда она клялась?” – спросил себя будущий паломник, - “Должно быть, мне почудилось”, – получил он успокоительный ответ. 

 

***

     Ах, как долго, долго идти и ехать до Святой Земли. Как тяжела, трудна дорога – долы и горы, реки и моря, пешком и верхом, на плоту и на корабле. Да разве тяготы пути остановят молодого полного сил хасида! “Чем трудней, тем интересней, а чем интересней, тем больше будет внемлющих моим рассказам”, – думает Нафтоли и упрямо и весело продолжает путь. Верит пилигрим: по возвращении его ждет двойная награда, исполнение мечты.

     Как-то на земле турецкой попал Нафтоли в переделку. Прибыл в некий город. Направился по обыкновению в еврейский квартал. Первым делом позаботившись о ночлеге, зашел в ближайший духан подкрепиться после утомительного дня. За столами – все чернобородые евреи-торговцы. На головах тюрбаны вместо ермолок. Еда вкусная, хоть и острая. Нашелся среди торговцев один, что долго жил в северных краях и понимал язык тамошних евреев. Познакомился с ним Нафтоли. Чернобородый расспрашивает, хасид рассказывает. О том откуда, куда и зачем путь держит. О раби о своем, о хасидах, о которых тут и не слыхали. Что Нафтоли говорит, то собеседник пересказывает товарищам своим на их языке. Евреи народ любознательный в любом конце света. Вот уж все купцы наперебой задают вопросы. Нафтоли едва успевает отвечать, и переводчик трудится за двоих. Шум и гам, как на еврейском постоялом дворе в Станиславичах.     

     На беду проходили мимо два турецких жандарма. Видят: духан полон евреев, сидят за столами, кричат во все горло, руками размахивают. Среди них один рыжий, нездешний, больше всех шумит. Времена тогда были смутные. А смуту кто сеет? Известно кто. Вот по высочайшему указу самого султана и поступили жандармы так, как и положено им было поступить. Своих чернобородых разогнали по домам, а чужака рыжего, Нафтоли то есть, забрали с собой. Разобраться, что за птица. А на каком языке говорить с ним прикажете? И порешили жандармы, что спешить некуда, и заключили в тюрьму бедного паломника. А суд в тех местах вершится не скоро.  

     Неделю, другую томится Нафтоли за решеткой и никого не видит, кроме тюремного сторожа, что приносит ему пищу. “Что делать?” – думает наш узник и решается написать письмо учителю своему, раби Шмуэлю. Просит научить, как из беды выбраться. А еще просит, не рассказывать отцу и матери про то, что сидит он в турецкой тюрьме, а, наоборот, заверить пребывающих в тревоге родителей, что любящий сын их находится в полном здравии и без помех движется к своей цели. Не предполагал Нафтоли, сколь велик цадик. Просил у него совета, а получил спасительную помощь.

     Только прочитал раби Шмуэль письмо издалека, а уж знал, как горю помочь. В том самом городе, где томится в тюрьме его ученик, есть у цадика знакомый раввин, с которым дружил он в молодые годы, когда сам жил на Святой земле в городе Иерусалиме. Пути их разошлись, а дружба осталась. Раби Шмуэль отлично знал, как коротко решать судейские дела в подвластных султану землях. Тайно собрал он достаточно денег и отправил их другу вместе с письмом, в котором просил применить эти деньги для освобождения узника. А еще попросил цадик передать незадачливому Нафтоли упрек за излишнюю просьбу не сообщать дурных новостей отцу и матери. На следующий день, как получил раввин письмо и деньги, свободный странник Нафтоли продолжал свой путь на Святую Землю.  

***

     Свершилось. Нафтоли на Святой Земле. Башни древней столицы. Горы и пустыня. Здесь жили праотцы. Для горячего сердца хасида воздух Иерусалима – безбрежное море вдохновения. Духовность проникает в душу и мозг, дабы кристаллизоваться в будущих помыслах и делах. Нафтоли самозабвенно молится у стены Храма. Вот награда за тяготы пути. Другими глазами смотрит он на листы древних книг. Ровные строгие строки проникают мудростью в его ум. “Я сделал правильный шаг”, – с гордостью думает Нафтоли.

     Летят дни и недели. Кажется, пора возвращаться в родные края. Подходит к концу паломничество. Впереди ждет воздаяние. 

     Тут вновь с Нафтоли приключилась беда. Заболел и слег. А виной его недугу – восточная пища, ранее упомянутая. Желудок северянина приучен к простоте и однообразию. Изощренный Восток без меры разжигает молодой аппетит. Неумеренность повредила хасиду. Слуга в синагоге, добрая душа, приютил его у себя. Однако, время идет, а больному лучше не становится – бледен, слаб, нет мочи на обратный путь. 

     Нафтоли пишет письмо по известному адресу. Просит совета, помощи, спасения, чего угодно – лишь бы вернуться домой. Ответное письмо и деньги учитель выслал немедленно. Письмо подняло упавший, было, дух больного, а тело его исцелил искусный врач, вознагражденный за труды деньгами цадика.

 

***

     Местечко Станиславичи взбудоражено: живым и здоровым вернулся домой паломник Нафтоли. Толпы хасидов у ворот дома. А в горнице  - радость и семейное торжество. Объятия отца и матери. Читая немой вопрос в глазах сына, мать говорит: “Твоя верная Двора ждет тебя, Нафтоли.”

     Сыграли свадьбу. Молодые счастливы, словно перенеслись в рай. Когда к оглушенному восторгом юному супругу вернулась способность связно говорить и мыслить, он стал, как прежде, подолгу задерживаться в синагоге после молитвы. Хасиды собирались вокруг Нафтоли и жадно слушали его нескончаемые рассказы о путешествии. Евреи, как сказано, народ любознательный. Нафтоли торжествует: хасиды внемлют его речам не меньше, если не больше, чем поучениям самого раби Шмуэля. Игра стоила свеч!

     Да и как не слушать рассказ о том, например, как, угодив за смелые речи в турецкую тюрьму, томясь в неволе в каменном каземате, страдая от жестокого голода, ожидая смертной казни, мужественный Нафтоли находит в себе силы, распиливает толстые железные прутья тюремной решетки и совершает дерзкий побег. А разве не поучительна история о том, как изнуренный тяжелым учением, хасид сделался больным и, превозмогая жар и лихорадку, сумел найти в книге нужные слова и обратился с ними к Богу с мольбой о помощи, и Господь послал ему исцеление. Раби Шмуэль, слушая краем уха, как складно говорит Нафтоли, и, стараясь остаться незамеченным и не смутить его, думает: ”Правдивый этот рассказчик не оставляет свои приключения на произвол фактов.” Мудрец снисходителен к ученику.

     Эти и другие истории Нафтоли повторяет и дома. Двора – благодарная слушательница. “И вовсе у нее не лукавый взгляд. Напрасно я тревожился”, – догадывается Нафтоли. С грустью замечает недавний паломник, что все меньше хасидов готовы внимать ему. Авторитет же цадика, на который он дерзнул покуситься, как и прежде недосягаем. Двора, впрочем, слушает мужа с неослабевающим интересом. “С раби, должно быть, мне не сравняться никогда, он выше меня. А завоевать сердце Дворы я мог и не совершая паломничества, я просто был слеп. Ради чего я пустился в столь тяжкий путь?” – с тоской размышляет Нафтоли. И вновь подставляет плечо раби Шмуэль. Он будто проник в душу ученика: “Ни о чем не жалей. Пройдут годы, и ты поймешь, друг, как верно ты поступил. А прибыль от правильного поступка в том, что он совершен.”        

 

 

Еврейский мезальянс

 

     Как-то в летний праздник швуэс гостили в Божине у раби Якова хасиды из города Добров, ученики раби Меира-Ицхака. Гости с нетерпением ждали исхода праздника, чтобы послушать знаменитые на всю округу сказки раби. Известен им также обычай божинского цадика: право рассказывать первую сказку он предоставляет гостю. Разумеется, у добровских хасидов сказка была заготовлена заранее.

     Наконец-то Голда, жена раби Якова, очистила стол, убрав пустые миски из под молочной лапши, которая подавалась вместо привычного борща, так как праздник швуэс не мыслим без молочной еды. Вот все расселись за огромным столом, раби поднял руку, призывая хасидов к вниманию и молчанию, и предложил гостям начинать. Лучший среди добровских рассказчиков не заставил себя долго просить – слова вертелись у него на языке. Вот его сказка.

***

     Жили в одном городе два еврея-торговца. Один – средней руки, другой же – настоящий богач. Первого Бог одарил сыном Давидом, а второго – дочерью Эстер. Дети с малолетства были дружны и неразлучны, водой не разольешь. Давид, когда подрос, как и все мальчики стал ходить в хедер, то есть в школу, где еврейских детей учат понимать Святое Писание. Полюбил он учение и часами просиживал над книгой. А еще Давид сочинял стихи, которые посвящал Эстер. Он держал это в тайне от всех да и от нее самой тоже. А Эстер обожала слушать истории о заморских приключениях, которые рассказывал ей дядя, брат отца. Он объездил полмира, и рассказам его не было конца.

     Настоящая дружба, как и настоящая любовь встречаются редко, зато детская дружба часто перерастает в любовь. Выросли Давид и Эстер и поняли, что судьба их быть вместе. Однако, отец Эстер воспротивился браку, так как имел виды на жениха побогаче. Как ни странно, отец Давида тоже возражал – то ли гордость говорила в нем, то ли девица казалась ему несколько ветреной. Благоразумие и любовь не идут рядом: растет любовь – убывает благоразумие. Не добившись родительского благословения, влюбленные решили сбежать. Так и сделали.

     Давид и Эстер придумали способ бегства. Точнее, одна придумала, другой поддержал. Темной ночью покинули они отчий кров, встретились в условленном месте, добрались лошадьми до ближайшей корабельной пристани, поднялись на отплывающее судно и были таковы.

***

     Чудесно началось предсвадебное путешествие. Попутный ветер надувает паруса. Море и волны. Солнце и воздух. Небо и звезды. Сидят себе беглецы на палубе и вслух мечтают, как приплывут они в дальнюю-дальнюю страну, о которой Эстер не раз слышала от дядюшки, как сойдут на берег, как придут в синагогу и расскажут тамошнему раввину какую-нибудь правдоподобную небылицу, как раввин поженит их, и как заживут они приятной и счастливой жизнью. Сладкие фантазии. Давид даже книгу отложил в сторону. Хорошо мечтается молодым! 

     Чудесно началось предсвадебное путешествие, но кончилось хуже некуда. Затянули черные тучи горизонт. Налетел ураганный ветер. Шторм швырял легкий парусник с волны на волну. Произошло неизбежное: корабль разбился о скалы. Господь хранил наших влюбленных. Давид и Эстер выбрались на берег незнакомой страны.

     - Сбежали из дома! – перебила рассказчика Голда, - Ничего удивительного, что начало хорошее, а конец плохой. В точности, как чесотка – начинается с удовольствия, а кончается болью.

     - Голда, будь добра, помолчи до конца сказки, - сердито сказал раби Яков.

     - До конца сказки помолчу, - ответила Голда. Рассказчик продолжал.

     Ветер стих. Смертельно усталые, уснули беглецы под деревом. Пение птиц разбудило девушку, и покуда Давид крепко спал, она отправилась оглядеть окрестности. Вдалеке виднелся город, значит туда должна вести дорога. Но тут случилась новая беда. Навстречу Эстер вышли из-за прибрежной скалы двое пиратов. Схватили девушку, связали, положили на дно своей шлюпки и быстро-быстро стали грести в направлении корабля на горизонте. Так попала Эстер на пиратский корабль. 

     Наконец-то пробудился Давид. Огляделся по сторонам – нет возлюбленной. Бросился искать. Мечется, зовет, кричит до хрипоты. Все напрасно. Пропала Эстер. И людей нет вокруг. Сел на камень, заплакал. Понял, случилось непоправимое. Не видать ему больше любимой Эстер.

Несчастный добрел до городских ворот и упал на землю без памяти у самых ног стражника.

     Очнулся Давид через много дней. Слышит вокруг родную речь. Это евреи подобрали его, стали лечить. Наконец-то больной открыл глаза. Все без утайки рассказал раввину Давид. Дали ему крышу над головой. Он снова окунулся в книги. Корит сам себя за гибель невесты и за свою собственную горькую судьбу. Уверен, что так и кончит свою жизнь в углу бедной синагоги. В святых книгах ищет утешение. А как узнал он, что царь этой страны жестоко притесняет евреев, стал рьяно молиться за спасение своих спасителей. А все же жила в душе у Давида смутная надежда. Любовь не такой жалкий огонек, чтобы потухнуть в разлуке.     

***

     Пираты подняли на борт корабля связанную по рукам и ногам Эстер. Освободили от пут. Бедняжка онемела от страху. Воображение рисовало ей картины страшной будущности.       

     Пленницу повели в трюм. «Кажется, это конец» - мелькнула лихорадочная мысль в ее голове. Дверь закрылась снаружи на тяжелый железный засов. Когда глаза привыкли к полумраку, Эстер обнаружила, что она не одна в этом заточении. На лавках вдоль стен и просто на полу сидели еще полторы дюжины молодых и красивых женщин. Словоохотливые обитательницы трюма быстро объяснили новенькой ее нынешнее положение. Захватившие их пираты промышляют продажей женщин в рабство. Они подстерегают на берегу свою жертву, доставляют ее в целости и сохранности на корабль, а когда наберется достаточное количество будущих невольниц, их везут в далекие восточные страны. Там их продают богатым купцам или шейхам, и на этом заканчивается их девичество.

     Поразмыслив, Эстер поняла, что положение ее небезнадежно. Пригодятся, пожалуй, дядюшкины истории. Товарки ее мечтали выбраться на свободу, не хватало только заводилы. Думали-думали и изобрели план спасения.

     А тем временем дрейфовавший у берега корабль вышел в открытое море и взял курс на Восток. Пираты на палубе изрядно развеселились. Пили ром и пели свои залихватские разбойничьи песни. Эстер прислушалась. Какая веселая песня. Правда, она не уверена, подобает ли дочери Израиля слушать это.

***

     Судно зашло в порт пополнить запасы пресной воды и пищи. Пираты спустились на берег. На борту оставили только рулевого – охранять пленниц. Настало время приводить в исполнение задуманный план. Медлить нельзя. Любовь пренебрегает страхом и смертью. Эстер скомандовала: ”Начинаем!” Самая тонкая из девушек сумела протиснуться сквозь решетку двери и отодвинуть тяжелый засов. Тихо-тихо гуськом одна за другой мятежницы пробрались на палубу, подкрались к дремавшему на солнце рулевому и набросили ему на голову черное покрывало. Две самых ловких схватили багор, приставили его к горлу пирата и уселись на багор с двух сторон. Захваченный врасплох, он стал задыхаться. Видя, что рулевой почти при смерти, девушки связали ему веревками ноги и руки и только тогда убрали багор и сняли покрывало. Вылили ему на голову ведро холодной воды. Разбойник понял, что побежден.  

     Эстер стала к штурвалу. Под угрозой смерти пират направлял ее. Пришлось ему выполнить и еще одно требование и указать девушкам, где хранится разбойничья одежда. Через час пленниц было не узнать: нарядились в мужские костюмы.

     Корабль приблизился к небольшому острову. Здесь – пиратское гнездо. Здесь же обитает глава пиратов всех окрестных морей. Эстер и с ней трое девушек, все переодетые мужчинами, сели в шлюпку и принялись грести в сторону земли. Высадившись на берег, они категорически потребовали у охранника немедленно передать главе пиратов, что для него имеется крайне  

важное сообщение. Главарь не заставил себя долго ждать. Эстер смело выступила вперед и грозно, насколько позволял ее девичий голос, отчеканила:

     - Моя команда захватила в плен твое судно. Разбойники послужили отличным кормом для акул. Оставлен в живых только рулевой. Он наш заложник. Потрудись посмотреть на корабль вдалеке – рулевой привязан к мачте, - закончила она, сама дивясь своей смелости.

     - Немедленно схватить и казнить наглецов, - крикнул головорезам бледный от гнева главарь.

     - Стоп! Не приближаться! – воскликнула Эстер, - С нас не спускают глаз на корабле. Стоит твоим людям подойти к нам и меч немедленно снесет голову заложника. Только ему известен на этом острове тайник, где спрятаны несметные сокровища последнего рейда. Потеряешь рулевого – потеряешь половину богатства.

     Дерзость внушает трепет, даже закоренелый злодей склоняет голову.

     - Ваша взяла, мы подчиняемся. Какой выкуп назначен за рулевого? – смирив ярость спросил глава пиратов.

     - Вот это деловой разговор мужчины с мужчиной, - не моргнув глазом выпалила Эстер, - пусть твои люди доставят на мое судно двадцать сундуков с золотом, а также другого рулевого. Мы ждем на корабле.

     Смелые девицы вернулись в шлюпку и взялись за весла. И часу не прошло, как честная сделка была завершена благородным рукопожатием достойных партнеров. Груженый золотом корабль Эстер поднял паруса и пустился в плавание.    

     - Держи курс в страну, у царя которой имеется большое войско, но нет денег на содержание армии, - приказала Эстер.

     - Слушаюсь, капитан, - почтительно ответил рулевой. Вскоре парусник пристал к острову, на котором правил воинственный, но бедный царь. Щедро заплатив царю, Эстер наняла флотилию военных судов с войском на борту. Солдаты и офицеры получили жалование вперед. Царь пополнил свою пустую казну.

 

***

     Армада во главе с парусником Эстер двинулась к земле, на которую штормовые волны когда-то выбросили полуживых жениха и невесту. Прибыли к цели. Корабли бросили якоря, и солдаты сошли на берег. Быстро справившись с береговой охраной и не встретив сопротивления, отряды женщины-капитана разоружили захваченную врасплох армию острова. Царя пленили и заключили в крепость. «Победа досталась легко, но как мне найти моего Давида?» - размышляла Эстер. И придумала.

     Победительница, еще не сменившая мужскую одежду на женскую, объявила о своем намерении стать новым царем государства. В честь предстоящей коронации новый царь устраивает пир, на котором обязаны быть все без исключения царские подданные. А чтобы среди многотысячной толпы гостей найти жениха, Эстер распорядилась повесить у входа во дворец свой портрет, а рядом – поставить двух стражников-наблюдателей. На этом острове только Давид знает ее в лицо. Как только заметят стражники человека, внимательно разглядывающего портрет – немедленно хватать его и вести к будущему новому царю, к Эстер то есть.   

     Как Эстер задумала, так и вышло. Давид предстал перед своей невестой. От долгого ожидания любовь крепнет. Объятия и восторг встречи. Вот он, самый счастливый день их жизни. Но разве всерьез собирается Эстер стать главой государства? Нет, конечно. Жених ее еще менее годится для этой роли. Эстер приказывает привести пленного царя.

     - Хочешь ли ты, царь, вернуть себе трон и корону? – грозно спросила Эстер.

     - Да, мой господин, - ответил царь.

     - Тогда кайся в том, что преследовал своих евреев и клянись царской клятвой, что окружишь их подобающим почетом.

     - Каюсь и клянусь царской клятвой.

     - Получай назад свое царство, - великодушно сказала Эстер.

     “Раскаяние и клятва иной раз не сожаление и благое намерение, а страх и властолюбие”, - вспомнил из книги Давид, но промолчал.

     Царь вернулся на престол, а Эстер отправила наемников и их корабли восвояси. А вскоре Давид и Эстер сыграли свадьбу и зажили счастливой жизнью, о которой мечтали двое беглецов, сидя на палубе корабля, увозящего их из отчего дома. И наконец-то Давид решился прочитать Эстер посвященные ей стихи.

 

***

     Этими словами добровский хасид закончил свою сказку и стал осматриваться по сторонам в ожидании слов одобрения.

     - Великолепная сказка, - похвалил рассказчика раби Яков, - Будь добр, передай от меня благодарность своему учителю и моему другу раби Меиру-Ицхаку.

     - Минуточку, одну минуточку, дорогие евреи, - вступила в разговор Голда, - А что же сталось с родителями новобрачных? Они не были на свадьбе? О них забыли? Они живы? Такое только в жизни бывает, а сказку так заканчивать не годиться.

     - Нет у меня ответа на твой вопрос, Голда, - смутился рассказчик.

     - Голда разочарована, - заметил ее муж раби Яков. Тут он обратил внимание на мечтательную улыбку, застывшую на лице одного из его старших учеников по имени Шломо. Цадик ценил Шломо, хотя и порицал его за хвастовство: тот любил щегольнуть своими воспоминаниями о годах, проведенных в Европе.

     - О чем размечтался и чему улыбается наш Шломо? – иронически спросил цадик.

     - Вспоминаю о Париже, раби, - простодушно ответил ученик.

     - Каким же образом эта сказка напомнила тебе о твоем Париже, любезный? – поинтересовался раби.

     - Когда я был во Франции, раби, довелось мне читать книгу восточных сказок. И была в книге сказка чем-то похожая на эту. Жениха там находят, созывая на пир всех подданных государства, царем становится девушка, переодетая мужчиной да и кое-что другое, - ответил Шломо учителю.

     - Многоуважаемый Шломо, - с расстановкой и сердито произнес раби Яков, - мой друг хасид, цадик и еврейский мудрец раби Меир-Ицхак из города Добров, сочиняя сказки, не заимствует ума из чужих книг!

     И двадцать пар глаз – все ученики раби Якова – гневно уставились на товарища.

 

     

 

 

 

 

Четыре брата

 

     Раби Залман – цадик из местечка Станиславичи. Он еще молодой человек, не более года назад наследовавший своему умершему отцу, знаменитому праведнику раби Шмуэлю. 

     Покойный раби Шмуэль был большим другом Раби Якова, цадика из города Божин. Раби Яков полюбил Залмана. Дабы поддержать молодого наставника хасидов, божинский раби пригласил его к себе в дом. И вот сейчас, на исходе субботы, раби из Станиславичей восседает во главе стола. Место это уступил ему хозяин дома, усевшийся по правую руку от него. Настало время сказок.      - Евреи, - обращается к рассевшимся вокруг стола хасидам раби Яков, - мы проводили царицу-субботу, и пришло время рассказывать и слушать сказки. Сегодня мы послушаем раби Залмана, сына усопшего праведника раби Шмуэля. Прошу оказать честь моему гостю из Станиславичей.      Хасиды приготовились слушать, и раби Залман стал рассказывать.   

     Жили в одной стране царь с царицей и не знали они счастья, потому что Бог не дал им детей. Годы идут, а наследников все нет. Обращалась монаршая чета к врачам. Выполняли все предписания лекарей, а дети так и не народились. Отчаяние заставляет верить в чудеса. Призвали колдуна с дальней окраины. Думали, потанцует чародей у огня, позвенит в бубен, произнесет свои заклинания, и появится долгожданное дитя. Но и колдовство оказалось бессильным. Что делать?

     Среди подданых государства были и евреи. Царь не любил их и притеснял, в чем его нельзя упрекать, ибо евреев понять труднее, чем любой другой народ. А таковы уж все люди, не исключая монархов: кого не понимают, того и не любят. Стало известно царю, что среди евреев есть один праведник и мудрец, которого его единоверцы называют цадик.

     - Пойду я к еврейскому святому, попрошу, пусть помолится за нас с тобой. Молитвы праведников Бог слышит первыми, - сказал царь супруге.

     Неприязнь между царем и евреями была взаимной.

     - Все в руках Господа, - уклончиво ответил властителю цадик. Царю такой ответ не понравился.

     - А евреи в моих руках, - сказал монарх, сторого глядя на мудреца.

     Тут цадик призадумался: “Пожалуй, стоит помочь ему. Авось, если не он сам, так наследник его будет больше расположен к моему народу.”

     - Хорошо, властитель, я буду молиться за тебя Богу. Ежели удостоишься наследника, то, я надеюсь, жизнь евреев станет полегче, - сказал цадик.

     - Все в руках Господа, - сказал в свою очередь царь и покинул дом мудреца.

     В надежде на лучшее цадик истово молился за монарха, и через год царица родила сына. А еще через год появился на свет его брат. А затем еще, и еще. Родилось у царя четверо сыновей. Евреям легче жить не стало, но скромные царские дары цадик потратил на починку старой синагоги.

     Вот и пришло счастье к царю с царицей. Растят сыновей, наследников своих. Царевичи – один лучше другого. Старший – необычайной красоты. Средний – непобедимой силы. Младший – наделен недюжинным умом. А самый младший царевич – он и самый даровитый: в нем и красота старшего, и сила среднего, и ум младшего. И по мнению царицы, он – лучший из сыновей.

     Настало время царю выбирать преемника. Царица уговорила монарха назначить наследником престола самого младшего, ее любимца. До поры до времени надо бы держать это в тайне. Но, как известно, чем строже семейная тайна, тем сильней она рвется наружу. Да и у стен есть уши. Как бы там ни было, а самый младший узнал о воле отца. Ему бы скрывать свое счастье, дабы избежать зависти, а он возгордился перед братьями и все им рассказал. И те терзались завистью и ревностью. Каждый из них полагал, что именно он более всех достоин носить корону. 

     Недовольные задумали погубить счастливца. Тот почуял, что братья что-то готовят против него. А когда старший предложил всем братьям вместе отправиться на охоту в дальний-дальний лес, где прежде нога их не ступала, будущий наследник уже не сомневался: его хотят погубить. Он не забыл ветхозаветную историю о сыновях Якова и цветной рубахе Иосифа, которую рассказывал учитель Божьего Закона. “Должно быть, и братья это помнят, - подумал он, - однако какие они глупые, даже если и сбросят меня в глубокую яму, ведь их останется трое, а корона-то одна!” 

     Сын рассказал матери о нависшей над ним беде, и та велела своему любимцу немедленно идти за советом к еврейскому мудрецу. Тот так и сделал. 

     Цадик залюбовался на красивого, статного, умноглазого юношу. Выслушал его.

     - Я помогу тебе, царевич, как помог когда-то твоему отцу. Возьмешь эту маленькую коробочку и всегда будешь носить ее с собой. В нее я вложу талисман – кусочек пергамента, на котором напишу молитву. Талисман охранит тебя от злоумышляющих братьев. А когда ты станешь царем, ты не будешь притеснять мой народ, - сказал цадик и подумал: “Как жаль, что этот смышленый юноша не может стать моим учеником.”

     - Благодарю тебя, святой человек, - произнес царевич столь почтительно, что, казалось, он подумал о том же.

     Пришло время, и законный наследник взошел на престол. Чтобы завистливые братья не строили козни, их нужно из врагов обратить в друзей. Великодушие и врага делает сговорчивым. И расположил он их к себе, назначив министрами. Соперничества ему бояться нечего, не зря царица говорила, что самому младшему ее сыну равных нет.

     - Случай – вот самый справедливый судья. Пусть жребий укажет, кому из вас, дорогие братья, какой пост занимать, - постановил новый царь, помятуя об их ревнивом нраве. И вышло, что старшему брату-красавцу быть министром Наук, силач средний брат займет пост министра Искусств, а умный младший брат станет министром Войны и Побед.

     Царь слегка обескуражен таким распределением постов. Людям известны замечательные свойства каждого из царевичей с самого их детства. “Как же истолковать это моему народу, моим придворным да и самим новоиспеченным министрам?” – подумал монарх.

     - Пошел бы снова к цадику. Вы, мудрецы, всему даете толкование! – воскликнула, глядя в сторону мужа, Голда, жена раби Якова.

     - Голда! Ты мешаешь рассказчику! – вскричал раби Яков, в гневе хлопнув ладонью по столу. Он не на шутку рассердился на супругу, что-то не понравилось ему в ее словах.

     - Продолжайте, раби Залман. Простим женщину, - подбодрил гостя хозяин.

     - Спасибо, раби Яков, - поблагодарил раби Залман, - Однако, Голда права. Царь снова обратился к еврейскому мудрецу и тот снова помог ему. И еще цадик помог своему народу. Молодой монарх оказался благодарнее отца. Впредь он старался избегать гонений на евреев и почти сравнял их со всеми прочими подданными государства.

     

    

Большая ложка соли

 

     Менахем – один из уважаемых людей в городе. Это мужчина средних лет, крепкого сложения и крепкого же здоровья. Он женат, и детишками Бог не обидел. Главное же то, что дела его идут успешно. В гору идут дела, не сглазить бы. Менахем, как и многие другие евреи в округе, смолоду занимается лесом – заготовка, сплав по реке, торговля и все прочее. Нелегко с ним конкурировать, тем более, что действует он не в одиночку, а с компаньоном и другом детства Шимшоном. Завидуют люди отличным барышам Менахема и Шимшона.

     Так было, но кое-что изменилось.

     Со стороны чужое благополучие кажется безоблачным. А между тем, душа Менахема не на месте. Страх и тревога давно уж гнездятся в сердце внешне благополучного мужа. Сны – вот его беда. Необъяснимые и одинаковые сны возвращаются к нему. Непонятное пугает. Нет ли в этих снах худого знамения или предвестника кары за грехи, им совершенные? А Менахем знает за собой грехи, и немалые. Ведомо ему и раскаяние. Или не раскаяние, а лишь страх расплаты. Трудно сказать. Наконец, Менахем решился обратиться к известному хасидскому цадику и мудрецу, за которым слава толкователя снов. “Уж лучше знать горькую правду, чем терзаться неизвестностью. А вдруг виной всему лишь праздное мое воображение и пустые страхи? Раби растолкует”, – подумал Менахем и, не сказавшись ни жене ни Шимшону, поехал к хасиду.  

     Дом у цадика небольшой, зато двор огромный – чтобы вместить всех желающих получить совет мудреца. Приезжие ждут терпеливо, когда помощник раби выкликнет имя, и можно будет войти. Никто не покидает этого дома, не получив совета или доброго напутствия. Менахем сообщил свое имя помощнику. Тот передает раби. Из уважения к важному и богатому посетителю, известному к тому же щедрыми пожертвованиями, цадик сам выходит на крыльцо и приглашает Менахема.

 

***

     Войдя, хозяин и гость усаживаются друг напротив друга по разные стороны стола в центре большой горницы. После обмена приветствиями молчат. Цадик пытается по лицу гостя догадаться о причине, приведшей его в этом дом. Менахем с уважением разлядывает бесконечные книжные полки вдоль стен. И на столе нагромождены книги. Если вопрос у посетителя не простой, раби записывает ответ на бумаге и указывает основание из книги. “Книга – немой мудрец” – подумал Менахем. “Жизнь делает нас мудрыми, а не книги”, – подумал цадик, перехватив почтительный взгляд гостя.    

     Прервав молчание, ценящий время коммерсант без предисловий выкладывает свою беду.

     - Раби, меня беспокоят сны. А, точнее, это два сна. Один из них я вижу накануне важного решения в жизни, а другой приходит, когда решение уже принято. Я в тревоге. Уж не знак ли это какой беды, Боже сохрани. Успокой меня, раби, если можешь. Растолкуй сны, - сказал гость, начав бодро, но закончив с дрожью в голосе.

     - Если это только в моих силах, непременно помогу столь желанному гостю. Жаль, что ты не бываешь у меня без особой нужды. Был бы рад видеть тебя среди моих учеников. Но об этом потом. А сейчас рассказывай свои сновидения, - сказал раби и приготовился слушать.

     - Я вижу, раби, комнату в доме. У стены сидит наша кошка. Рядом в углу - норка, а из нее выглядываем острая мордочка мышонка. Выглянет и исчезнет, и снова выглянет. Мышонок дрожит от страха, знает о смертельной опасности. Он приближается к отверстию в углу, и кошка навостряет уши, прислушивается, тело ее напрягается. Мое появление в комнате не мешает ей охотиться. Она глядит в мою сторону без страха, взгляд лукавый, насмешливый. Охота ничем не кончается, сон уходит. Это – мой первый сон.  А через несколько дней вслед за ним приходит второй. Вот стою я во дворе. Вокруг меня пусто, а за забором множество людей. Окружили двор со всех сторон, смотрят на меня, застыв в молчании. Передо мной наш кухонный стол, покрытый скатертью. В центре стола простая жестяная миска, до верху наполненная крупной солью. По бокам миски лежат две ложки – маленькая и большая. Я беру маленькую ложку и собираюсь зачерпнуть ею соль из миски, но тут меня оглушают громкие крики людей за забором: “Оставь маленькую, бери большую!” Я подчиняюсь, беру большую ложку, набираю ее полную соли и несу ко рту. Жую соль, глотаю. Пытаюсь глотать, не жуя. Кладу ложку на стол. А люди вопят еще громче: “Еще, еще!” Съедаю вторую ложку. Тут я просыпаюсь. Вот мои сны, раби, - закончил Менахем с гримасой отвращения на лице.     

     - Дорогой и долгожданный мой гость! – дружески сказал цадик, - Чтобы истолковать твой сон, мне потребуется выслушать всю твою историю. Приготовься к длинному рассказу, дружок. А я тем временем попрошу принести нам по стакану чая, - сказал раби и велел помощнику поставить самовар. Цадик приготовился слушать гостя.

 

***

     Детьми Менахем и Шимшон жили по соседству. Отцы их были зажиточными, крепкими домохозяевами, как о них говорили люди. Родители дружили с родителями, а дети – с детьми. Вместе ходили в хедер – еврейскую школу для мальчиков. Дети выросли, надо становиться на ноги. Решено было на семейных советах, что нет занятия лучше коммерции, например, торговли лесом. Но браться за дела надо с умом, а посему Менахему и Шимшону требуется сперва поучиться в столичном городе.

     Молодые люди поселились каждый у своих дальних родственников. Целыми днями учились коммерции, не забывая, впрочем, молитвы и Святые книги, а по вечерам ходят друг к другу в гости или гуляют по городу. У хозяина дома, где поселился Менахем, есть дочь по имени Хана. Красивая девица с большими глазами. Когда захочет – она серьезная, а другой раз – веселая и смешливая. Хана и Менахем всегда находили о чем поговорить друг с другом. А если в гости приходил Шимшон, время проводили втроем. Казалось, девушка относилась к друзьям ровно, не отдавая предпочтения ни одному из них. Время летело беззаботно.

     Однажды Шимшон, краснея, признался Менахему, что любит Хану. К удивлению своему он не услышал ответа. Друг тоже покраснел, смешался и перевел разговор на другое. Заторопился вдруг домой, и они распрощались. По дороге Менахем лихорадочно размышлял. Ведь и он любит Хану. Он надеется, что и она его любит. Они живут в одном доме, он видит ее чаще Шимшона. Несколько раз они встречались наедине. Он даже сжимал ее ладонь в своей, и она, смущаясь, отвечала слабым девическим пожатием. Смотрела на него ласково. О чувствах они, Боже сохрани, не говорили, но разве и без слов не ясно? И вдруг это признание Шимшона. Хоть ничто и не свидетельствует в пользу его надежд, но ревность стоит на пороге и входит в сердце без стука. Как бы там ни было, Менахем и не думал отвечать откровенностью на откровенность друга. Ах, если бы умел Менахем получше разглядеть, что делается в сердце Ханы! К нему вернулся бы душевный покой: Хана любила его и только его одного.

 

***

     Пришло время, и будущие коммерсанты вернулись домой. И полетели письма туда и обратно. Хана получает послания от обоих друзей и отвечает им обоим, хоть и не одинаково. Менахем и Шимшон понемногу втягиваются в торговые свои занятия. Дела делами, однако, пришло время жениться. Отец у Ханы человек простой и небогатый, хоть и не бедняк. На большое приданое и содействие тестя рассчитывть нечего. Менахем советуется с отцом и матерью, а те дают ему свободу: “Хочешь – женись на возлюбленной своей Хане, будем рады милой невестке, а хочешь – сосватаем тебе невесту с приданым.”

     Неделю-другую ходит жених сам не свой. Как поступить? И тут впервые пришел к нему сон с кошкой и мышонком. Значения он ему не придал, но и не забыл. И решился Менахем и сказал отцу: “Сватай мне богатую невесту!” Сказано – сделано. Сыграли свадьбу. И уж не пишут Менахем и Хана друг другу письма. Менахем страдал: жаль ему было своей погибшей любви и жаль разбитого девичьего сердца. И приснился ему впервые сон, как он ест соль большой ложкой. Хотелось искупить вину. Еще много лет после женитьбы он, в строгой тайне и, не обнаруживая своего имени, жертвовал деньги на помощь бедным невестам.

     А что же Шимшон? Ведь и ему пришло время семью создавать! Шимшон женился на Хане. И в сердце у Менахема, хоть он и сам избрал свою судьбу и не оставил выбора Хане, все же гнездится ревность, а на дне души затаилось недоброе чувство.  

***

     Годы идут. И у Менахема и у Шимшона народились дети. Сердечные друзья становятся компаньонами. Соединили капиталы. Взаимное доверие между партнерами незыблемо. Так они  добрались до солидных прибылей. Каждый преуспевает в своей части: Менахем заготовляет лес и сплавляет вниз по реке, Шимшон принимает товар и сбывает его. Дело процветает и расширяется с каждым годом. И тот и другой обзавелись богатыми домами, у каждого свой выезд. Прислуга. Дети под присмотром лучших наставников и учителей. Жены сверкают бриллиантами. Преуспеяние стало обыденностью. Но вот беда: привычка к благополучию – наихудшая привычка.

     Дела о податях в царскую казну ведет Шимшон. Все в полном порядке: нижайшие ходатайства сделаны, высокие разрешения получены, печати, где надо, поставлены, бумаги выправлены и хранятся в железном шкафу в общей с Менахемом конторе. А уж если где и обошли казну, то и тогда все устроено так, что комар носа не подточит. Шимшон умеет с царскими чиновниками обходиться и знает к ним особый подход. Никакой ревизор не страшен. 

     Люди, как известно, злы и завистливы. А новым богачам и выскочкам, вообще не дают спуску. Как гром среди ясного неба пришла нежданная беда. Шимшон был в отлучке – продавал товар, а к Менахему в дом, гремя тяжелыми сапогами, явился жандарм. Страж закона объявил, что на Шимшона поступил донос о недоимках, и он арестован и находится в тюрьме, и видеть его нельзя. Через неделю-другую состоится суд, и Менахем должен свидетельствовать и предъявить документы, если таковые имеются, об уплате податей в казну.

     Тяжелые мысли роятся в голове у Менахема. “Почему подозревают Шимшона? Нет дыма без огня. А что если и вправду тот обманывает? Не казну, не в ней дело, а меня. Если прибыли пополам, то почему у него такая роскошная карета, моей не чета? А новая заграничная обстановка в комнатах? У меня такой нет. А невиданной величины бриллианты у Ханы в ушах? Этому надо положить конец”, – думает Менахем. Другой день – другие думы: “Да ведь между нами полное доверие. Прочь надо гнать грязные мысли! Их будит былая ревность. Друга надо выручать.” Тут во второй раз приснился Менахему сон о кошке с мышонком.

     Настал день суда, и опять явился грубый жандарм и увел Менахема давать свидетельство. И сказал Менахем судебному чиновнику, что открыл он железный шкаф, и пусто в нем, и нет ни каких бумаг, и нечего предъвить суду. Осудили Шимшона за мошенничество и определили ему жить в ссылке много лет. 

 

***

     Вернулся Менахем после суда домой, и души в нем нет. Что натворил! Предал друга и компаньона! Хана теперь, как вдова при живом муже. Она и в делах ничего не понимает. Как ей жить, бедной? Тут во второй раз привиделся ему сон, будто ест он соль большой ложкой. Сколь велик грех, столь велико желание его искупить. С тех пор и услыхал цадик о торговце лесом из соседнего города: никто из местных богачей не жертвовал так много в пользу вдов и сирот, а также на постройку новой синагоги.

     Несчастная Хана не способна к коммерции и не может заменить томящегося в далекой ссылке Шимшона. За него и за себя работает Менахем. А барыш, как и прежде – пополам. И нарастает в душе Менахема глухой протест. “Доколе будет сие? Я тружусь, как вол, за двоих, а богатею за одного. Пылится у Ханы заграничная мебель.Не выводят из стойла великолепных лошадей, и пропадает роскошная карета. Да разве не может Хана жить скомнее, на пенсион, например, который я бы назначил ей, взяв имущество и капиталы Шимшона под свою опеку и в неограниченное пользование? Коммерсант не должен испытывать ни любви, ни ненависти. Еще не известно, вернется ли живым из ссылки этот мошенник, умыкнувший когда-то мою возлюбленную. Справедливо ли, что создаваемое моим трудом добро переходит к этой неумехе?” – так думает иной раз Менахем, а другой раз он ненавидит себя за подлые мысли. Душа его в совершенном смятении, потерял аппетит и жизни не радуется, как прежде. И вот, когда сомнения бесчинствуют, а тревога грызет сердце, в третий раз снится ему сон о кошке с мышонком. Немедленно ехать к мудрецу хасиду!

***

     - Спасибо, Менахем, за откровенность, - сказал цадик гостю, когда тот окончил свой рассказ, - теперь я понимаю твои сны. Вот что они значат: слабый мышонок – это твоя трепещущая от страха совесть, лукавая кошка – это дьявол, который хочет совесть твою задушить. Сон этот посещает тебя, когда ты терзаем соблазном и колебаниями. А большая ложка соли, которую ты мучительно съедаешь – это соль твоих покаянных слез. Обретет успокоение тот, у кого хватило мужества сказать самому себе о своих грехах. Община очень ценит твои щедрые пожертвования, Менахем. Я бы хотел, чтобы ты постоянно посещал меня, был откровенен, как сегодня, и советовался со мной. А сейчас, прощай. Глянь-ка, сколько посетителей собралось во дворе! – закончил мудрец и проводил важного гостя до двери.

     Менахем обещал непременно навещать цадика. На сердце у него было легко. Слава Богу, сны не предвещают катастроф: ни разорения, ни болезней, ни Боже сохрани, смерти. Жизнь не так уж мрачна.

     Обещания своего Менахем не сдержал. Мудрец утешал себя тем, что ежели тот не приходит, стало быть, не беспокоят его тревожные сны, а это оттого, что не одолевают его дурные соблазны, а коли нет искушений, то человек не грешит. И только по прошествии немалого времени мысли о Менахеме поневоле вернулись к хасиду, когда он увидал, как тот проезжает мимо в роскошной карете и в знак приветствия легкомысленно поднимает шляпу.    

    

Куда течет река.

 

     У хасида, простого ремесленника, заболел сын. Один врач присоветует одно, другой – другое, а парень не поправляется, наоборот, только хуже ему. Угасает дитя на глазах. Мать с отцом убиваются. Надо бы в город больного свозить, показать знаменитому доктору, да откуда у бедняка такие средства? Хасиды, как известно, - один за всех, а все за одного. Сделали складчину и отправили отца с больным отроком в город к лучшему доктору: сколько бы ни стоило, лишь бы толк был. Но толку-то как раз и не вышло. Горе, одним словом.

     Тут хасид и подумал, а не обратиться ли ему за помощью к цадику? Вместе с женой привезли они своего парнишку к раби. Тот, упрекнув родителей за промедление, заперся с больным в отдельной комнате и не стал его прослушивать и простукивать, как это любой врач делает, а принялся расспрашивать о чем он печалится и какая кручина его гложет. Другими словами, не к телу больного подступился, а к душе. Закончив беседу, раби вышел к родителям, со срахом и трепетом ожидавшим приговора цадика и вернул им драгоценное их дитя. Он без колебаний заявил, что причина болезни ему совершенно ясна, и он будет молиться за исцеление больного, а назначения врачей советует отменить, как бесполезные. Через месяц парень будет здоров.

     Отец и мать поступили по слову раби. И молитвами его юноша стал на ноги. Не только родители, все хасиды счастливы чудесным исцелением. Надо ли говорить, как вырос авторитет цадика в глазах его хасидов!? А, точнее сказать, не вырос, а укрепился на духовной своей

высоте, ибо цадик для простого хасида неизменно находится на вершине почитания. И вновь хасиды сделали складчину и купили своему раби в подарок книгу, о которой он давно мечтал, но вследствие бедности своей не покупал. А кто будет вручать подарок от всей общины? Ну, конечно же, это сделает исцеленный больной.       

     Отправился сын хасида к цадику с подарком в руках. На пути протекала река. Небольшая такая река, совершенно безопасная для перехода вброд. Пока юноша болел, все сидел в избе, на улицу носу не показывал, и забыл, где брод, и стал переходить реку в глубоком месте. Как на беду налетел порыв ветра, поднялась волна, подхватила бурная вода неокрепшего после болезни мальчика, и несчастный утонул.

     Невыразимо в словах горе отца и матери. Был у них сын, отрада души. Сколько тревог и страха натерпелись они, пока болел он, бедный. Цадик вернул мальчику здоровье, а отцу и матери жизнь. И вот потеряли дитя. Какая злая судьба!

     Вся хасидская община погружена в глубокую печаль. Все страдают и все скорбят. Тяжелее всех приходится самому цадику. К горечи утраты, что испытывают все его хасиды, прибавляется одна несуразная, но неотступно преследующая его мысль, что это никто иной, как он сам стал причиной несчастья. “Почему утонул отрок? Да потому, что нес мне подарок. Вот я и виноват. А почему хасиды сделали мне подарок? В благодарность за исцеление. Выходит, исцеление привело к гибели? Да это же нелепость! Но ведь всему должна быть причина. Причина исцеления мальчика – мои молитвы. А в чем причина его гибели? Должно быть, это – река. Я не вижу другой причины”, – так рассуждал раби в те печальные дни.

     Придя к решению, он объявил о нем своему народу. Безмерно доверяя цадику, хасиды невзлюбили реку. А самые горячие из них стали требовать возмездия. Но как же можно наказать реку? Однако, слыша нарастаюший людской ропот, цадик, отнюдь не уверенный в своей правоте, сделал необратимый шаг и во всеуслышание проклял ее.

     И в то засушливое лето пересохла река, и дно ее обнажилось. Справедливая кара хоть и не возвращает утрату, но утешает. И хасиды были довольны, и их убежденность в необычайной, почти божественной силе цадика упрочилась еще более. Когда есть всевластный покровитель, люди чувствуют себя увереннее и счатливее. Только у раби на сердце кошки скребли.

     От справедливости до пользы далеко, как от земли до звезд. Зло наказано, но воды в реке нет. А чем огороды поливать? А чем скот поить? А для домашних нужд где воду брать? Одними колодцами не обойдешься. Тяжелее стала жизнь хасидов, а еще больше пострадали крестьяне, что живут в деревне, расположенной ниже по течению реки. И вновь раби задает сам себе трудные вопросы. “Я проклял реку, и если деяние мое справедливо, то отчего же люди страдают? Справедливость порождает страдания? Вздор!” – так терзает себя цадик тяжкими мыслями, но тут через верных друзей дошло до него кое-что пострашнее. Нашлись люди, которые объявили благодеяния цадика злодеяниями и задумали страшную месть. “Никто не причиняет нам столько зла, как наши спасители.” – говорят. Кто они, эти недоброжелатели – то ли из хасидов (а в толпе восторженных почитателей всегда найдутся ненавистники), то ли крестьяне из соседней деревни – этого раби не знает. А знает он, что отныне нависла над его собственным сыном смертельная опасность, и нашептывают недруги, как бы ни погиб сын цадика той же смертью, что и сын хасида. Впрочем, просвещенный раби считает мистические совпадения пустым суеверием.

     Сын у цадика учится в ешиве, что в нескольких верстах от дома. Каждое утро он отправляется на учебу, а вечером возвращается домой. С тех пор, как вселился страх в душу цадика, он не велел сыну ходить по лесной тропе – боялся, как бы не сделали злодеи засаду. А наказал отец сыну идти длинным, но безопасным путем по дну высохшей реки – там его никакие злоумышленники искать не станут.

     Дни текли за днями. Сын раби ходил указанной ему дорогой, и все шло хорошо, и отцовское сердце успокоилось. И тут грянула беда. Под вечер жаркого дня в конце сухого лета, когда сын цадика безмятежно шагал привычным путем, быстро-быстро собрались на небе черные тучи, поднялся ветер, и хлынул необычайной силы ливень, и русло реки стало стремительно наполняться водой. И юноша замешкался, и не успел вскарабкаться по крутому откосу, и стал кричать и звать на помощь, и никто его голоса не услышал, и свершилось страшное предсказание. 

     Праведный раби и великий цадик оплакивает сына, как оплакивал сына простой хасид. Горе отца есть горе отца. Сидит раби на берегу злосчастной реки и уж в который раз терзается мыслями все в том же роде: “Я отвел беду от своего дитя, указав ему спасительный путь, и лишился сына. Спасение привело к гибели? Опять бессмыслица!”

     Раби смотрит на реку. Тишина. Вот какая-то мошка уселась на воду. “Живет себе и не знает ни бед ни радостей. Не знает, что живет, не узнает, что умрет”, – думает раби. Стал накрапывать дождь. Крупные капли. На воде появилась рябь. Капли падают вокруг мошки. Спереди, сзади, сбоку. Раби пристально смотрит. “Если капля упадет на мошку - та погибла. Пока капли минуют ее – она жива. Кто знает, когда упадет роковая капля? Это случай”, – размышляет цадик. Вот и упала эта капля, и не стало мошки. И тут в голове раби мелькнула догадка: “Все дело в случае. В мире торжествует не причина, а случай. Причина – это неведомо что, а слепой случай меняет все. Здесь кроется ответ на мои вопросы!” Сделанное открытие смягчило горечь в душе. Но ненадолго. “Однако, если всем правит случай, значит, мои молитвы ничего не стоят. Значит, ничьи молитвы ничего не стоят! К кому же человек взывает в своих молитвах?” – подумал цадик и ужаснулся своим мыслям. “Я становлюсь безбожником, вероотступником! Можно не доверять самому себе, но нельзя не доверять собственной вере. К моему отцовскому горю прибавилась еще и эта беда. Я, кажется, схожу с       

ума. Господи, прости меня за мои сомнения! Горе помутило мой разум!” – воскликнул цадик и заплакал.  

     А тут появились хасиды. Они, конечно, ничего не знали о размышлениях раби. Они просто пришли утешить его в горе. И видят, раби плачет. “Крепись, учитель, не плачь слишком много, не гневи Господа, все мы в его власти. Ведь это твоими словами мы говорим”, – как могут утешают цадика его верные питомцы. “Да, вы правы друзья, не будем гневить Бога. Пойдемте в дом”, – сказал раби своим хасидам и повел их за собой.

 

 

Супруги

 

     Вечер пятницы. Реб Яир возвращается из синагоги домой. Хорошо на душе.

     “Доброй тебе субботы, реб Яир”, - прощаются с ним в синагоге. “Доброй тебе субботы, реб Яир”, - приветствуют его по дороге домой. Многие, очень многие уважают и почитают реб Яира. Все, чье сердце тает от мудрого слова, все, кому любо слушать, читать и толковать Святое писание, все, кому дорога истинная праведность – все они любят реб Яира.

     Вот реб Яир и дома. Чисто, уютно в горнице. Свечи горят. Жена Геула в субботнем наряде с улыбкой встречает мужа. Вот-вот усядутся супруги за стол, и дети с ними, и станут встречать царицу субботу. Мир и спокойствие снисходят на еврея в такой час. Рад себе, рад жене, рад детям, рад наступившей субботе.

     Яир рос в бедной семье, и не были безоблачны его юные годы. Немало горечи выпало на его долю. Сладкими были лишь часы учения.

     Дом стоял на бедняцкой улице. Обитатели ее не приветствовали ученость, а то и гордились своей простотой и невежеством и с подозрением и недружелюбно смотрели на всезнающих выскочек. Дети наследовали традиции отцов. Частенько сверстники Яира поколачивали юного талмудиста. Раз подстроили ему злую каверзу. Вырыли яму, прикрыли ее ветками, а сверху присыпали землей и листьями. “Вот пойдет умник рано утром на учение к своему раби, в глубокие думы погружен, под ноги не смотрит, и свалится в яму. Будет потеха!” – думали будущие водовозы, грузчики и балагулы. А в тот день Яир замешкался с утренней молитвой, вышел из дому поздно, пошел короткой дорогой, не попался в ловушку и не развеселил своих недругов. Тогда самый развитой из них сказал: “Бог и впрямь бережет внемлющих его учению. Оставим-ка зубрилу в покое, чтоб не сердить Господа”.

     Мудрецы в округе прочили юному Яиру большое будущее и рады были бы заполучить такого зятя. Был один раввин богатый, и не имел он сына, который принял бы от отца факел знаний и святости. Выдал он за Яира свою старшую дочь, знакомую нам Геулу. Богатый мудрец принял  в семью подающего надежды зятя. Построил для молодоженов дом и с радостью содержал молодую чету, дабы заботы о хлебе насущном не отвлекали Яира от учения Торы. Тесть хотел, чтобы зять сравнялся с ним в познаниях и тоже стал бы раввином. С тех пор над головой реб Яира прояснилось небо, и нет на нем туч. Живет теперь реб Яир на другой улице, не боится провалиться в яму и купается в славословии почитателей. Но ошибается тот, кто, пристав к берегу благополучия, полагает, что навсегда избавился от невзгод. Не зря говорят: ”Тяготы укрепляют, а благополучие глаза застилает”.

***

     Как и Яиру, Геуле трудно жилось в родительском доме. Отчего же? Ведь тепло, сытно, весело: богатый дом, ученый дом. Стен свободных почти нет – книги на полках от пола до потолка. То-то и беда. Геула книг не любила. И гостей, что к отцу раввину приходили, таких же ученых, как он сам, тоже не любила. Вот помочь служанке простыни да наволочки пересчитать да в комод уложить – это другое дело! Хорошо на кухне с кухаркой о том о сем посудачить да заодно присмотреть, как бы та кусок не унесла. А уж торговаться на рынке успешнее юной Геулы никто не умел. Дочкина простота ужасно огорчала ученого отца. Мучил он бедняжку, книги читать заставлял, да еще требовал рассказывать, что прочитала и что поняла. “Куда глаза глядят готова я из дому сбежать, хоть бы замуж поскорее выйти!” – все думала Геула и часто, часто плакала. “Я плохой воспитатель. Вот выдам дочку за ученого парня, пусть у мужа ума набирается”, - говорил себе отец. 

     Женившись, Яир по достоинству оценил преимущества нового положения. И не придирчивым взглядом отца, но глазами молодого мужа смотрел он на свою Геулу и с наслаждением пил из родника, и чистой и прозрачной казалась ему вода, и не замечал он песка, который видел строгий тесть его. Когда же горячий вихрь пустыни с неизбежностью сменился теплым, а затем и прохладным морским ветерком, Яир не по возрасту мудро не стал ставить супруге на вид недостатки ее.

     Муж с книгами в синагоге сидит, а жена дома по хозяйству хлопочет. Духовность мужнину Геула не впитывала. От служанки отказалась. Все сама делала, лишь бы от книг подальше, лишь бы к простому и понятному поближе. “О многом можно на рынке с торговкой рыбы поговорить, да и водовоз, если прислушаться к речам его, покажется вовсе неглуп. Отчего это Яир от простых людей прочь бежит, а те ему вслед смеются?” – думает Геула. Всегда довольный невежда и ни в чем неуверенный книжник не выносят друг друга.

     “Несчастная моя доля”, - горюет Геула, - “Вот уходит Яир утром, и нет его целый день дома, книги читает да за отцом моим поспеть хочет. Придет, и давай мне что-нибудь умное толковать, что вычитал. А любовь? Совсем, сухарь, о молодой жене не думает”. Поплачет, повздыхает Геула и выйдет во двор с людьми поговорить. Бывало, спросит у водовоза, что у мужа давеча не поняла, а тот простыми словами объяснит и все на свои места поставит. “Ой, не гоже это замужней женщине разговаривать так долго с чужим, да еще холостым мужчиной”, - говорит себе Геула и убегает домой. А вечером явится Яир, поужинает и опять к великой досаде супруги то за книгу возьмется, то с глупой ученостью пристает. “Правильно этот дьявол водовоз над моим книжником потешается!” – мстительно думает Геула.

***

     Болезненным человеком был Яир. Частенько прихварывал. Видно, нелегко сидеть денно и нощно над книгами. Как-то раз заболел и долго-долго не поправлялся. Верная жена его Геула от постели больного не отходит. Ухаживает. Все предписания доктора аккуратно выполняет. В глубине души надеется, вот, выздоровеет муж, образумится, размягчится душой, проще станет и ее, Геулу, как прежде любить будет.     

     К худу ли, к добру ли, но вновь не сбылись ее надежды. Донесли Яиру злую сплетню, и сломила эта новость и без того слабый дух его. Стал бедняга таять день ото дня и сошел в могилу, так и не успев осуществить мечту тестя.

     Осиротели детишки, одна осталась Геула. И хоть бедность вдове не грозит, но пустынно и сухо в молодом женском сердце. Прошло время, и забывать стала Геула своего покойного мудреца. О чужих по духу долго не скорбят. А бойкий на язык водовоз все чаще и чаще попадался ей на пути. Отец начал присматривать для дочери другого мужа. Тут восстала Геула, не убоялась отцовского гнева, и сделала то, против чего устоять не могла.

     И вот уж Геула – жена водовоза. И хоть пусто у весельчака в карманах, но хорошо у нее на сердце: способствует счастью веселый нрав.

     И жизнь стала понятной и простой, и спасена душа. 

 

   

Батистовый платок

 

     В некотором царстве правил добрый и справедливый Царь. Впрочем, это так принято говорить, что царь правит. А наш Царь, о котором будет рассказ, почти и не правил. Ибо у доброго и справедливого царя непременно служат умные и дальновидные министры. Они все предвидят, все взвешивают, все учитывают, повседневно обсуждают государственные дела, и, не обременяя Царя излишними подробностями и непременно придя к общему согласию, подают Царю исписанный каллиграфическими буквами пергамент. Царь подписывает указ, вникнув в существо дела, а впрочем и без того вполне доверяя своим достойнейшим министрам. Разумеется, когда дела в государстве ведутся столь рачительно, когда власть и справедливость идут рука об руку, то лучшего правления для подданных и придумать нельзя, простой народ не бунтует и царя любит. И у монарха душа на месте, и вдоволь времени для воспитания достойных наследников престола.

     Наследников же у Царя четверо: три сына – три Царевича и дочь – Царевна. Дети пошли в отца: добры друг к другу, добры и к людям. Царевна – младшая в семье. Как долго ждал Царь рождения дочери, как хотелось старшим братьям заботиться о младшей сестре! И вот появилась на свет малютка. Тяжелую, однако, цену заплатил Царь за свою мечту. Верная супруга его скончалась  после родов. Чего больше, горя или радости, было в монаршей семье – как знать и какой мерой измерить?  Потекли дни, полетели годы, и ясно стало со временем, какое из двух чувств одержало верх.

     Ах, как любил, как нежил Царь дочку! Души в ней не чаял. Все, что ни попросит – все получает обожаемое дитя. А уж братья-то, братья спорили друг с другом, чья очередь забавлять сестренку. Царевна росла и хорошела с годами. По мнению Царя, Царевичей, а также царских министров и всей свиты придворных, она была самой красивой девицей во всем царстве. Вырастая, балованное дитя требует слишком много жертв. Но не всегда любовь и лесть губят нежную душу: юная Царевна была сама скромность и доброта. Немало помогала она простым людям, а скольким бедным невестам справила свадебный наряд, а как ухаживала за больными ребятишками, пока родители их трудились в поле – не перечесть благих дел. Разумеется, из одного лишь милосердия, а не выгоды ради она творила добро, ибо какая корысть царской дочери от простых подданных, да еще и бедняков!

***

     Казалось, всем хороша жизнь Царя. В государстве – законность и порядок. Наследники удались на славу, будет на кого опереться в старости, в надежные руки перейдет престол. Даже старая рана – смерть любимой супруги – затянулась с годами. Но скучает вдовец по женской ласке. И задумал монарх взять себе другую жену. Богоугодное дело.

     Сосватали Царю подобающую его положению невесту – достойная партия. Сыграли скромную свадьбу во дворце, и поселились новобрачные в прежних личных царских покоях. Вторая супруга  Царя и Мачеха его детям была женщина тонкой и чувствительной души. Безошибочное чутье подсказало ей: чтобы найти путь к мужниной любви, необходимо завоевать расположение Царевичей и Царевны. Быстро удалось Мачехе подобрать ключи к мужским сердцам. Кротостью и простотой взяла. А вот Царевна...

     Что случилось с бедной девушкой? Где ее веселый нрав, куда подевались доброта и милосердие? Ни отец, ни братья не узнают прежней Царевны. Замкнулась в себе, помрачнела, не выходит на люди, не кажет носу из своей девичьей палаты.

     - Не болеешь ли ты, дочь моя? – спрашивает в тревоге Царь.

     - Я здорова, батюшка, будь спокоен, – отвечает Царевна, и чудится отцу в ее ровном голосе что-то чужое, недоброе как-будто.

     - Хватит грустить, сестрица, - кричат Царевичи, стучась в окно к Царевне, - пойдем представление смотреть, отец пригласил бродячих артистов, развеселить тебя хочет!

     - Благодарствую за приглашение, - сквозь зубы процедила Царевна, чуть приоткрыв ставню, - что-то не здоровится мне. Смотрите представление без меня, коли весело вам.       

     Велика была обида Мачехи. Ни драгоценные дары, ни льстивые речи, ни молящие взгляды не могли растопить лед в душе царской дочери. А ведь сердце мачехи, порой, бездонно, как и сердце матери, и всегда в нем найдется прощение.

     Похоже, недоброе задумала младшая наследница престола. По целым дням шепчется со своей верной служанкой. Хитрая старуха то пропадает, то вновь появляется. Заносит к Царевне узлы, да мешки. Как-то ночью послышались Царю какие-то шорохи, тихие голоса на крыльце девичьей. «Должно быть сон это» - пробормотал он и повернулся на другой бок. Однако, на утро не увидел Царь дыма из трубы царевниных палат. Заподозрил неладное, бросился к дочери – а девичья пуста. Исчезла царевна, а с ней и служанка. В отчаянии обыскал Царь дочкины покои, но прощального письма не нашел. Только мокрый от слез батистовый платок подобрал он с нетронутой постели. Разложил платок на столе – пусть себе сохнет. Покинула отчий дом любимая дочь. Без письма все понятно Царю.    

 

***

     Итак, беда пришла во дворец. Горюет Царь. В тревоге Царевичи. Не унимается, плачет о горькой судьбе своей несчастная Мачеха. Нет ей спасения от полных немого укора взглядов. Не вынесла холодного отчуждения, занемогла и умерла бедняжка с тоски. Схоронил Царь вторую жену, так и не успев полюбить. Видно, на роду ему написано окончить жизнь вдовцом.

     Где Царевна, жива ли, здорова ли, и как найти и вернуть ее – только об этом все мысли отца и братьев. Прослышал Царь, что где-то на окраине его общирных владений живет мудрый хасид, который среди евреев слывет цадиком, праведником другим словом. «Не обратиться ли мне к нему за советом?» - подумал государь и попросил своего казначея-еврея, бывшего ученика этого раби, представить его цадику. Радуясь случаю услужить господину, казначей мигом доставил Царя к учителю.

     Маленький седой старичок встретил высокого гостя у ворот своего бедного дома. Царь почтительно склонил голову перед мудрецом. Хозяин и гость прошли в горницу.

     - Царь, я все знаю о твоей беде, - без предисловия начал цадик.

     - А я наслышан о твоей мудрости, раби. Помоги советом. Награжу по-царски.              

     - Только Господь Бог наградит меня, если усмотрит, - отрезал хасид.

     - Твоя воля, раби, - кротко сказал монарх и во второй раз смиренно поклонился старику.

     - Царь, твоя дочь покинула тебя от того, что нестерпимы ей муки ревности, - продолжил цадик, - Отправь своих молодых и сильных сыновей на поиски Царевны, а сам молись Богу и проси для себя снисхождения. Может быть, весть о смерти Мачехи смягчит сердце девушки, или страх за себя, а то и тоска по дому заглушат злое чувство. Помни, если и вернется беглянка, то не скоро. Дойдут до Господа твои молитвы – и доживешь до счастливой встречи, но нет тут  моего поручительства. И еще учти, на опасное это предприятие не отправляй всех сыновей разом, но только поочереди. Ибо если случится с тобой беда, Царь, то будет кому наследовать трон и корону, - закончил свою речь цадик.

     - Благодарю тебя, раби, - сказал Царь. Он в третий раз склонил голову, прощаясь с хасидом, и отправился назад во дворец.

***

     Из слов цадика Царь усвоил важную вещь: задуманное дело опасно, а значит ему, как монарху, в первую голову следует побеспокоиться о преемственности династии. Вот почему прибыв во дворец, он немедленно объявил Царевичам, что женит их в ближайшее же время, не откладывая, а подходящая невеста найдется для каждого. Сыграли во дворце тройную свадьбу.  

     По прошествии месяца-двух Царь от верных людей точно узнал, что чрева его снох полны. Вот тогда-то на семейном совете решено было, что первым попытает счастья старший Царевич. Собрал Царь небольшую дружину отважных и умелых воинов, и Царевич, помолясь, двинулся в путь. Хотя, по правде говоря, уверенности в успехе у Царя не было: ведь от зерна на току до пирога в печи путь не короток.

     Вышел отряд во главе с Царевичем из ворот госудаства. Короткая дорога – самая трудная, а длинная – не легче. Густые леса и топкие болота, холодные дожди и ледяные ветра, дикие звери и хищные птицы. Да разве остановишь царских витязей! Наконец, через полгода пути по безлюдным просторам, смельчаки впервые встретили человеческое жилье. Небольшая деревенька, мужики стоят кучкою у дороги и во все глаза глядят на диво: никогда прежде не видывали царских дружинников в этих глухих местах. 

     Мужики поведали Царевичу, что вон там, за теми горами в трех днях пути обосновались лесные разбойники. Много их, и добра у них много – все награбленное – и избы богатые, а у главаря разбойничего высокие палаты, словно княжеские. И еще мужики сказали, что с некоторых пор поселилась в этих палатах прекрасная царевна, а вот как она туда попала – это им не известно.

     Выслушав мужиков, Царевич с войском проверили исправность оружия и доспехов и бесстрашно двинулись вперед. Через три дня дружинники перевалили через горы и увидали перед собой разбойничий лагерь – избы добротные, укрепленные, а на пригорке возвышается дворец. Завидев вооруженный отряд, обитатели лагеря высыпали на площадь перед дворцом. Лица жестокие, покрыты шрамами, на головах черные повязки, у кого зубов не хватает, у кого глаза одного нет, на боку у каждого сверкает отточенный кинжал, а у кого и тяжелая дубинка в руках – одним словом, любого устрашат. Но только не Царевича и его верных воинов.

     «Бедная, бедная сестрица» - мелькнуло в голове брата. “Каково ей несчастной в этом страшном логове. Отобьем ее у злодеев и вернем домой”, - подумал Царевич.

     - Кто вы такие и что вам здесь нужно? - прозвучал грозный разбойничий окрик.

     - Я - Царевич, наследник царского престола. А это – мои верные солдаты. Мы прибыли, чтобы освободить Царевну из плена и увезти ее домой. Но если вы, негодяи, станете задерживать девушку, отобьем ее силой, а мертвые тела ваши достанутся лесным хищникам, - прозвенел в воздухе бесстрашный ответ, и смелый витязь дал знак воинам приготовиться к бою.

     - Постойте, обождите, спрячьте мечи! – раздался из окна дворца отчаянный девический крик. Через мгновение на высоком крыльце послышались быстрые шаги Царевны.

     - Братец мой любезный! Как ждала я этого часа, как тосковала! – продолжала сквозь слезы Царевна, мчась через площадь навстречу брату. Разбойники не препятствовали. Крепко обнялись брат с сестрой.

     - Говори же, дорогая сестрица, как очутилась тут, - прервал молчание Царевич.

     И он услышал повесть о том, как вездесущая служанка Царевны прибилась к одному из разбойников, с которым дружна была в молодости, как тайными короткими путями добрались все трое до этого лагеря, и как увидел девушку главарь лесных пиратов. Он влюбился в Царевну с первого взгляда и тот же час просил ее руки. Насмерть перепуганная девица молчала в ответ. И тогда гроза больших дорог преподнес бледной от страха Царевне золотое колечко с изумрудом редкой красоты. Взяв в руки сияющее чудо, она подняла глаза и получше разглядела хоть и не вполне молодого, но красивого видом, стройного телом и бесстрашного лицом мужчину. Он сообщил ей, что отправляется в плавание. Там, за морями, в прекрасной стране, он возведет для них обоих роскошный дворец, они поженятся и счастливо заживут в роскошных палатах. Сам он оставит нынешнее свое ремесло, ибо награбленного хватит им до конца жизни, да еще детям и внукам останется. “Вернусь же я через три года, когда будет готов дворец, и увезу тебя. Здесь под охраной моих верных друзей тебя никто не посмеет обидеть”, - так сказал рыцарь лесного разбоя, поднялся на корабль и уплыл в прекрасную страну.

     - Тоскую я здесь, братец. И страшусь будущего. А что расскажешь об отчем доме? – спросила Царевна, и быстрая тень промелькнула по ее лицу.  

     - Все мы женаты, три твоих брата. У каждого - любимая супруга. Отец без тебя горюет. Дом словно осиротел. Садись на коня, сестрица, поедем домой, - сказал Царевич и заглянул сестре в глаза. Царевна опустила голову и не говорит ни слова.

     - И вот еще что, - добавил Царевич, видя нерешительность, - Мачеха умерла.

     - Умерла? – повторила Царевна и порывисто схватила коня за повод. Через мгновение молча убрала руку.

     - Так что же? – нетерпеливо спросил Царевич.

     - Право, не знаю, братец... – вымолвила, наконец, сестра.

     Гордо подняв голову, брат сел в седло, развернул коня, подал команду воинам, и дружина двинулась в обратный путь. Понурившись, Царевна осталась стоять у обочины. Разбойники с самодовольными лицами стали расходиться по своим жилищам, а один из них, с повязкой вместо глаза, галантно подал Царевне руку, предлагая проводить ее до дворца.

     “Сбежала. Думала обрести мир и покой в душе. Похоже, не вышло”, - размышлял Царевич обратной дорогой.

***

    С печальной новостью вернулся домой старший Царевич. Но братья встретили его известием еще горше. Скончался Царь-батюшка. Так и не увидел любимую младшую дочь свою, позднего поскребыша. Умирая, завещал государь не делить царство, а править всем Царевичам вместе. Так и сделали.

     Кончились дни траура, и засобирался в дорогу средний Царевич. Теперь уже, впрочем, не Царевич, а Царь, вернее, один из трех Царей. Привычки ради оставим за братьями их прежние имена. Полгода старший Царевич возвращался домой, полгода средний Царевич шел тем же путем в разбойничий лагерь. Через год увидала сестра своего среднего брата.

     Как и год назад обнялись брат с сестрой. Как и год назад поведала сестра брату о своих страхах: каково ей будет жить в чужой стране, да ведь и разбойник он, избранник ее – страшно все-таки. 

     Услыхав о смерти батюшки, дочь горько заплакала, вцепилась в конскую гриву и не убирает рук.

     - Мы едем домой, сестрица? – Спросил, пристально глядя на сестру, Царевич.

     - Право, не знаю, братец... – Сказала Царевна и отступила на шаг от коня.

     Не вернул сестры средний Царевич. А еще через год обнял ее за плечи младший брат. На этот раз льет Царевна горькие слезы.

     - Скоро вернется из заморских стран мой суженый. Какие дорогие подарки он мне шлет, какие письма пишет, как клянется в вечной любви! А до меня дошел слух, что в тех заморских странах богатые мужчины имеют по нескольку жен. Что же это, я буду одна из многих, не единственная? Братец, милый, как мне быть? – с плачем бросилась она на шею брату.

     - Не знаю, что присоветовать тебе, любезная моя сестрица. Скажу лишь, что народились у тебя племянники и племянницы. Чудные детки, старшие уже лопочут. Помнится мне, ты, кажется, любила малых детей, - сказал Царевич, предчувствуя перемену.

     - Ах, детки! Племянники и племянницы, – вновь залилась слезами Царевна, - своих покинуть можно, а от себя не убежишь. Едем домой, братец, едем!

 

***

     И вот, возвращается домой царская дружина. Впереди брат и сестра. Да и верную служанку не забыли. За три дня до прибытия Царевич отправил впереди дружины быстрых гонцов с радостной вестью: встречать Царевну, готовить пир.    

     Погоревав на могиле батюшки, Царевна поднялась в свою девическую. Все на привычных местах. Все, как было в день ее бегства. А вот и забытый платочек на столе. Аккуратно сложив отороченный кружевом лоскуток батиста, Царевна вернула его на привычное место - за кушак.  

     А потом был пир. Вино лилось рекой. Перемены блюд без конца. Приглашены все министры и придворные.

     - Я думаю, теперь самое время искать жениха для Царевны, - говорит один министр другому.

     - Вы правы, мой дорогой, выдадим замуж Царевну, и счастье царствующего дома будет полным, - вторит его товарищ.

     - Боюсь, братцы, вы опоздали, - возражает первым двум министрам третий министр, - Гляньте-ка, вон там, во главе стола хитроумный казначей шепчется с Их Величествами. Он вас опередил, нашел жениха. Сейчас они обсуждают сватовство с молодым и богатым наследником из соседнего царства.

     - М-дааа, - разочарованно протянул один из собеседников, - Ну что ж, пожелаем счастья Царевне, - вздохнул он, и министры выпили по чарке.

     А тем временем, Царевна знакомится со своими невестками. Какие милые, какие любезные  царицы! Царевна полюбила всех юных жен. Нет сомнения, она с ними подружится. Затем няни принесли малюток. Тут уж Царевна не сдержала восторга, а с ним и слез умиления. Такие славные чада! Ах, зачем только она бежала из дома, как много прошло мимо нее.

     Кончился пир. Царевна вернулась к себе в девическую. Села на стул, задумалась. Спохватившись, достала из-за кушака платок и разложила его на столе – пусть себе сохнет.                 

 

 

Узенький мостик, широкая дорога

 

     Имеется в Добровской волости одно небольшое еврейское местечко. С трех сторон обступают его густые леса, а с четвертой – течет река. От местечка до города Добров – всего несколько верст, если бы ехать напрямик. Если бы был через реку хоть самый узенький мостик. Но его нет. Вот и приходится жителям колесить целые сутки, добираясь до дальнего каменного моста, чтобы попасть в местную столицу.

     В городе Добров, как все отлично знают, проживает известный цадик раби Меир-Ицхак, который дружен с раби Яковом из города Божин. У добровского цадика есть хасиды и в том самом местечке, о котором идет речь. Вот только видеть своего раби так часто, как хотелось бы, хасиды не имеют никакой возможности. А почему? Да потому, что нет моста через реку. Вот и почел раби за благо назначить самого толкового из хасидов старостой, дабы лучше знать, чем дышат питомцы, и держать туго натянутой нить, его с ними связывающую. Староста часто ездит по делам в Добров и вполне оправдывает доверие раби. Зовут старосту Сасон. Кстати, хасиды местечка известны своим веселым и неунывающим нравом и безграничным оптимизмом.

     Случилось как-то Сасону быть в Божине. Он навестил раби Якова и передал ему привет от друга раби Меира-Ицхака. Божинский раби пригласил Сасона остаться на субботу, на что последний согласился с готовностью, ибо ни один весельчак и жизнелюб не отказывается от предложенного гостеприимства.

     На исходе субботы Сасон сидит за столом с божинскими хасидами, на почетном месте для гостей – по правую руку от раби Якова - и дожидается, когда цадик угомонит учеников и обратится к нему с просьбой рассказать какую-нибудь сказку или историю. Дождавшись, Сасон начал рассказ.

***

     Несколько лет назад умер раввин в нашем местечке. Своих знатоков Писания у нас, можно сказать, нет, вот и пришлось пригласить на вакансию человека со стороны. Отзывы о нем были самые лестные. “Вечная мудрость древности уживается в его голове с неизбежным духом новизны, не отторгая его”,  - с такой рекомендацией с предыдущего своего места вступил в должность новый раввин. О нем мой рассказ. 

     Местечко наше бедное до чрезвычайности. Но есть несколько зажиточных и даже богатых домов. Мы, бедняки то есть, - все, как один, хасиды. А богачи к нам не примкнули. Наш дорогой раби Меир-Ицхак учит нас никогда не унывать, всегда надеяться на лучшее и радоваться своей доле. Скажу вам откровенно, друзья, совсем нестерпима была бы наша скудная жизнь без наставлений любимого учителя.   

     Не подумайте, братья мои, божинские хасиды, что мы у себя в местечке безропотно сложили крылья, ползаем в пыли и прахе и не мечтаем рвануться в небеса. Нет и нет! Мы воюем за лучшую долю, смело глядим в глаза судьбе. Как только новый раввин вступил в должность, мы, хасиды-бедняки, тотчас направили к нему нашу депутацию с моим, разумеется, участием.

     Начиная беседу, мы благодарим новичка за обещание увеличить помощь беднякам из общественной кассы. Купить муку к Пасхе по дешевой цене или получить бесплатно бутылку вина на праздник Пурим – это кое-что значит. Затем переходим к главному. Мы просим содействия общинными деньгами на постройку моста через реку. Пусть этот мост будет узеньким мостиком. Нам хватит. Цель наша – заполучить короткий и быстрый путь в город Добров. Тогда, во-первых, и в главных, мы сможем часто посещать, видеть и слышать нашего любимого цадика раби Меира-Ицхака, а, во-вторых, и тоже в главных, сыновья наши овладеют в Доброве разными ремеслами, станут мастерами и уж не будут бедствовать, как их отцы. Да еще и поддержат родителей своих в старости. Все ж лучше надеяться на родное дитя, нежели на общину, не в обиду будет сказано нашему раввину. Как говорится, не принимай благодеяние, без которого ты можешь обойтись.

     Новый раввин слушал наши речи со вниманием. Благосклонно отнесся к благодарности за помощь беднякам. О нашем рвении чаще видеться с цадиком ничего не сказал, зато горячо поддержал желание выучить сыновей и вывести их в люди. Обещал хорошенько все обдумать, посоветоваться с отцами города, точнее местечка, и решить дело в нашу пользу. Образованного человека видно сразу.

 

***

     Шурин мой женат на дочери одного из наших богачей и живет в его доме. Через него дошло до меня, что вслед за миссией бедняков богачи отрядили к новому раввину своих послов, и тоже с просьбой. Хотят они, чтобы раввин помог им на общественный счет проложить широкую дорогу от местечка до леса. Тогда они сильно увеличат вырубку деревьев, и барыши их вырастут самым решительным образом. А раввин ответил просителям, что уже пообещал хасидам-беднякам помощь в постройке моста через реку и менять своего благородного решения не собирается. И без того жизнь бедняков не сладкая. А богатые смеются, говорят, ты, мол, человек новый, не знаешь еще наш народец. Не верь этим бездельникам. Им работать не хочется, им бы только с цадиком песни петь и хоровод водить. По словам шурина, новый раввин осадил лгунов и очернителей, чуть было на дверь им не указал. А те уверяют, что дорогу проложить – это для дела, а мост построить – деньги на ветер выбросить. И при этих словах богачи вручают раввину щедрое пожертвование на ремонт синагоги. Это, дескать, наш аргумент. Тогда раввин спрашивает, что же по их мнению ему хасидам сказать. А богачи, прощаясь, говорят, что на то он и ученый раввин, чтобы знать, как с народом разговаривать.

     А раби Яков подумал: “Послушаем, что будет дальше. Образование делает хорошего человека лучше, а плохого – хуже.”

***

     Призывает раввин к себе нас, бедняков, и говорит так: ”Друзья, я много думал, как помочь вам, самым лучшим жителям местечка и самым верным членам общины. Вы просили навести мост через реку, и это отличная идея. Но у меня родилась мысль получше. Что вы скажете, к примеру, если мы построим широкую дорогу от местечка до леса?” А мы отвечаем, что это выгодно не нам, а богачам. Нам дорога не нужна, нам мост подавай. Как говорится, не уступай и стремись получить, что любишь, а не то придется полюбить, что получишь.

     Но зря мы зароптали раньше времени. Не такой он человек, наш новый раввин, чтобы заботиться о сильных в ущерб слабым. Вот послушайте, что сказал он нам в ответ, светлая голова, еврейский ум: “Пусть тешатся своим неправедным золотом эти алчные богачи. Главный выйгрыш – ваш. Станут рубить много леса, перевозить и сплавлять его, торговать им. У кого, как ни у вас и сыновей ваших будет занятие и хороший заработок? Станете на ноги, заживете от трудов своих, а не от благодеяний скудной общинной казны. Так уж, друзья, мир устроен. Чтобы бедняку хорошо жилось, богач должен богатеть. Помогая богачу, помогаете себе.”

     - О, да этот раввин действительно прекрасно образован и понимает новую европейскую науку экономии. Вашему местечку повезло, Сасон! – прервал рассказчика Шломо, любимый ученик раби Якова, долго живший в Европе и многому там учившийся.

     - Все новые науки говорят то, что известно и без них, - заметил раби Яков.

     - И все же, учитель, в словах раввина – новизна. Правда, новое не может сразу стать совершенным, - осмелев, возразил Шломо.

     - Вот-вот, дорогой ученик, кто ищет новых путей, пусть ожидает новых бед, - оставил за собой последнее слово цадик.

     Гость, однако, не разделял пессимизма раби Якова.

     - Воистину повезло нам, аминь, - сказал Сасон и продолжал рассказ.

     Евреи долго ждать не любят. Вот мы и спрашиваем раввина, а не можем ли мы приблизить счастливые времена. Он задумался, а потом говорит: “Ускорить можно, но для этого придется уменьшить помощь беднякам, а я не хочу этого делать, дорогие мои друзья!” Тогда мы, как один, дружно закричали: “Зато мы хотим! Подумаешь, обойдемся и без бесплатного вина на праздник Пурим, эка важность! Мы понимаем, ради большого жертвуем малым.” На том и порешили мы с нашим новым раввином, дай Бог ему здоровья.

***

     Прошло два года. Широкая дорога проложена. Помощь беднякам урезана. Работают у богачей не наши хасиды, а крестьяне из соседней деревни. Вот мы пришли к раввину, за объяснением нового положения, а заодно просим помощи в постройке моста через реку и напоминаем ему для чего нам этот мост нужен.

     “Ох уж мне эти евреи, нетерпеливый народ. Подавай им все сразу. Чуть заминка – сразу пятятся назад. За один раз ничего не появляется, а только чуть-чуть продвигается. Есть у нас теперь, с Божьей помощью, дорога в лес. Древесины в местечке полно. Почем раньше вы за вязанку дров платили? А почем платите сейчас? То-то же! Прошлой зимой даже в самых бедных домах никто не мерз. Правильно я говорю, хасиды?” – обращается к нам раввин. Ну, мы и отвечаем: “Твоя правда, раби.” А раввин продолжает: “А вот праздник Кущей на носу. И потребуются всем вам ветки для шалашей. Все получите бесплатно. Разве это не здорово?” Мы, конечно, подхватываем: “Здорово, здорово, раби! Дай Бог тебе долгой жизни до ста двадцати лет!” Видя нашу поддержку, раввин воодушевляется: “Еврей должен радоваться своей доле. Кажется, так вам говорит ваш цадик? Главное, не терять надежду. Благодарю вас за доброе пожелание, хасиды. Вы знаете, я все для вас сделаю.”              

     Таков наш новый раввин. Умная голова, золотое сердце.

     На этом Сасон закончил свой рассказ. Кое-кому из слушателей история понравилась. Раби Яков не в их числе. Больше всех довольна Голда, жена раби Якова.

     - Наконец-то я услышала простую историю и с хорошим концом. Это я люблю, - сказала Голда.

     - Я рад, Голда, что тебе угодили. А тебе, Сасон, спасибо. И передавай от меня привет моему другу Меиру-Ицхаку, - сказал раби Яков, пожимая гостю руку.
 

      

Чудесная шкатулка

 

     - Друзья, история, которую я намерен вам рассказать в этот поздний зимний вечер имеет одно несомненное достоинство: она абсолютно правдива. А если кто-либо усомнится в ее достоверности, пусть пеняет на свое маловерие. Воображение – вот путь постижения истины, - с такими словами обратился раби Яков, цадик из города Божин, к своим верным ученикам. Убедившись, что слушатели полны внимания и готовы впитывать каждое слово учителя, раби продолжил рассказ. И вот какую историю услышали хасиды, собравшиеся за знаменитым гигантским столом в доме цадика. 

     Все знают небольшую еврейскую деревню, что расположена на берегу реки в нескольких верстах от Божина. Многие дивятся плодоносным садам и огородам и чистой песчаной дороге, ведущей к аккуратным колодцам в конце ее. Городские завидуют жителям благословенной деревни и непрочь бы иметь в своем городе бейт-мидраш, то есть дом учения, не хуже деревенского.

     Давным-давно на месте деревни стоял одинокий хутор: бедный дом, грядки, несколько деревьев у дома, да лес вокруг. Жил в доме старый вдовый еврей со своими тремя сыновьями. Трудились все четверо от зари до зари, но едва кормились от сада и огорода – не родила земля. Отец плохо знал грамоту. Сыновья не лучше. До ближайшего города, где еврею можно учиться, идти длинной дорогой через лес, а в те времена окрестные места кишели разбойниками – того и гляди, что ограбят и убьют. А ведь если не учиться, то и охота к учению не появится. Даже в синагоге отец с сыновьями бывали не более двух-трех раз в году. Так и прозябали они в нищете и невежестве. Была у старика мечта: разбогатеть, женить сыновей и порадоваться внукам на склоне лет. Да где уж там!

     То ли от старости, то ли от непосильной работы, то ли от разочарований несбывшейся мечты, а может быть от всего этого вместе, отец занемог, и вот уж он на смертном одре. Бедный, как слабый, повержен будет всегда.

     - Послушайте, что я скажу вам, дети мои, - тихим голосом вымолвил старик, обращаясь к окружившим его постель сыновьям, - Пробил мой смертный час. Не довелось мне увидать вас богатыми и счастливыми. Все что есть у меня – дом и сад – остается вам. А еще вон там за молитвенником спрятана шкатулка. Не помню, как она оказалась у меня. На дне ее лежат три предмета, но для чего они нужны – мне невдомек. Если случится в доме гость из образованных или цадик, покажите ему шкатулку, послушайте, что он скажет. Авось, она вам сослужит службу, - закончил старик. 

     А к утру осиротели братья. Схоронили отца. Идет время, забывается утрата. Будни теснят печаль. Трудятся втроем, а об отцовской шкатулке позабыли.  

     Как-то вечером собрались братья в доме после дневных трудов. Горшки в печи, готовится ужин. Раздался стук в дверь. Открыли. На пороге стоит человек. Одет просто. За плечом холщовый дорожный мешок. Глаза умные, видят насквозь. Хозяева сразу поняли: перед ними цадик, праведник. Ему Бог защита. Другой бы не решился ходить по опасным окрестным дорогам, да еще на ночь глядя.

     Впустили странника в дом, усадили за стол. Тут как раз и ужин поспел. Завершили трапезу, и гость стал расспрашивать хозяев об их житье-бытье. 

     - Да, обделила вас судьба, но примите в расчет, что быть обездоленным – глупо, - сказал цадик, выслушав рассказ братьев.

     - Может и так, - вздохнул старший брат, - А вот взгляните на эту вещь, раби, не кроется ли в ней какая-нибудь тайна, - сказал он, вспомнив о шкатулке.

     - Все вещи таят в себе загадку, - ответил цадик, открыв крышку и внимательно рассмотрев содержимое шкатулки, – попытайтесь дойти своим умом.

     Старший брат достал первый предмет. Стеклянная наглухо закупоренная бутылка наполовину наполненная водой. Средний вынул вторую вещь – кожаный мешочек, а в нем песок. А у младшего брата в руках оказался круглый почти прозрачный граненый камень с надписью мелкими буквами. 

     - Пусть каждый из вас догадается, что означает его предмет, - сказал гость.

     - Должно быть, это вода из нашего заброшенного колодца, что вдалеке от дома. Вроде цвет такой же, - сказал старший брат, поднеся бутылку к свету.

     - Песок этот с тропинки, что ведет к тому колодцу, - догадался средний брат, перебирая пальцами желтые песчинки из кожаного мешочка.

     Младший брат долго вертел в руках самоцвет, разглядывал грани. Старший и средний пытались помочь, но ни кому в голову ничего не пришло. И надпись прочесть не могут: грамоты не хватает.

     - А теперь, труженики мои, я хочу услышать от вас, что подсказывают вам эти предметы.

     Хозяева молча развели руками: не знаем, мол.

     - Я помогу вам. Откуда вы берете воду, чтобы поливать сад и огород?

     - Черпаем из реки, благо она совсем рядом.

     - Начиная с завтрашнего дня носите воду из колодца, хоть он и далеко от дома. Увидите, как расцветут ваши сад и огород. Вот вам и бутылка с колодезной водой. А ходить по воду вы будете по песчаной тропинке, что ведет к колодцу. Об этом говорит мешочек с песком. В самом же песке этом заключена большая сила: чьи ноги ступают по нему, в том пробуждается тяга к учению. Раскроете книги и вспомните грамоту. Сами прочтете надпись на камне. Вот тогда-то, с Божьей помощью, осуществится мечта вашего покойного родителя, мир праху его.

     Братья снова взяли в руки камень, поднесли к свету. 

     - Раби, а почему... – хотел спросить о чем-то один из них, но, оглянувшись, увидал, что дверь дома открыта, а гость исчез.

     Утром с восходом солнца все трое первым делом очистили песчаную тропинку от травы и камней. Подновили колодец, починили тачку и стали возить на ней бочонок с колодезной водой. Солнце делает свое дело, а вода – свое. Цветут деревья и грядки, как никогда прежде. А песчаная тропа производит чудеса. Прав был цадик - потянулись работники к книге и стали помаленьку читать. В один прекрасный день открыли братья шкатулку и разобрали надпись на камне: “Зажми сей камень в кулаке, согрей его, и он засветится. Направь луч света на злоумышляющего против тебя и обратишь его в бегство.”

     - Вот здорово-то, - воскликнул младший брат, - Теперь нам никакие разбойники не страшны!

     Осенью собрали небывалый урожай. Нужно строить амбар. Братья отправились в город покупать бревна и доски. Камень взяли с собой. Отошли от дома на две-три версты, а грабители тут как тут. Требуют денег, грозятся убить. Младший брат зажал в кулаке камень, согрел его своим теплом, и самоцвет засветился. Страшно братьям: а вдруг камень не подействует. Один из злодеев подступил совсем близко, потянулся за ножом. Но яркий свет ослепил его и тот пустился наутек. И минуты не прошло, как чудо-камень обратил в бегство головорезов. 

     Выстроен амбар, за ним другой. Братья стали ездить на ярмарку продавать урожай. И ни какие грабители им теперь не страшны. И не только на лесных разбойников действует камень. Если, скажем, задумает лихой торговец на ярмарке обмануть деньгами или товаром, братья тот же час направят ему в лицо карающий луч. Обманщик хоть и не бежит прочь из лавки, но и не мошенничает более.

     Разбогатев, братья построили каждый для себя новый просторный дом. Городской сват побеспокоился о невестах. И вот сыграли три свадьбы враз. За свадебным столом городской раввин внимательно выслушал рассказ женихов, правдивую историю превращения бедняков в благополучных домохозяев.

     - Догадались ли вы, кем был ваш гость, - спросил раввин счастливых молодоженов.

     - Ясно, раби, что это некий цадик наставил нас на новый путь, - ответили братья.

     - Вы удостоились огромного благодеяния. Этот «некий цадик» был никто иной, как сам Илья-пророк! Живите же и благоденствуйте, дети мои, - сказал раввин.

     У братьев народились дети, а у детей – их дети, и так далее до наших дней. Чудесная шкатулка передавалась от отца к сыну. Деревня расцвела, и жители ее гордятся своими неисчерпаемыми колодцами, широкой песчаной дорогой, ведущей к ним, и своим бейт-мидрашем.

     Этими словами закончил сказку раби Яков. Хасиды молчат. Молчит и лучший ученик Шломо, тот самый, что прожил несколько лет в Европе, и вынес оттуда свои вечные сомнения. Вот и сейчас цадик приготовился обороняться, предчувствуя какое-нибудь колкое замечание Шломо, о сомнительной правдивости этой истории, например.  Но нет, Шломо погружен в свои мысли. “Скептицизм, как ржа разъедает душу хасида”, - пробормотал раби, употребив словцо из лексикона ученика. Наконец хасиды заговорили.

     - Вот бы и нам такой камень, - вздохнул один.

     - Или такой же колодец вторит ему другой.

     - Песчаная тропа важнее всего, - постановил раби Яков, цадик из города Божин.

 

      

Ювелир и портной

 

     “Метель метет, ветер воет – Боже сохрани!” – сказал хозяин постоялого двора, покрепче запирая дверь своего заведения и обращаясь к двум постояльцам, сидящим в общей комнате у печи. “Благодарите Бога, друзья, что буря не застигла вас в пути, и вы в тепле и под крышей, и есть у вас ночлег, ужин, да еще и выпивка вдобавок. Переждете непогоду у меня, а завтра, с Божьей помощью, тронетесь в путь”, – закончил трактирщик утешительную речь, обращенную к обескураженным непредвиденной задержкой путникам.  

     Повинуясь неотвратимому, гости вздохнули, уселись за стол и стали друг друга разглядывать – преддверие знакомства. Два еврея с бородами, оба по внешнему виду ремесленники, едут каждый по своим делам. Один – хасид, веселый, все улыбается, ему не терпится высказаться. Другой – хмурый, должно быть, неразговорчив. Представились друг другу. Хасида зовут Симха, а имя его нового товарища – Лодай. Омыли руки перед едой. Произнесли благословение, как положено, и выпили за жизнь. Отменно поужинав и отдав должное настойке, которую готовит жена трактирщика, постояльцы принялись рассказывать каждый свою историю. Первым начал весельчак.

 

 

***

     Симха родился в состоятельной семье торговца. Отец его был хасид, и сын пошел по стопам отца. “Хасид всегда должен быть весел и радоваться жизни при любых обстоятельствах”, – всякий раз говаривал раби. И отец Симхи следовал наставлению цадика. Раби хвалил его за то, что он всегда доволен своей долей, не ропщет на судьбу и не слишком умничает. А отчего же простоватому, но удачливому торговцу не радоваться, если барыши на славу? Симха смолоду весел, весь в родителя, но сметки отцовской ему не доставало. 

     В хедере парнишка в лучших учениках не ходил, зато товарищи любили его за добрый нрав, а меламед, учитель в хедере, никогда на Симху не сердился и уж если порол за нерадение, то выбирал хворостину послабее. Меламед посоветовал отцу Симхи отдать сына учиться ремеслу – так надежнее. И выучился юный Симха на портного.

     Отец, когда ездил к раби, брал с собой сына. Цадик не нарадуется на хасидскую династию. Пришло время, и женили Симху с Божьей помощью. Невеста, как говорили, девица некрасивая, да еще и бесприданница. Зато брак по любви. Ну, что поделаешь с этим непутевым Симхой, если нет на всем белом свете молодожена счастливее его?

     Заболел отец и умер, а вскоре за ним сошла в могилу и мать. Симха получил наследство. Деньги припрятал на черный день, а кормиться стал от портновской работы. Беда в том, что мастера хорошего из Симхи не вышло. Местечко, где он живет – захолустное, народ к одежде невзыскательный. Получит заказчик готовые брюки, примерит, вздохнет да и станет носить, как есть: “Мы люди простые, не в столицах живем, на балы-приемы не ходим.” Если кто и хвалит симхину работу, так это сам Симха. И не оттого, что хочет заманить новых клиентов, а оттого, что работа своя ему нравится. И никто не выведет из заблуждения человека, убежденного в собственных достоинствах, никто не хочет оказать ему худую услугу. А что платят ему меньше, чем другим портным, так это не беда, Симха не завистлив. Он всегда рад своей доле и благодарит за нее Создателя, а большего не алчет.

     Годы идут, дети взрослеют, расходы растут, денежки про черный день понемногу тают. Старшая дочь уродилась некрасивой, похожа на мать. Пора ее замуж выдавать, вот Симха и отправился к раби за талисманом: коробочка, а в ней пергамент, на котором написано благословение цадика. А сейчас, возвращаясь от раби, Симха сидит у печи на постоялом дворе, довольный, что в кармане у него талисман, и глядит на своего нового друга Лодая: как понравился ему рассказ? Лодай слушал внимательно, иногда покачивал головой, а когда собеседник умолк, сказал: “А теперь слушай мою историю.”

 

***

     Лодаю посчастливилось родиться в семье бедняка. Отец скоро забрал его из хедера: пусть мальчик работает и семье помогает. Парень подрос и скоро заскучал в своем маленьком городке, и захотелось ему посмотреть большой мир, а, главное, выучиться стоящему ремеслу, чтобы выбиться из гнетущей бедности.

     Изрядно побродил Лодай по белу свету, пока ни пристроился учеником к ювелиру. Ученик оказался способным, научился и драгоценные камни гранить, и оправы из серебра и золота выделывать, и камни в эти оправы крепить. “Ты теперь самостоятельный мастер, я что умел, тебе отдал”, – сказал ювелир ученику. А Лодай подумал про себя: “Я-то знаю, что работа моя несовершенна, хоть и неплоха. Должно быть, я стал мешать учителю. Буду оттачивать мастерство сам.” И вернулся молодой ювелир на родину.

     Лодай открыл в родном городке маленькую мастерскую и стал делать кольца и серьги, браслеты и бусы. Подолгу ждали заказчики. Однако, ради красоты и потерпеть не грех. Лодай – самый строгий судья своей работе: вроде уж готово, ан нет, здесь надо подправить, там улучшить. Никогда мастер не бывал доволен до конца, однако каждое следующее изделие выходило лучше предыдущего. “А то что лучше, то дороже стоит”, – говорил Лодай и повышал цену.

     Заказчиков в маленьком городке мало, да и настоящих ценителей почти нет. Ни красота ни мастерство ничего не стоят, если некому ими восхищаться. Вот и приходится ездить Лодаю в большой город к своему богатому родственнику и просить  его, чтобы помог найти знатоков и заказчиков. Мало-помалу Лодай выбился из бедности, стал на ноги. Дети учатся, жене служанка помогает в домашних делах. Но неугомонному Лодаю все не хватает, и уж очень он мечтает продавать свою работу в самой столице. Вот и сейчас возвращается он от своего богача в родной городок с новыми заказами, озабочен, как всегда. Он задержался в пути из-за ненастья, сидит у печи напротив Симхи и гадает, что скажет тот, выслушав его историю.

***

     - Дружище Лодай, приезжай ко мне со всем твоим семейством, - сказал Симха, обнимая друга за плечи, - увидишь, какой у меня гостеприимный дом.

     - Приеду, Симха, - ответил Лодай, улыбнувшись впервые за вечер, - а потом, с Божьей помощью, и вы к нам.

     К утру кончилась непогода, и новые друзья разъехались по домам.

     Лодай с семейством получил наисердечнейший прием в гостях у Симхи. Хозяин снял мерку со своих гостей и обещал пошить для всех обновы: кому брюки, кому юбку. Ювелир получше присмотрелся к старшей симхиной дочери, девице на выданье, которую отец считал некрасивой. Опытный глаз мастера подсказал очертания и грани серег в ушах юной девы и цвет ожерелья на ее шее – магические вещи, способные превратить дурнушку в красавицу.

     Возвращаясь, Лодай с завистью думал о жизнерадостном семействе: “Пусть порядку мало, зато довольство на каждом лице. Ни забот, ни тревог. Радость и благолепие. Вот так и надо жить! Эх, кабы и мне такое счастье! Да вот, не получается.”

     Симха с семейством явился к другу с ответным визитом. Не с пустыми руками, разумеется. Распаковал коробки и вручил Лодаю и чадам его и домочадцам приготовленные для каждого подарки. Хозяева переоделись во все новое. “Спасибо, Симха. Какая красивая одежда!” – слышится дружный благодарный хор. Лодай, в свою очередь, открывает ящик комода и достает из него резную шкатулку. “Примерь-ка это на свою старшую”, – говорит он, протягивая Симхе изящные вещицы. Искусно сработанные украшения творят чудеса. Девица взглянула в зеркало, и слезы радости брызнули у нее из глаз.

     “Какие дружелюбные и приятные люди! Однако, обновы эти мы лучше уберем поглубже в комод, не возражаешь, мой дорогой?” – спросила Лодая его жена, когда гости отбыли восвояси. В пути Симха был непривычно задумчив: “Какой порядок в этом доме. И у каждого есть занятие с утра до вечера. А впрочем, скучно они живут. У нас лучше!”

 

***

     Следующей зимой наши друзья вновь встретились на том же постоялом дворе. На сей раз ехали они не домой, а из дому. Симха направлялся к своему раби поблагодарить за талисман: дочь сосватана и скоро выходит замуж, и по этой причине ярче обычного сияло отцовское лицо. Контраст ему составляла унылая физиономия Лодая - мало заказов, и ювелир вновь держит путь к богатому родственнику с неизменной своей просьбой.    

     - Такая радость, Лодай! Пристроил, наконец, старшую. Жду тебя на свадьбу. Вот, что значит талисман нашего цадика! – сказал Симха.

     - От всего сердца поздравляю, друг! Обязательно буду на свадьбе. Ты уверен, однако, что дело решилось благодаря талисману твоего раби? – спросил Лодай, имея в виду другую причину.

     - Без сомнения, Лодаюшка! – воскликнул счастливый отец и обнял и облабызал Лодая. Ты – маловер. Ну, чем тебя убедить? А знаешь, поедем-ка со мной к раби. Познакомлю тебя с цадиком. Он помогает всем и тебе, без сомнения, поможет.

     - Так ведь я же маловер, Симха, - возразил Лодай.

     - Увидишь этого святого человека – непременно поверишь в его силу, - убежденно сказал Симха.

     Лодай уступил, и настойчивый Симха представил своего друга цадику. Тот первым делом поздравил ликующего родителя. Затем стал сверлить проницательными глазами Лодая. “Это крепкий орешек, не просто такого в хасиды обратить. Кто многого добивается, тому многого недостает”, – подумал раби. Цадик искушен в беседе. Все печали выложил ему кандидат в хасиды. Закончив долгий разговор, раби вручил ему талисман – для успеха в делах. 

***

     “Какая удача, что ты задержался на несколько дней и явился именно сейчас. Совершенно неожиданно ко мне приехал мой знакомый – важный вельможа из столицы. Он здесь проездом и пробудет у меня всего несколько часов. Оказывается, он большой знаток твоего ремесла. Я познакомлю тебя с ним”, – такими словами встретил Лодая его благодетель.

     Добрых два часа проговорили между собой провинциальный ремесленник и столичный вельможа. Разговор мастера с ценителем.

     - Мне понравилась твоя работа, Лодай, а твоя взыскательность к ней восхитила меня. Сознавать свое несовершенство – это путь к высшему мастерству, - сказал вельможа.

     - Я счастлив слышать такие слова, мой господин, - сказал взволнованный ювелир.

     - Твое настоящее место не в глуши, а в столице. Я предлагаю тебе занять должность смотрителя музея, и ты сможешь при этом выполнять самые дорогие заказы или продавать свою работу в лучших магазинах. Ты согласен?

     - О, мой господин! Это – мечта моей жизни. Я не нахожу слов благодарности! – воскликнул осчастливленный Лодай.

     Несколько лет друзья не встречались, казалось, дружба угасла. Но вот чудо – случай вновь свел их все на том же постоялом дворе. Разглядывают друг друга старые товарищи. Симха, как всегда, доволен и весел, Лодай – серьезен. Наряженный в одежду собственного пошива, да еще и изрядно поношенную, Симха выглядит незавидно. Лодай же одет в дорогой сюртук.

     - Дела мои могли бы быть и получше, - вздохнул портной, - деньги про черный день давно иссякли, а портновское ремесло приносит слишком скудный доход. Я умею шить только один фасон, а мода с годами меняется. Даже наши местечковые обыватели стали морщить нос. Ой, что это я в самом деле - начинаю сетовать на судьбу? – спохватился Симха, – ты не смотри, брат, что я одет бедно, кто сжился с бедностью – тот богат. Зато еда у меня всегда самая лучшая!

     - Интересно, расскажи, - просит Лодай.

     - Захочется мне хлеба поесть, попрошу я жену подать мне свежевыпеченного хлебца, и она несет мне ароматную краюху. Взбредет мне в голову фантазия отведать хорошего мяса, жена дает мне краюху хлеба, я жую и чувствую вкус мяса. Соскучаюсь я по первосортной рыбе, получу от жену краюху хлеба, жую и ощущаю аромат отменной рыбы, - с торжеством в голосе закончил довольный своей находчивостью Симха.

     “Счастливец, кто одарен воображением.” – подумал Лодай. Он с гордостью поведал другу о своем новом положении: о почетной доходной должности, о многочисленных дорогих заказах, об известности среди столичных ювелиров.

     - Я, кажется, становлюсь довольным собой, - суммировал он свой рассказ.

     - Зачем в нашей быстротечной жизни добиваться столь многого, дружище? А ведь успех-то пришел к тебе благодаря талисману нашего раби, - заметил Симха.

     - Куда ты держишь путь? – спросил Лодай, не оспаривая последнего замечания Симхи.

     - Что за вопрос? Конечно я еду к цадику!

     - Стало быть, нам по пути, - сказал Лодай.

 

       

 

Страна мошенников и воров

 

     На постоялом дворе, что расположился на перекрестке больших дорог, собрались как-то хасиды-торговцы. Расселись по лавкам. На столе – мясо и рыба, хлеб и овощи, пироги и фрукты, лимонад и вино. Один едет на ярмарку, другой – с ярмарки. Кто уже с барышом, а кто лишь надеется на него. Тот покупает в розницу, а тот торгует оптом. Этот богач, а этот середняк. Бедных за столом нет. Сидят, едят, пьют, оглаживают бороды, рассказывают каждый свою историю: кто он такой и откуда и куда направляется. 

     Вот зашел разговор о некой стране, где живут одни лишь мошенники и воры. И кто бы ни пытал там счастья, все оставались в убытке. Заплатит, скажем, покупатель за хороший товар, а ему обманом вручат негодную вещь, а пожалуешься судье – тот взятку возьмет, а сам исчезнет, будто ничего и не брал. С такими жуликами дела не делают – с этим все согласны.

     Тут вступил в разговор человек, доселе скромно молчавший. Одет он был просто, но хасиды знали этого чернобородого купца, как большого богача и удачливого торговца. И всем было весьма любопытно, откуда у него нажива.

     - Я отлично знаком с этим местом. Вот послушайте-ка, любезные хасиды, мою историю, - сказал купец, и за столом воцарилась тишина: когда говорит богач – все внемлют.

     Город, в котором я живу, прилегает к этой самой стране. Дурная слава о ней удерживала наших городских, и никто там не торговал. А я не испугался. Меня, думаю, там не обманут. Стали надо мной смеяться, и я предложил насмешникам побиться об заклад, что тамошним мошенникам я провести себя не дам. Был я в то время молод и не богат, и поэтому самым азартным спорщикам пришлось сложиться между собой и снабдить меня изрядной суммой денег, ибо с ворами и плутами без тугой мошны не совладать. Рано утром подошел я в сопровождении всей честной компании к воротам жульнической страны. Я говорю своим товарищам: “Ждите меня, к заходу солнца я вернусь.” Я вошел в ворота и скрылся за ними, а хасиды расположились на траве неподалеку и стали ждать.

     Вот вступил я впервые на землю страны мошенников и воров и сразу же очутился в ее столице. Первым делом я направил свои стопы на рынок. Присматриваюсь к прилавкам – отличные товары. Приглядываюсь к продавцам – лица у всех честные, благонамеренные. И покупатели, как-будто, всем довольны. Торговля солидная и пристойная. Дай, думаю, куплю петуха. Дошел до птичьего ряда, выбрал себе петуха – любо посмотреть: крупный, жирный, горластый. “Последнее достоинство, впрочем, ни ему ни мне уже не пригодится,” – подумал я с сожалением. Как водится, стал я с продавцом торговаться, пока не сошлись в цене. Приказчик вынес мне корзину, затянутую сверху тряпицей. Я дошел до конца ряда, снял тряпку, а в корзине сидит не облюбованный мной красавец с пестрыми крыльями, а какой-то слабый тощий цыпленок. Я бросился назад в лавку, а дверь на замке. И соседи ничего не ведают, ничего не видали, ничего не слыхали. Отлично, думаю. Подам жалобу надзирателю рынка. Прихожу к надзирателю, рассказываю про петуха, показываю цыпленка. Вижу, человек слушает меня рассеянно, лицо каменное. Я смекнул, в чем загвоздка. Подхожу к надзирателю поближе, незаметно опускаю золотой в его оттопыренный карман и замечаю благоприятную перемену в лице вершителя правосудия. Он говорит: “Жди меня у двери снаружи. Через минуту вернусь к тебе с петухом.” Сказал это и был таков. Не вернулся ни через минуту, ни через час. “Возле дурака всегда найдется жулик”, – заметил я самокритично.

     Хорошо, думаю, пойду-ка я на ярмарку, присмотрю себе барана. Выбрал самого большого, самого чистого, самого кудрявого. Уплатил хорошую цену и зашел в кабачок напротив выпить рюмочку вина. Дожидаюсь, когда прибудет мой товар. “Эй, забирай свое приобретение!” – кричит слуга в дверях. Я выхожу и вижу, что вместо облюбованного мной барана стоит жалкая тощая коза. Наученный опытом на рынке, я не стал искать продавца мелкого скота или ярмарочного надзирателя, а двинулся к мировому судье. Тот принял меня учтиво, выслушал с сочувствием. Видно, я ему понравился. Чтобы закрепить хорошее впечатление, я ловко вложил сторублевый билет в книгу посетителей, которую ему подал писарь. “Подыши свежим воздухом в приусадебном саду, любезный. И получаса не пройдет, как твое дело решится.” – сказал мировой судья, выходя из двери и пропуская меня впереди себя. Вы, конечно, догадались, дорогие хасиды, что пропал мой баран, и пропал мировой судья вместе с моими деньгами.

     “И рынок, и ярмарку нарочно придумали, чтобы обманывать и обкрадывать друг друга. Лучше попытаю-ка я счастья в большом деле”, – сказал я себе после второй неудачи и отправился в царские конюшни покупать коня. Ах, какие кони передо мной! Один другого лучше. Цены на них, конечно, изрядные. Хорошо, что у меня мошна полна. Сторговал вороного красавца. Но когда конюх привел мне вместо благородного коня старую выработанную клячу, я взорвался: “Нет правосудия в этой плутовской стране. Буду искать справедливости у самого царя.”

     Как чужестранца, меня провели в царский дворец без проволочек. Двое высших придворных проводили меня в приемную Его Величества, доложили обо мне, а затем торжественно ввели в тронный зал самого монарха. Ах, дорогие хасиды, красота и роскошь предстали предо мной! Золото, мрамор, хрусталь, картины, статуи, мозаика. Но я не оробел.

     Царь благосклонно выслушал мой рассказ. Расспросил о моей стране, рассказал о своей. Оказывается, у него при дворе живет еврей-мудрец. Его обязанность придумывать всевозможные притчи и загадки. “Твой соплеменник поможет нам решить дело о петухе, баране и коне”, – сказал царь и указал мне на седого благообразного старца, – “Он загадает тебе три загадки. Если ты их отгадаешь, получишь назад свое добро. Так у нас вершится истинное правосудие, и торжествует высшая царская справедливость”, – многозначительно заключил властитель.

     - Слушай, хасид мою первую загадку, - сказал, обращаясь ко мне, седобородый старец. – Что это за человек, о котором можно сказать: “Не кружит голову почет, и нега славы не влечет?”

     - Этот человек – попросту скромник! – выпалил я в ответ.

     - Отлично, первую загадку ты отгадал, - сказал довольный мудрец.

     - Первую загадку он отгадал, - повторил за мудрецом царь. – Привести мне немедленно торговца птицей, а с ним и надзирателя рынка! - прозвучал грозный голос царя.  

     Ввели в тронный зал торговца и надзирателя.

     - Слышишь, ты, хитрец, доставишь нашему гостю петуха и вернешь его цену. Петух будет в подарок от тебя. А ты, взяточник, возвратишь человеку его деньги вдвойне. Ступайте и выполняйте мой указ! – распорядился царь, и двое мошенников поспешно удалились.   

     - Продолжайте, мудрец, - обратился царь к белобородому старцу.

     - Вторая загадка потруднее первой, - сказал старик. – “Что это за слова такие, что говорящий их смеется, а слушающий – плачет?”

     Я призадумался. Наконец меня осенило.

     - Эти слова – слова насмешки, - воскликнул я.

     - Молодец, ты и вторую загадку отгадал, - поощрил меня похвалой мудрец.

     - Он и вторую загадку отгадал, - повторил царь. – Доставить ко мне торговца мелким скотом и мирового судью!

     Вошли эти двое в зал.

     - Ах вы бестии! Так-то вы встречаете гостя нашей славной страны? Один из вас вернет хасиду барана и цену его, а второй – вдвойне возвратит незаконный свой доход. Прочь с глаз и выполняйте мою волю! – прогремел голос царя.

     - Продолжайте, мудрейший, - снова обратился царь к старцу.

     - А теперь, хасид, внимательно слушай третью и самую трудную загадку. На земле нашей множество стран. И есть среди них такая страна, что вмещает в себя все страны. Это – особая страна. Страны делятся на города. В особой стране имеется такой город, который вмещает в себя все города особой страны. Это – особый город. Города состоят из домов. В особом городе особой страны существует такой дом, который вмещает в себя все дома особого города особой страны. Это – особый дом. В домах живут люди. В особом доме особого города особой страны живет такой человек, который вмещает в себя всех людей особого дома особого города особой страны. Это – особый человек. А теперь, почтенный, скажи нам, что все это означает? – закончил еврей.

     Третья загадка показалась мне легче первых двух, но из уважения к мудрецу я глубоко задумался.

     - Я отвечу - сказал я после долгого размышления, - как купец, привыкший выбирать из множества товаров самый лучший и подходящий. Если какая-то вещь имеется во множестве: дома ли, города ли, товар ли какой, то всегда среди этого множества ты найдешь такую вещь, которая соединяет в себе все черты своих родичей.       

     - Браво, браво, - закричал старец и захлопал в ладоши. – Это великолепный ответ. Я и сам еще не нашел окончательного решения этой загадки. Я загадывал ее многим, и каждый удачный ответ приближает меня к разгадке. Мой учитель, мир праху его, всегда говорил мне: “Все, что теперь сокрыто, когда-нибудь раскроет время.” Твой ответ, хасид, – лучший!

     - Твой ответ – лучший, - снова повторил царь. – А подать сюда моего конюха!

     Вошел конюх.

     - Как смел ты, прохвост, обмануть моего почетного гостя? - Затопал ногами царь, обращаясь к дрожащему от страха конюху. - Вернешь хасиду коня, а плату, что получил за коня, вернешь в придачу. И запомни: вор - не тот, кто крадет, а тот, кого поймали. А теперь поторопись, каналья!

     Отправив конюха, монарх угостил меня настоящим царским обедом. Затем распрощался со мной весьма дружелюбно и отпустил восвояси.

     А перед заходом солнца хасиды, которые с раннего утра дожидались меня, с изумлением увидали, как открылись ворота страны мошенников и воров, и из ворот вышел я сам собственной персоной целый и невредимый. Одной рукой я держал под уздцы красавца-коня, другой рукой вел на веревке чудесного барана, а на спине коня возвышалась плетеная корзина, с торчащем из нее красным петушиным гребнем. Еще больше удивились мои друзья и незадачливые спорщики, когда я вернул им деньги, да и себе оставил столько же. А потом я рассказал им историю, которую вы сейчас слышали. С тех пор мои дела пошли в гору, ибо торговать я стал только лишь с этой страной. Я отгадал загадки тамошнего еврея, но на один вопрос ответа пока не знаю: “Страна-то эта, особая она, или нет?”     

 

Клятва

 

     Эту сказку сочинил и поведал своим хасидам раби Яков, цадик из города Божин. Начал он издалека и с непривычного вступления.

     Разнятся меж собой обычные слова и слова клятвы. Обычное слово – во власти человека: захотел – изменил, захотел – отрекся, захотел – другое слово сказал вместо прежнего. Не то – клятва. Единожды сорвавшись с уст, она уж теперь не в воле ее произнесшего. Она живет сама по себе, и есть у нее цель, и цель эта – воплощение. Судьба человека во власти всесильного и непостижимого демона клятвы. Возьмем, к примеру, историю хасида по имени Акар. 

     Реб Акар человек простой, а ум его остер. И практической сметки ему не занимать. Потому-то и стал реб Акар одним из самых богатых домохозяев города. Хорошо иметь дело с таким торговцем, как реб Акар. Слово его – закон: сказано – сделано, обещано – выполнено. Известно всем: удача в торговле – награда за надежность, честность и прямоту.

     Все есть у этого еврея, а счатья нет. Потому, что Бог не дал ему детей. Уж больше десяти лет прошло со дня свадьбы, а чрево его возлюбленной супруги бесплодно, как пустыня, по которой скитались их древние предки. “Разводись”, - твердит ему родня, но Акар отвергает негодный совет.

     Реб Акар – преданный хасид. Твердо и беззаветно верит он своему цадику раби Зэеву. Слушает его советы. Внемлет его речам. А в последние годы все чаще и чаще обращается он к раби с одной и той же просьбой – помолиться за него и за жену его, дабы заметил Господь муку их, и тревогу их, и беду их, и сжалился бы над ними, и снизошел бы до бесконечной тоски простого хасида, и дал бы им дитя и новую надежду в жизни.

     А раби Зэев все уходит от прямого ответа, и не говорит своему верному почитателю “Да”, и не говорит “Нет”. Акар возносит молитвы и с корыстью обрекает себя на  бескомпромиссную праведность. И жена его молится, и родня его молится, но тщетно все. Да оно и понятно: Небо ждет голоса цадика, а тот молчит. И испытанный хасид начинает сомневаться в раби и роптать на него в душе своей.   

     Все настойчивее становится реб Акар, и раби Зэев прячет глаза от него. 

     - Я объясню тебе, дорогой мой Акар, что мешает мне обратиться к Богу с бедой твоей. Постарайся понять меня. Я ближе тебя к Небесам. Я знаю, ныне большие опасности грозят  всему народу нашему. И, если можешь, возьми в толк – в такие времена я не имею права растрачивать влияние свое в высших сферах на помощь одному в ущерб благу многих. И альтернативы у меня нет. Ты не лучше других и не более ценен, нежели они. Знаю, нелегко такое понять, и, поверь, нелегко мне признаваться в этом. И не беспокой меня более своей просьбой, пока не решу я, что дошла твоя очередь, - такими словами отвечал цадик Зэев хасиду своему Акару.

     Разговор с цадиком хасид пересказал жене слово в слово. Заплакала она.

     - Не поняла я, чего у него нет? – спросила женщина.

     - Альтернативы у него нет, - ответил простоватый Акар и недоуменно пожал плечами. 

     - Попытайся в последний раз, - твердо сказала жена.

     Набрался смелости Акар, и вновь подступился к раби со своим делом, когда тот сидел в синагоге над Святой книгой. Вот Акар стоит напротив раби, но тот не замечает хасида, ибо отрешен он от сиюминутного, и помыслы его высоко-высоко на Небесах. Цадик встрепенулся, вернулся в этот мир, вновь увидал несчастное и испуганное лицо бездетного богача и пришел в неописуемый гнев.

     - Ты преследуешь меня! Я не сделаю того, что ты просишь. Ты ничего не понял, невежда. Клянусь, не воспитывать тебе детей! И прочь с глаз моих! Прочь! Прочь! – кричал, забывшись, раби Зэев. Впрочем, тут же и пожалел о сказанном: “ Нельзя горячиться. Гнев – оружие бессилия. Хотя, если хорошенько подумать, добр лишь тот, у кого достает твердости иной раз быть злым”.

     Побледнел Акар, вышел из синагоги и уж никогда более не разговаривал с раби Зэевом.

 

***

     Как-то на постоялом дворе по дороге на ярмарку подружился Акар с таким же, как он сам, торговцем и хасидом, и тот зазвал его к себе в гости. Навестил Акар нового друга, и познакомился у него дома с цадиком раби Ионой.

     Легкий и веселый нрав у раби Ионы. Оттого, должно быть, многие не сразу и верили, что перед ними мудрый цадик - все шутит да смеется. Хасиды любят его безоглядно. Хорошо людям с ним – кто похвалы заслужил – получит ее, у кого камень на сердце – для того есть слово утешения, а кто провинился в чем – тот ничего от раби не услышит. 

     Как почувствовал Акар, что цадик проникся к нему доверием, так и рассказал ему о своей беде. И о прежнем раби своем не умолчал. Цадик внимательно выслушал своего нового хасида.

     - Повтори, дружище, чего нет у раби Зэева? - спросил цадик.

     - Альтернативы у него нет, - ответил Акар.

     - И у меня ее нет, - сказал цадик, тепло обняв за плечи собеседника.

     - Это значит... – запинаясь, начал Акар, но цадик не дал ему договорить.

     - Это значит, что я употреблю всю мою силу, что есть у меня на Небесах, дабы осчастливить тебя и жену твою. Клянусь, дорогой Акар, родится у тебя сын! Я твердо знаю, где кончается благо одного, кончается благо всех. Я помогу одному несчастному, и тем хоть на самую малость облегчу общее бремя, - сказал раби Иона.

     Не помня себя от счастья, примчался хасид домой. Да, что там примчался – на крыльях прилетел! И, захлебываясь от восторга, с порога рассказал жене о великой новости и о своем новом раби. Доброе сердце лечит рану, нанесенную трезвым умом. Нет меры радости, когда отступает беда.

     - Вот будет у нас наследник, и стану его учить всякой премудрости, - мечтает Акар.

     - Как ты, муженек, его учить станешь, коли сам ты неуч! – смеется жена.

     - Права, женушка, права! Родится с Божьей помощью сын, и, клянусь, засяду за книги и с головой уйду в Святое писание. А ко времени, что подрастет дитя, достанет знаний в моей голове поделиться с ним.

***

     И прошло время. Год ли, два ли, три ли, а только настал срок, и родился у Акара сын. Утихли подобающие случаю торжества, и преисполненный благодарности к цадику и к самому Господу Богу, уселся богач реб Акар за книгу Торы и окунулся в учение.

     Страшно коротко было счастье богача и жены его. Младенец заболел и вскоре умер. И много лет томимые одиночеством бездетные супруги познали горе вдесятеро больше прежнего. А Акар хоть и малограмотен был, но умен от природы. И пристрастился к учению. Искал и находил в Святом писании утешение и забытье. А у женщины этого спасения не было.

     Реб Акар читает денно и нощно Святые книги. Заброшены дела, чахнет торговля. Сам не заметил богач, как разорился. А когда последняя вещь из дома была продана, и ни еды ни денег совсем не осталось, оделись в рубище реб Акар и жена его, заколотили двери и окна дома и отправились пешком бродить по белу свету и просить подаяние.  

     Горе и невзгоды сломили женщину, и Акар овдовел. И скитался несчастный в одиночку и все корил себя: “Вот, не клялся бы я прилепиться к книге на старости лет, хоть и несчастный был бы, но не вдовый и не нищий”. А раби Иона горюет и говорит своим хасидам: “Моя это вина, и нет мне прощения. Зачем дал клятву этому хасиду? Лучше не знать счастья, чем узнать на миг и потерять навсегда”. А еще горше раби Зэеву: “Ненавистен мне мой язык. Это я своей страшной клятвой погубил Акара и несчастную жену его”.

     Нет хуже наказания, чем раскаяние, когда не можешь оправдаться перед собственным судом.
   

Вопрос Государя Императора

 

     - Весьма прискорбно начало истории, которую вы, дорогие мои хасиды, сегодня услышите от меня, - полным печали голосом произнес раби Яков, цадик из города Божин, обращаясь к ученикам, собравшимся в его доме на исходе субботы. Слушатели насторожились.

     - Представьте себе, друзья, - продолжал раби Яков, - что и среди нас, евреев, встречаются завистники, недоброжелатели, и, что более всего достойно сожаления, доносчики.

     Видя, что столь необычайным вступлением он вполне завладел вниманием слушателей, раби начал рассказ.

 

***

     Великий мудрец и подлинный праведник стал жертвой злого наговора. Завидуя добродетели, люди приписывают ей преступления. Враги цадика и ненавистники хасидов, наши же евреи, подали ложный донос властям. Обвинили его в измене Империи и в злоумышлении против Императора, в подстрекательстве евреев к бунту и в сочинении пасквилей на неевреев. Могут ли быть в глазах властей преступления тяжелее этих?

     В городке, где жил мудрец, появились царские осведомители и тайные агенты. Следят за каждым шагом цадика, составляют доклады и шлют их в столицу. А вскоре по улицам города прогремела арестантская карета черного цвета, а в ней – жандармы. Вывели они за ворота маленького седого старика, посадили промеж себя и скомандовали кучеру ехать. Умчалась в царскую столицу черная карета, и увезла мудреца на суд и, кто знает, может быть и на расправу на радость врагам и на горе честным людям.

     Заточили невинного старика в крепость, куда сажают злодеев и убийц, врагов царя и отечества. Однако, царским законникам известно, что это узник другого рода. Слухи о мудрости цадика дошли до столицы, достигли ушей Государя Императора и его высших сановников. Умнейшим из них было доверено разбирать деяния раби и судить его. Ежедневно являлись судьи в каменный каземат, задавали цадику каверзные вопросы, но неизменно получали на них простые и мудрые ответы.     

     Воочию видят важные хранители закона, что волны лжи рассыпаются в мелкие брызги, ударяясь о камень истины. Кто может доказать, тому нечего бояться. Мудрец достойно отвел от себя клевету недругов. Но тут настала трудная минута для цадика.

 

***

     - Отчего это, почтенный раби, - обратился к цадику старший из судей, - ты пишешь в сочиненных тобой книгах, что душа всякого еврея непременно содержит хоть малую частицу добра, а вот душа нееврея никакого добра в себе не несет? Выходит, ни я сам, ни судьи твои напротив тебя сидящие, ни жены и ни дети их, ни Государь Император – никто из нас, грешных, не удостаивается твоей милостивой похвалы за доброту? – спросил он.

     - Наговор не ополчается против непогрешимости, он лишь преувеличивает, но не возникает на пустом месте, - заметил сановник в черной рясе, но старший судья остановил его.

     - Сказанное тобой до сих пор поразило нас безошибочностью мудрых твоих суждений, поэтому мы с тревогой ожидаем ответа на этот вопрос. Объясняй, мудрец, в простых словах, чтобы мы поняли тебя, – закончил судья.      

     Цадик задумался. Разве можно просто и понятно раскрыть несведующим глубины тончайшей мудрости? А если бы даже такое было возможно, какой смельчак решится возносить себя перед своими судьями? А если кто и отважится на такое безрассудство, то ни заслужит ли безумец более порицания, нежели похвалы?

     Долго думает цадик, очень долго. И тут замечает он, как разом просветлели тревожные лица высоких сановников. Заулыбались судьи, засмеялись, заговорили между собой.

     - Мудрейший раби, - снова обратился к цадику старший из судей, - наша вера отнюдь не говорит нам, что наш народ менее добр, чем твой, да и по простому здравому размышлению мы сами это понимаем. Ты промолчал, и от того не поколебал нашу уверенность. Боюсь, на сей раз ты ошибаешься, мудрейший раби, – сказал судья.

     Вздох облегчения вырвался из груди старика, и он засмеялся вслед за судьями.

     А уж потом, когда цадик вновь оказался на свободе и частенько рассказывал хасидам о страшных днях, проведенных им в застенках, он любил вспоминать, как спросили его о добрых и недобрых душах и как ловко он выскользнул из рук своих судей.

     - Я не назвал никаких оснований того, что написал в книгах, я просто промолчал. Но все, что я говорил прежде, убедило судей, что правда на моей стороне, и умно поступили эти вельможи, что не стали настаивать на ответе, - так говорил мудрец своим хасидам.

 

***

     Заседание судей подходило к концу, когда открылась дверь, и в каземат вошел человек в скромной гражданской одежде. Сановники побледнели от страха, узнав самого Государя Императора, который подал им знак молчать. Раби встал со своей скамьи навстречу вошедшему и поклонился уважительно и с достоинством.

     - Почему, раби, ты приветствуешь меня, как царя? Разве моя одежда не говорит тебе о том, что я простой гражданин? Люди узнают своего Императора по блестящему мундиру, по золоченым каретам, по окружающей его свите генералов и министров, – сказал царь.

     - Я знаю, передо мной стоит царь, ибо сердцу моему дано ощутить тот особый трепет, какой лишь помазанник Божий может вызвать в душе.  

     - Я много наслышан о твоей мудрости и святости, раби. Знаю, что возвели на тебя напраслину. Я бы хотел услышать от тебя ответ на один вопрос. 

     - Я весь внимание, Ваше Величество.

     - Как доказать, мудрец, что существует в мире Бог?

     - Ваше Величество, назовите и опишите мне вещь, которой не существует в мире.

     - Как же я могу назвать несуществующую вещь? – изумился царь.

     - Вот это и есть лучшее и яснейшее доказательство существования Бога в мире! – с торжеством провозгласил цадик.

     - Сколь кратко твое слово! Воистину, очевидность лишь умаляется доказательством, - заметил царь.

     - Кто доказывает слишком много, тот ничего не доказывает, - сказал раби.   

     Весьма удовлетворенный беседой, Государь Император распорядился немедленно отпустить цадика на волю.

***

     - Вот какую историю я хотел рассказать вам, любезные мои хасиды, - сказал раби Яков и стал внимательно всматриваться в лица сидящих за столом. Жена его Голда скучала. Да и  хасиды не все прониклись пафосом этой истории. Раби Яков был несколько обижен. “Жизнь мудреца скучна для скучных людей”, – мстительно подумал он. Только Шломо, лучший и любимый ученик раби Якова, испытывал явное нетерпение, дожидаясь, когда учитель поинтересуется его, Шломо, мнением. Не забывая, что ученик его получил европейское образавание, а также помятуя о том, что этот самый начитанный хасид не раз уж ставил его в неловкое положение своими чрезмерными познаниями, раби Яков колебался, спросить ли у Шломо, по какой такой причине тот столь сильно возбужден. Заговорив первым, Шломо помог цадику выйти из затруднения.

     - Учитель, мне известно, что весьма похожее доказательство существования Бога было сделано задолго до того, как герой твоего рассказа беседовал с самим Государем Императором.

     - И кем же оно было сделано, любезный Шломо? - с внешним ехидством, но внутренним страхом спросил раби Яков.

     - Одним мудрецом, жившим в городе Амстердаме, имя которого я называть не хочу, боясь вызвать твой гнев, раби.

     - Ты уже вызвал его, Шломо, - громко воскликнул цадик, - я знаю кого ты имеешь в виду. Не зря раввины отлучили этого вероотступника от общины и прокляли его. Не может быть, чтобы хасидский мудрец повторял слова безбожника. Должно быть, ты в своей Европе плохо читал эти вредные книги. Читай получше, дружок. То есть я не то хотел сказать! Читай книги цадика, дорогой Шломо! – успокаиваясь, поучительно заметил раби Яков и спросил, не желает ли кто-нибудь еще рассказать историю.

 

 

 

 

 

Двенадцать субботних хал

 

     В одном еврейском городе умер глава местных хасидов, почитаемый цадик и мудрец. Из родных оплакивали кончину раби вдова и дети – сын Мордехай и дочь Лея – вот и вся его семья. Как часто бывает, место хасидского раби занял сын. Резон такой: во-первых, по мнению большинства хасидов, Мордехай вполне достоин этой чести, во-вторых, таково было желание покойного, а в-третьих, другого кандидата не искали.

     Незадолго до смерти отца Лея обручилась с простым парнем по имени Цви. Простак – не партия для дочери цадика. В зятья наставнику хасидов годится подающий надежды знаток Торы или сын крупного богача. Однако, проницательный раби разглядел в Цви незаурядный ум. Да и не мог он разбить сердце горячо любимой дочери, ибо знал, что Лея готова следовать за Цви хоть на край света.

     Не столь прозорливый, как отец, Мордехай не узрел за скромностью и простотой жениха задатков будущего мудреца. Приняв на себя бремя ответственности за семью и дорожа ее репутацией, он поначалу пытался расстроить помолвку. “Если есть в тебе хоть капля любви к сестре, ты не сделаешь этого, любезный мой брат”, – чуть не плача сказала девушка, и Мордехай отступился.

     Молодожены зажили своим домом, уехав в маленькое местечко. Укрывшись в захолустье от доброжелательных и сострадательных взглядов, молодые лишь после свадьбы вступили в романтическую пору любви, посрамив стереотип. 

     На все на свете хватает у молодости сил, а любовь удесятеряет их. С восходом солнца встает Цви. Любая тяжелая работа ему по плечу. Мозоли на руках. “Когда ешь ты от плодов труда рук твоих, счастлив ты”, – вспоминает он кое-что из Торы, родостно трудясь. Но вот приходит время полудня. “Все труды человека для рта его, но душа не насыщается”, – апеллируя к тому же источнику, говорит себе Цви, заканчивая работу и принимаясь за учение. Нет жизненных положений, хотя бы даже противоположных, для толкования которых глубокий знаток не нашел бы оснавания в Священном писании. А сказать по правде, книги, а не работа до мозолей, есть настоящее призвание Цви.      

     Лея обожает супруга, и любовь наполняет душу ее до краев. Вот Цви сидит за книгой. Лея подходит сзади и кладет руки на широкие мужнины плечи. Не сразу он почувствует нежное тепло, не тотчас встрепенется. Он растворился в книжной мудрости, слился с ней. Очень, очень немногим дано погружаться в глубины и воспарять до высот Божественного откровения. Цви наделен счастливым даром. Не от робости его скромность, а от уверенности превосходства. Подлинно сильный не выставляет свою силу напоказ.

     Текут безоблачные дни. Появилась в доме колыбель, за ней – другая. В синагоге все чаще люди задают Цви вопросы, просят растолковать что-нибудь из Торы, и тот делает это охотно и просто.

***

     Случилось как-то одному известному раввину из большого города быть проездом в местечке. Остановился в доме у Цви и Леи. Раввин собирался провести субботу у старого своего друга Мордехая, к которому держал путь. Гость обратил внимание на занятия хозяина. “Что читает молодой человек, что записывает?” – прозвучал снисходительный вопрос. “Да так, все больше известные вещи”, – скромно ответил провинциал. Раввин торопился в дорогу, чтобы поспеть к другу до наступления субботы. Только отъехал – сломалась ось у повозки. Цви починил. Гость снова тронулся в путь, и снова поломка. Раввин понял, что судьба ему провести субботу в глуши.

     Лея накрывала стол к субботней трапезе. Из печи доносился вкусный запах пекущегося хлеба. Она поставила на белую скатерть огромную корзину с двенадцатью свежими плетеными халами.

     - О, как много хал! Должно быть, раби Цви ожидает учеников? - спросил раввин.

     - Так любил мой отец, - уловив иронию, заметила Лея.

     - Учеников у меня пока нет, но завтра в синагоге после молитвы за разговором с друзьями халы пригодятся, - невозмутимо сказал Цви.

     - Весьма похвально, - оставил за собой последнее слово раввин.

     Во время трапезы, не надеясь услышать умные речи из уст простоватого хозяина, гость без умолку говорил сам, выбирая, впрочем, вещи попроще, доступные пониманию местечкового самоучки. Окончилась суббота, и утром следующего дня раввин отбыл. Он был в отличном расположении духа. “Я, кажется, неплохо просвятил этих милых и простых людей. Не каждому дано стать раввином. Проживет не худо и тот, кто родится и умрет в безвестности”, – умиротворенно размышлял он в пути. Раввину не терпелось поговорить с Мордехаем о его сестре и зяте.

 

***

     Прошло несколько лет, и судьба вновь занесла нашего раввина в дом Цви и Леи. Канун субботы. Хозяин закрыл книгу. Хозяйка выставляет на стол двенадцать ароматных хал.

     - О, как много хал! Должно быть раби Цви ожидает учеников? - слово в слово повторил свой прежний вопрос раввин.

     - Так любил мой отец, - повторила Лея ответ.

     - На сей раз раби не ошибся: соберутся ученики, и одного из них раби хорошо знает, - пообещал Цви.

     - Весьма похвально, - сказал раввин, несколько встревожившись.

     Суббота еще не наступила, а в доме уже собрались гости – молодые, шумливые. Много шутят, смеются. “Вот они, ученики!” – подумал раввин. Почитая своим долгом придать духовность субботе, он, как и в прошлый раз, принялся рассказывать простые нравоучительные истории. Недоуменные взгляды гостей были наградой раввину за красноречие. Тут появился последний гость – тот самый ученик, который раввину знаком. Взглянув на вошедшего, он изумился необычайно: перед ним стоял Мордехай. И опять кольнула тревога.

     За трапезой заговорил, наконец, сам хозяин. Ученики подхватили. Не часто прежде приходилось раввину слышать столь глубокие мысли. Цви и ученики смело брались за труднейшие вещи из Торы. Раввин старался следить за беседой, но почувствовал, что отстает. Он молчал. Он привык завершать дискуссию, а тут не решался даже вступить в разговор. Он был бледен. Его знаний доставало, чтобы оценить говорунов по праву, а чуткий нюх на страже самолюбия удерживал язык. Он знал о своей ординарности и выбирал окружение. “В посредственности нет надежды”, – думал он, не щадя себя. Чужая незаурядность больно жгла. Хотелось сбежать, остаться одному. Но впереди еще ночь, день субботы, затем исход субботы, затем снова ночь, и только на утро следующего дня можно будет, наконец, уехать.

     А Мордехая, казалось, не смущала роль ученика. Он был боек и весел, как все. Раввин избегал его. Страшился вопросов, не знал ответов. На исходе субботы пришлось слушать сказки. Раввин не одобрял это хасидское нововведение, да делать нечего.

     Пришло долгожданное время прощаться. Женским чутьем Лея поняла настроение раввина. “Вот видите, раби, все халы до крошки съедены. Вам понравились ученики моего Цви? Становитесь нашим постоянным гостем, дорогой раби!” – скороговоркой выпалила Лея. Она не давала спуску никому, кто подсмеивался над мужем.            

     На беду раввина вновь случилась поломка в повозке, и поневоле пришлось мученику принять предложение Мордехая и разделить с ним и карету и его и обратный путь. “Поверь, друг, мне было нелегко”, - сказал без всякой подготовки Мордехай. “Я считал себя знатоком Торы, но простой и безвестный парень легко обошел меня. Слава Богу, самолюбие отступило перед благоразумием. Я счастлив быть его учеником”, – закончил он. “Хваля других –хвалишь себя”, – подумал раввин. Рискуя показаться невежливым, он не промолвил ни слова за все время пути.  Приехали. Сухо распрощались и розошлись. Мордехай обернулся и долго смотрел другу вслед.

 

Семья

 

     “Как жаль, что сын мой столь мало впитал моего рвения к знаниям и праведности”, - с грустью размышляет цадик раби Барух, - “Должно быть я сам виноват в этом. Он не невежда, он изучал Святое Писание, но без огня, без запала, как это делал я в  молодости. Хотя суетное и мирское и уживаются в его душе со святым и благородным, богатство – вот что всего ближе его сердцу. А уж сын его, внук то есть мой, и вовсе не знает, что есть вещи подороже золота. Одинокая выпала мне старость.”

     Раби являл собой воплощение многих достоинств, был беспощадно строг с самому себе, да и ближним своим спуску не давал. Две добродетели ставил он в первую голову: это скромность и благотворительность. “И пропитание, и платье, и жилище - все, что есть у нас - все это из кармана хасидской общины. Ни я ни семья моя не имеем права тратить и гроша лишнего: ведь это общественные средства. Только так слуги общества удержат доверие своих поручителей”, – говорил раби Барух, не опасаясь показаться отстающим от века в глазах самых чутких к переменам хасидов. И, как говорил, так и поступал, утверждая скромность – первую важную добродетель. Вторая добродетель, благотворительность, в аргументах не нуждалась вовсе. Не голова, а сострадательное и бескорыстное сердце подвигали цадика на помощь слабым и бедным. “Добродетель – мое орудие, которое никто не в силах у меня отнять”, – думает раби.

     Внук раби Баруха – жених, обручен с девицей из богатой семьи. Он надеется, что хорошее приданое за невестой станет началом его пути к большому богатству. Золото множит золото. Деньгам надо дать ход.

     Как-то раби Барух призвал к себе внука, чтобы спросить, в каком бейт-мидраше собирается тот продолжать учить Тору после женитьбы и какие Святые книги мечтает получить от деда в подарок на свадьбу. Погруженный с головой в приятные хлопоты и упоенный сладостными грезами о медовом месяце, жених и будущий богач явился на зов, забыв сменить новый богатый вышитый капот на старый поношенный. Вошел к деду, спохватился, да уж поздно было. Вид неуместной роскоши опрокинул радостный настрой цадика.

     - Каково твое приданое, дражайший мой внук, - сердито задал раби совсем не тот вопрос, который приготовил заранее.

     - Тысяча золотых, - прозвучал унылый ответ.

     - И какое же употребление деньгам думаете вы дать, ты и твой отец?

     - Мы решили, что я вложу эти деньги в торговлю мануфактурой моего дяди, матушкиного брата, - ответил внук, предчувствуя дурное.

     Раби Барух не любил брата своей снохи – гордеца, щеголя и скупца, который гроша нищему не подаст.

     - Слушай меня внимательно, юнец, - сказал совершенно раздосадованный раби, - слушай, что говорит тебе твой дед, всей общиной почитаемый цадик. Где поклоняются богатству, там презирают все честное. Деньги потрать на помощь неимущим. А войдешь в долю к корыстолюбивому дядюшке своему – пропадет капитал. Да и пора, тебе, наконец, богоугодные дела вершить! А сейчас ступай, жених! – Сказал сердито цадик и уткнул нос в книгу, давая понять, что беседа окончена. “Воспитание тяжелее каторжных работ”, – подумал он. 

     Понурившись, внук ушел, а раби Барух стал размышлять о том, не слишком ли сурово он обошелся с парнем накануне свадьбы.

***

     “Строже, тверже следовало мне вести себя с ними,” – негодуя думал раби Барух о сыне и внуке. Да и впрямь: месяца не прошло после свадьбы, а уж забыли они наставления старца, а скорее всего, и не думали им следовать. А тут еще выяснилось, что деньги юного мужа пришлись кстати, и его совместная с дядюшкой торговля расцвела и приносит изрядный барыш.

     “Как вынести такое?” – терзается раби, - “Вся община чтит меня, любой хасид внемлет мне и не смеет прекословить, лишь наследники мои не слушают слова цадика! Это ли не позор моим сединам!? Такова моя награда в старости!?” – горюет раби Барух. 

     Не в силах раби побороть горечь, обиду и гнев. Обиды вдвойне тяжелее от тех, от кого мы не в праве ожидать их. Все реже призывает он к себе сына и внука. Не навещает  процветающих своих отпрысков, а посему не видит и не радуется правнукам, появляющимся на свет один за другим. Причины размолвки множатся на глазах. Холодные ветры охладили  сердца. “Выходит, даже самая прочная семья не прочнее карточного домика”, – говорят соседи.

***

     К несчастию, а может и к счастию, истинным оказалось пророчество раби Баруха. Пропали у внука деньги, а с ними и барыши. Темной зимней ночью нагрянули разбойники и разграбили кладовую, где хранились шелк и парча, бархат и батист, сукно и плюш – все материи, какие были. Погрузили добро на подводу и были таковы. Не скоро, да и не до конца оправился внук от такого удара. Сознание правоты смягчило душу старика. Сознание правоты старика пробудило трепет, почтение и благоговейный страх в душах отца и сына. Лекарство от всех обид – в забвении. Зажглись маяки на пути сближения.

     Время неумолимо, и престарелый раби слабеет. Телом, но не духом. В судьбе старейшины семьи заключены ее гибель и спасение. Сердца сына и внука не каменные. Сын поселил отца в своем доме. Живет себе цадик на старости лет в тепле и уюте, в довольстве и в достатке. Беды былого раздора поднимают цену согласия. Добродетелям своим раби, Боже сохрани, не изменил. Ведь всему есть толкования, могут быть оттенки, а выручают оттенки толкований.

***

     Вот собралась вся дружная семья за субботним столом. Среди своих и гость присутствует, дальний родственник. Свечи догорают. Трапеза подошла к концу. Все благословения сказаны. Зашел разговор о мирском и обыденном.

     - До сих пор вспоминаю, дед, мудрое твое предостережение. Как знал ты наперед, что деньги мои пропадут? – спросил внук, а гость насторожился.

     - Оставим это, мой мальчик, ведь беды столь обыденны, что предсказатель мало рискует, - сказал раби.

     - Позволь, раби, какие деньги пропали? – спросил родственник.   

     - Расскажи, внучек, нашему дорогому гостю, пусть послушает.

     И внук огласил печальную повесть об украденных товарах, и тем поверг слушателя в неподдельное изумление.

     - А теперь внимайте тому, что я вам скажу, дорогие мои хлебосольные хозяева, - сказал гость, – начало этой истории мне доподлинно известно. Как-то, сидя в трактире, я случайно подслушал разговор за соседним столом. То совещались разбойники, обсуждая план грабежа. Я сразу смекнул, на чей товар покушаются злодеи, и тотчас отправил старого и верного своего слугу предупредить торговцев. Наутро слуга вернулся и сказал, что не нашел, кого искал, и посему явился к тебе, раби Барух, и тебе же все и рассказал, – закончил гость, вопросительно глядя на цадика.

     - Ко мне не приходил твой слуга, - сказал раби нахмурившись.

     - Такой верный, такой честный слуга, - пробормотал смущенный рассказчик.

     - Необходимо разрешить это дело, призовем слугу и спросим его самого, - решительно заявил раби.

     - Бог с тобой, раби, разве забыл ты, что бедняга умер и ты сам собирал среди своих хасидов пожертвования для вдовы? – вновь изумился гость.

     - Ах, да разве я отрицаю или противоречу? Я лишь иногда забываю.  Сейчас припоминаю, слуга умер. Как жаль. Мир праху его. Простой и честный был человек, - вздохнул цадик. 

     - Самая нужная наука – забывать ненужное, - сказал внук, ни к кому не обращаясь. Воцарилась напряженная тишина.

     - Давайте споем что-нибудь, евреи, - прервал раби обшее молчание и первым затянул хасидскую песню. К старческому дрожащему голосу один за другим стали присоединяться голоса помоложе. 

 

 

Горничная и цадик

 

     Сочинитель считает своим долгом с первой же строки сказки заявить читателям, привлеченным ее названием, что между горничной и цадиком отсутствует что-либо общее, и эти второстепенные персонажи связаны по ходу сюжета лишь с главными героями, но, Боже сохрани, никак не друг с другом. Сочинитель имеет целью остановить начавший было закипать праведный гнев одних читателей и весьма сожалеет о возможном разочаровании других. Законы жанра превыше всего. 

     Рая и Дод поженились по любви. Оба происходят из семей простых ремесленников, поэтому свадьба у них была скромная, и подарки тоже небогатые. Дод по профессии переплетчик книг. Трудясь до женитьбы в мастерской отца, Дод освоил все тайны ремесла. И даже более того – он мечтал расширить дело и знал, как к этому подступиться. Под стать ему была молодая супруга его Рая. Хваткая и ловкая, она, мигом переделав всю женскую домашнюю работу, спешила к мужу в переплетную – учиться и помогать.

     Вкусив высочайших наслаждений сладостного медового месяца, молодые, сами того не замечая, все больше прилеплялись к своей мастерской. Дела отнюдь не заслонили для них любовь, но все ж потеснили ее. Времена благоприятствовали переплетному делу. Люди тянулись к книге, и заказов было хоть отбавляй. Дод и Рая повели дело с размахом и смело. Маленькая мастерская была превращена в контору, зато книги переплетались в огромном специально выстроенном здании. Молодые супруги уж не держат в руках ни клей, ни бумагу, ни коленкор - рабочие трудятся за столами и прессами. Дод и Рая принимают заказы, ведут бухгалтерские книги, считают бырыши. Что в этом дурного? Нет занятия более невинного, чем зарабатывать деньги. А какой дом у них! Богатство и благополучие. Слуга, повар, горничная. Всем хватает дела. Рая любит свою горничную – умная, многоопытная женщина. Нет-нет, да присоветует хозяйке что-нибудь дельное.

     Дод – хасид. Частый гость у своего цадика. И не просто гость. Очень щедро жертвует он из своих прибылей на дела общины. Цадик, сам человек в высшей степени праведный, прежде всего ценит в учениках добродетельность, а если хасид к тому же умен и удачлив в делах, да еще и примерно щедр, то в таком человеке он и вовсе души не чает. Раби частенько навещает радушный дом Раи и Дода. Как образцово встречают хозяева святую субботу! Радуется душа раби за счастливую чету. Об одном лишь вздыхает про себя цадик: вот уж несколько лет прошло, как поженились молодые, а детей все нет. А ведь брак без детей, как день без солнца. Но коли сами они к нему не обращаются, он и молчит. В водовороте дел Рая и Дод редко вспоминают о детях. Подумают и загрустят. Но тужат недолго – блеск успехов ослепляет. 

     Время радоваться и время горевать. Мир меняется к худшему, и люди меняются вместе с миром. Все меньше и меньше читают книг. Все меньше и меньше работы переплетчику. Одного за другим рассчитывает рабочих Дод. Отпущены повар и слуга. Лишь умная горничная удерживает свои позиции, хотя жалование теперь не то, что прежде. А подходит суббота, и слезы наворачиваются на глаза обедневших хозяев. Цадик сам приносит свечи в дом в пятницу вечером, не надеясь, что у Раи найдутся деньги купить их. Теперь годы проходят в борьбе за кусок хлеба. Детей у супругов по-прежнему нет. Но горевать или радоваться? Ведь такая бедность в доме!  

     Незаметно пролетели десять лет супружества. На носу годовщина. Тут впервые Рая и Дод вполне осознали свое положение и ужаснулись. Если дом не наполняется детскими голосами, тревога и обреченность поселяются в нем. Развод? Ни за что! Пришли к цадику: “Помоги, раби!” Выслушал раби своих лучших хасидов и говорит: “Как долго я ждал вашей просьбы. Вот вы и спохватились. Не теряйте надежду. Я буду молиться за вас Господу, со всем жаром, на какой способен. Я употреблю все мое влияние на Небесах, дабы помочь вам. Не сомневаюсь, Бог услышит мой голос.” 

     Нужда в доме не знает пощады. Как ни любила Рая свою верную горничную, пришло время расстаться и с ней. Прощаясь, вся в слезах, Рая спросила, есть ли у той совет, как справиться с бедой. И так ответила горничная: “Жаль мне тебя, страдалицу, но нет на свете никакого средства от вашего с мужем горя. Лишь одно осталось – вернуть молодую вашу любовь, тогда и народятся дети. А иного не дано.”

     Рая передала эти слова Доду, и крепко задумались муж с женой – каждый про себя. Как вернуть былое? Если очень захотеть, минувшее станет нынешним. “Десять лет миновали, а за делами и заботами я ни разу не вспомнил о дне нашей свадьбы и не подарил подарка моей любимой”, – так подумал Дод, и вот уж он знает, как поступить. По счастливому совпадению те же самые слова сказала себе Рая. 

     Итак, план созрел у обоих, но как привести его в исполнение без денег, да еще при этом сохранить все втайне, чтобы сделать сюрприз к годовщине? Коли денег взять неоткуда, значит надо что-то продать. Порылся Дод в своих старых вещах и нашел портсигар. “Штука хоть и простецкая, но по нынешним нашим временам выручки за нее хватит на подарок Рае. Не цена главное”, – решил Дод и снес вещицу скупщику. Рая нашла в своем сундучке старые забытые бусы и поступила с ними так же, как Дод поступил с портсигаром.

     А накануне годовщины Дод и Рая купили подарки – по секрету один от другого, разумеется. Гостей не пригласили, праздновали вдвоем. “Я приготовил тебе сюрприз, Рая”, – сказал Дод и положил на стол коробочку. “И у меня есть для тебя кое-что, Дод”, – добавила Рая и сделала то же самое. Она с нетерпением развязала ленточку и увидала те самые бусы, что продала скупщику. Нечего удивляться тому, что Дод, развернув сверток, обнаружил знакомый портсигар. Тут Рая повнимательнее пригляделась к бусам, и слезы выступили у нее на глазах: “Да ведь эти бусы, Дод, ты подарил мне ко дню нашей свадьбы. Я забыла о них. Как стыдно!” – воскликнула Рая. И Дод, получше взглянув на портсигар, узнал свадебный подарок и произнес похожие слова. Пристыженные и счастливые, супруги бросились друг другу в объятия.

     “Коли свадебные подарки вернулись к нам, значит и молодая любовь вернулась”, – сказал Дод.

     Через год у Раи и Дода родился сын. Первый среди поздравляющих, разумеется, - цадик. “Вот видите, дорогие, Господь услышал мои молитвы. Как я рад, что помог вам!” – промолвил счастливый раби.

     А горничная служит теперь в другой семье. Встретив случайно Раю, она обещала зайти по старому адресу, поглядеть на малыша.      

 

 

Сирота, сын сироты

 

     - Друзья мои, - обратился к своим хасидам раби Яков, цадик из города Божин, - на минувшей неделе у нас в Божине гостил необычайный человек, посланец Святой Земли, простой и честный еврей, взявший на себя нелегкий труд – собирать пожертвования на постройку новой синагоги в Цфате. Без устали ходит он из города в город. Неспроста обратился он к нам, хасидам, в первую голову: мы – его верные единомышленники. Он побывал во всех домах, и, я не сомневаюсь, каждый из вас пожертвовал по мере сил.

     - Верно, верно, раби! - закричали хасиды.

     - А хотите услышать историю, которая имеет к нему отношение?

     - Рассказывай, раби!

     Цадик не заставил себя упрашивать. И, как всегда, на исходе субботы, хасиды, собравшиеся в доме раби, а вместе с ними и жена его Голда, услыхали достойный внимания рассказ.

***

     Неподалеку от одного небольшого города на отдельно стоящем хуторе жил себе хасид с женой и дочерью. Скромная эта семья арендовала у ближайшего помещика молочное хозяйство – несколько дойных коров. Летели годы, и все было хорошо. Но пришел день беды, и случилось несчастье. В одночасье заболели хасид и жена его и в одночасье умерли. И осталась девушка по имени Мерав сиротой в шестнадцать лет.

     Помещик забирает своих коров. А что делать Мерав? Упросила его, и оставил он ей одну корову. Но не бескорыстно. Низкий был человек. Воспользовался бедой, и начал домогаться юного создания, и запугал несчастную, и стал бывать у нее на хуторе, и принудил к дурному, и вот уж нет прежней Мерав.

     - Каков негодяй! - воскликнула Голда, - однако, отчего хасиды не вмешались? – гневно выкрикнула она и окинула тяжелым взглядом присутствующих мужчин.

     - Наберись терпения, дорогая Голда, - остановил раби Яков гневную супругу и продолжил.

     Цадик, хасидом которого был покойный арендатор, жил далеко от того места. Покуда вести дошли до него, было уж поздно спасать сироту и случилось с ней то, что случилось. Когда же приехал он в те края, то подыскал для Мерав место служанки в одном богатом и приличном еврейском доме в ближайшем городе. Утром Мерав уходит на службу, а вечером возвращается домой. Успевает и за коровой ходить и на господ работать. А помещик не забывает раз проложенную им дорогу на хутор и нет-нет, да и уделит сироте долю своего барского внимания.

     Тут хасиды переглянулись, и кое-кто уж открыл рот, приготавливаясь высказать суждение, но цадик протестующе поднял вверх руку – мол, молчите и слушайте дальше.

     Семья, в которой служила Мерав, не только богатством, но и любовью к книге слыла среди лучших еврейских семей губернии. И сам хозяин, и три его старших сына, что теперь женаты и живут своими домами, все известны, как большие знатоки Священного Писания. Младший сын -  холостой, живет в родительском гнезде и, в полном согласии с семейной традицией, сидит день-деньской за книгами Торы.

     Но вот появилась в доме новая служанка, и утратил юноша душевный покой. А Мерав и глаза не поднимает в присутствии хозяйского сына. Только щеки ее загораются ярким огнем. Но украдкой пытается на него взглянуть. И тот тоже глядит на нее украдкой.

     Если уж страсть поселилась в молодых душах, то шагает она крупными шагами и без оглядки на опасность. Хозяин дома погружен в дела да в Святые книги. Разве знает мужчина, что дома творится? Счастье, что супруга его другого склада. И однажды бдительная хозяйка совершенно случайно стала свидетельницей такого, чему в ее доме не должно быть места. Однако, спасти положение всегда можно: потеряна добродетель – является приличие. Для начала она призвала к себе Мерав. Служанка стоит перед хозяйкой ни жива ни мертва от страха. А умудренная жизнью матрона пристально-пристально разглядывает трепещущую пташку, и подозрения зарождаются в прозорливом мозгу. Проницательность видит невидимое другим. Не вынесла Мерав тяжких, как камни, вопросов, и призналась в непоправимом.

     - О, Боже, что делать с этой сироткой? Любить или бить? Миловать или казнить? – не сдержавшись, воскликнула пораженная неожиданным поворотом Голда.

     - Не суди, Голда! Жизнь рассудит, - сказал раби Яков.

     Хозяин был быстр и крут: изгнал служанку и надавал пощечин рано созревшему отроку. “Хочешь семью опозорить, балбес?" – вскричал разгневанный родитель. Сын не хотел позорить семью и пристыженно удалился к своим книгам, предоставляя спасать положение знающему жизнь отцу.

***

     К кому идти за советом? Конечно, к раввину. Раби весьма заинтересовался откровенным рассказом просвещенного еврея и решил обязательно помочь щедрому на пожертвования богачу.

     - Значит, она призналась? – уточнил раввин.

     - Да раби, - тяжко вздохнул в ответ гость.

     - Но виновником не обязательно должен быть твой сын.

     - Увы, это – он.

     - Послушай, почтенный, ты явился ко мне для покаяния, или за советом, как предварить беду, пока не пришла?

     - Я начинаю понимать тебя, раби.

     - Вот и отлично. Как известно, знанию предшествует предположение. Итак, сделаем предположение, что виноват вовсе не твой сын, а кто-то другой. Если оно верно, то ему должны быть подтверждения. Значит, дело это надо хорошенько проверить. Ведь наша цель -  найти истину, не так ли?

     - Как мудр ты, раби! Аминь.

     - Не стоит похвалы. Ведь раввин – лишь толкователь, не более, - скромно заметил раби.

     И отправились богач с раввином на хутор к Мерав. Страшно оробела бедняжка, при виде двух почтенных мужчин в своем доме. А те без лишних слов уселись за стол, выложили ей свое дело, а сами внимательно оглядывают комнату.

     - Чье это ружье там стоит в углу, голубушка? – строго спросил раввин.

     - Это барин оставил, завтра по дороге на охоту заберет, - простодушно отвечает Мерав.

     - Выходит, барин – твой постоянный гость! – воскликнул раввин, - а мы-то невинного парнишку в дурном заподозрили.

     Раввин встал из-за стола, взял ружье и передал его богачу.

     - Имей в виду, блудница, когда придет твой срок, и разрешишься от бремени, не вздумай обронить невзначай, что дитя прижила в приличном доме, - сказал раввин и кивнул в сторону своего спутника, - иначе не сдобровать тебе. Разгласим, кто у тебя в гостях бывал, дойдет это до жены помещика, и – конец твоей молодой жизни. А ружье – доказательство, останется у него, - указал он на богача.

     С тем и ушли гости, добавив хозяйке еще одну беду.

     Пришел помещик к Мерав, спросил где ружье, и получил сбивчивый, вперемежку со слезами правдивый ответ. И впервые призадумался: а не кроется ли здесь какая опасность, и куда все это приведет? Признался во всем старшему брату, тоже помещику, а тот, не долго думая, отправился за советом к священнику.

     Выслушал священник интересную историю, уточнил детали, и подумал про себя, что его христианский долг не допустить появления пятна на непорочной репутации аристократической фамилии.

     - Итак, дорогой мой гость, брат твой опасается огласки? - спросил священник.

     - Совершенно верно, батюшка.

     - Но, возможно, и нет его вины.

     - Увы, батюшка, есть.

     - Дорогой мой, разве ты пришел исповедоваться за брата? Торопись, в беде уже поздно о совете спрашивать.

     - Я, кажется, начинаю понимать тебя, батюшка.

     - И слава Богу. Мы ищем истину, не правда ли? А тому, кто ее ищет, она в награду обернет свой добрый лик. Истина существует всегда, а коли так, то существует и ее подтверждение. Найдем подтверждение, найдем и истину. Ведь как просто!

     - Сколь мудр, ты, батюшка! Аминь.

     - Полноте. Человек в рясе не придумывает новое, а лишь трактует известное, - скромно заметил священник.

     И отправились священник с братом помещика на хутор к Мерав.

     - Здравствуй, красна девица, здравствуй, благонравная, - сказал священник, широко улыбаясь.

     - Здравствуйте, почтенные господа, - прошептала бедная Мерав, предчувствуя новое несчастье. Порой простодушие видит плутни насквозь.

     Брат помещика уселся за стол, а священник принялся расхаживать вдоль стен, точно высматривая что-то.

     - А что это за ключ тут на полке лежит? – спросил священник.

     - Это ключ от кабинета их братца, ответила хозяйка, повернувшись в сторону сядящего за столом гостя, - они иной раз у меня его оставляют, чтобы не потерять.

     - А известно ли тебе, негодная, что у помещика пропало дорогое ружье, и находится оно у еврея-богача? А у тебя в доме ключ от кабинета, где хранилось ружье! Стало быть, ты украла его, воровка!

     - Почтенный господин, позвольте, но ведь..., - только и успела вымолвить бледная, как мел, Мерав.

     - Не позволю! - не дал ей продолжить поп и в гневе хватил кулаком по столу, - и учти,

блудница, как родишь дитя, не дерзни сказать, что оно у тебя от благородного барина. А не то - мы пойдем к судье и уличим тебя, и будешь сидеть в тюрьме много-много лет. Ключ же этот – доказательство, и будет храниться у него, - сказал священник и передал ключ брату помещика.

     Тут гости повернулись и ушли, не обманув хозяйку в ее худших ожиданиях.

 

***

     Господь не оставил своей милостью несчастную сироту. Не обрек ее на бесконечно долгие муки жизни и на людской произвол. Родив сына, Мерав умерла. Кто рассудит, что есть несчастье, а что – счастье? Случилось, в те дни пришла к цадику за благословением супружеская чета, что направляла свои стопы в Святую Землю. Надеялись быть ближе к Богу и вымолить себе дитя. Рассказал им цадик, что, вот, родился на днях еврейский младенец и тут же осиротел. И бездетные супруги взяли малютку с собой, и цадик благословил их самым проникновенным своим благословением.

     - И, конечно, вы догадались, дорогие хасиды, что еврей со Святой земли, собиравший здесь пожертвования, - и есть сын Мерав, - закончил раби Яков.

     Рассказчик огляделся по сторонам и пришел к заключению, что история его имела успех: во-первых, хасиды принялись горячо обсуждать перипетии минувших дней, во-вторых, любимый ученик раби, образованный на европейский манер хасид Шломо, молчит и воздерживается от едких замечаний, а в-третьих, у Голды глаза полны слез.

 

   

Скелет в шкафу

 

     - Хасиды, сегодня у нас в гостях находится реб Гирш, наш единомышленник из города Кобринска. Как и заведено, гость будет рассказчиком, и его сказку нам предстоит послушать. Не возражаешь порадовать нас, реб Гирш? – обратился с таким вопросом раби Яков, цадик из города Божин, к своему гостю, а затем окинул взглядом хасидов, собравшихся за традиционным столом в горнице его дома, откушавших не менее традиционного борща на исходе субботы и приготовившихся слушать сказку во славу хасидской традиции.   

     - Дорогой раби Яков, - начал реб Гирш, - я приготовил историю, которая, надеюсь, понравится и собравшимся здесь хасидам, и тебе, и супруге твоей Голде, попотчевавшей всех нас незабываемым борщом. Эта история из жизни нашего кобринского цадика раби Эфраима.

     - Большинство сидящих за этим столом отлично знают раби Эфраима. Начинай, реб Гирш, – сказал раби Яков, и все присутствующие обратились в слух.

 

***

     Лет этак десять назад появился у нас в Кобринске незваный гость – молодой христианский священник. Незваный он в том смысле, что евреи его появлению радовались весьма мало. Умный, красивый, с русой бородой, улыбается доброжелательно, приветливый, уважительный, одним словом – прохвост. А, главное, говорит он всегда мягким голосом: знает, дьявол, что нет стрелы ядовитее этой. Цель у него гнусная: находить маловеров из наших и совращать их в христианство. И хоть почти никто с ним в разговор и не вступал, но он надеялся, что рыба попадется на такой глубине, где меньше всего ожидаешь ее встретить. Гореть бы ему в аду, и, надеюсь, так и будет.

     Живет в нашем городе богатый хасид. Нескупой, справедливый, людям простым помогает. Раби Эфраим очень его любит, и по праву. Господь наградил богача необыкновенным сыном. Зовут сына Лейзер. Парень в своем роде исключительный. Главное в нем – отвергает  ординарность, бежит от обыденности, ищет свою стезю. Походить на окружающих, на отца в особенности, - ни за что. Хасидом он, разумеется, не был. Сколько уж книг перечитал, святых и далеко не святых, со сколькими проезжими знаменитостями беседовал, раввинами и отнюдь не раввинами, а сколько отцовских попыток выгодного сватовства отклонил наш Лейзер! “Женитьба - это не сделка двух семей, женитьба - это продолжение бескорыстной любви”, – вот слова этого вольнодумца.

     Неподалеку от нового, крепкого, бревенчатого дома хасида, на соседней улице, где селится городская беднота, стоит жалкий дощатый домик, в котором живет бедная вдова. У этой женщины есть дочь Мирьям. Девица умная и собой недурна. Глаза большие, мечтательные. Не довелось Мирьям много учиться в детстве, но любознательности и воображения ей не занимать. И, как для всех юных и чистых существ ее пола, сутью мироздания для Мирьям является, конечно, любовь.

     Новые идеи и новые сомнения, сменяя друг друга, переполняют мятежный ум Лейзера. Такому человеку необходим благодарный слушатель. Лукавая судьба свела вмести язык Лейзера и уши Мирьям. Один без устали говорил, другая завороженно слушала. Трудно сказать, много ли понимала простая девушка из вдохновенных речей искушенного книжника, но только внимала она ему самозабвенно. Разговоры этой парочки, хоть и вращались вокруг предметов духовных, но слишком походили на воркование двух влюбленных. Гуляя за городом, Лейзер и Мирьям держались за руки.

     Быстро и умело проник молодой священник в неустанно ищущую новизны голову Лейзера. Озадачивал вопросами. Не торопил с ответами: думай сам, сравнивай, сопоставляй. На чьей стороне правда, чья вера человечнее – на все у молодого попа есть резон. Лейзер про себя, а иной раз и вслух, любил перечить отцу и раби Эфраиму. А тут столько свежих мыслей! Русобородый так и раздувает паруса духа противоречия нашего Лейзера. Попутный ветер дует в эти паруса. Неизведанное – верная приманка совратителя.   

 

***

     В один злосчастный день из Кобринска исчезли три его молодых обитателя: Лейзер, Мирьям и христианский священник. Легко понять тревогу и страх отца и матери Лейзера, а еще легче представить горе и ужас бедной вдовы – ведь пропала-то дочь, девица. Исчезновение попа не заставило никого из горожан утереть слезу. События последнего времени подсказали хасиду и несчастной вдове причину отсутсвия их чад: дети попросту сбежали. Как горю помочь? Богатый хасид, как сильная, ответственная, а, точнее, виноватая сторона, взял розыски на себя. “Пусть люди говорят, что хотят, моя спокойная совесть важнее мне, чем все пересуды”, – подумал хасид. Но все тщетно. В какой-бы город он ни приехал, нигде и ничего о беглецах не слыхали. Жена хасида, плача, выпроваживает супруга из дома: “Иди к своему цадику и без мудрого совета не возвращайся.”

     Раби Эфраим дал быстрый и точный ответ: “Беглецов найдешь в столице. Они там. А станет умник твой упрямиться, не захочет возвращаться, вручи ему этот вот конверт с запиской от меня. Кто бежит от своих, тому бежать до скончания дней его. Ступай и не трать времени даром. Так и потерять парня можно, а девицу – тем паче.” 

 

***

     Как разыскать в большом столичном городе молодого еврея и его спутницу, о которых известны только их имена и ничего более? Беда. Неделя, другая проходит – ни каких следов. “Что жене сказать? Как смотреть в глаза несчастной вдове?” – горько думает хасид. А ведь позор его седой бороде тоже чего-то стоит. Да и за сына болит душа!

     Вот как-то зашел хасид в трактир выпить рюмку водки, закусить и отдохнуть. Кругом все столичные евреи. Солидные, бородатые, ермолки на головах. Говорят о делах, о деньгах. Как водится, жалуются друг другу на тяготы жизни, о бедствиях своих нескончаемых рассказывают, Бога благодарят. “Вот счастливые люди, все у них исправно, живи да радуйся. Когда-то и я был таким же везучим. Не замечал своего благополучия, а как свалилось горе, оценил потерянное”, – думает хасид. Кто знает, что нам легче: пересиливать беды или забыть преуспеяние?    

     Сел за стол к хасиду купец, возврашавшийся с ярмарки. Человек воспитанный, увидел, что напротив сидит еврей, и, обращаясь к тому, говорит, что вот, мол, хоть сам он и не еврей, но пища еврейская ему очень даже подходит, а водка тут отменная. И высказался в том смысле, что среди племени этого встречаются честные люди. “Чтобы завоевать любовь всякого еврея, нужна одна и та же тонкая лесть”, – подумал. Хасид слушал рассеянно и глядел на купца стеклянными глазами. Слишком уж велика была печаль его, чтоб оценить по достоинству благонамеренность собеседника. Тут купец прибег к самому сильному аргументу в пользу инородца, сказав, что даже в самом слабом своем пункте – вере – евреи стали обнаруживать признаки просветления ума. Его друг, молодой священник, сумел убедить образованного еврейского парня принять христианскую веру. С парнем и невеста его. Скоро окрестят и обвенчают счастливую пару.  

     Хасид встрепенулся, понял: кажется, напал на след. Любезный собеседник его без утайки рассказал все, что знает. Беглецы скрываются в монастыре, под охраной сторожей и защитой истинной веры.

***

     Итак, хасид отправляется в монастырь. “Врагам моим влезть бы в эту шкуру”, – думает несчастный, с трудом передвигая непослушные ноги. И чем ближе подходит он к кирпичным стенам и башням, тем труднее идти.

     Строгий и неподкупный страж никак не возьмет в толк, для какой такой надобности еврей хочет проникнуть в монастырь. Не видя иного средства добраться до цели, хасид, приведя универсальный и безотказный довод, вошел вовнутрь, вернул кошелек в карман, и принялся разыскивать пропажу.  

     На удивление быстро и просто нашел хасид Лейзера, сына своего блудного. Сидит себе Лейзер в беседке неподалеку от входа в монастырь, погружен в мысли. “Сынок! – вскричал хасид, завидев беглое дитя, - слава Богу, жив. Здоров ли?” На лице Лейзера на мгновение засветилась радость, но на смену ей тотчас пришел испуг. “Зачем ты здесь, отец? Хочешь вернуть меня? Мое решение непреклонно. Наше решение. Я по-прежнему любляю тебя и мать, а Мирьям плачет о своей бедной матушке, но мы не отступимся. Завтра крещение, а вскоре венчание. Прощай отец”, – выпалил единым духом сын и повернулся к отцу спиной. “Роковой шаг еще не сделан. Значит, я не опоздал. Значит, есть надежда”, – Смекнул хасид. “Будь по твоему. Я ухожу. Возьми этот конверт. В нем записка для тебя от нашего цадика”, – вымолвил хасид и направился к выходу.

***

     Тут рассказчик сделал паузу и осмотрелся по сторонам. “Как вы думаете, хасиды, что написал раби Эфраим? – задал вопрос реб Гирш, обращаясь к затаившей дыхание  аудитории. Поднялся шум. Предположениям и версиям не было конца. Когда раби Яков восстановил порядок и передал слово рассказчику, тот торжествующе провозгласил, что всего лишь полстрочки было в письме: “Лейзер, помни Бога своего и народ свой. Эфраим, хасид.”

     - Увы, не перевелись такие евреи, которые не верят в очевидную вещь: подлинный-то цадик творит чудеса! – продолжил реб Гирш.

     - Таких маловеров называют скептиками, - вставил свое слово Шломо, любимый ученик раби Якова, получивший, как известно, европейское образование. Удостоившись осуждающего взгляда учителя, Шломо притих и не мешал более рассказчику, который продолжал.

     Скупые слова цадика в мгновение ока перевернули душу отступника. Чем проще сказанные слова мудреца, тем глубже смысл несказанных им слов. Перед мысленным взором Лейзера промелькнули картины детства, хедер и меламед, синагога и раввин, праздники пасха и пурим. Неужели покончено с этим? Чудесное сияние святости цадика превратило бессильного и бесплодного скептика в правоверного. Лейзер бросился прочь из монастыря. Догнал отца, обнял его.

     - Я вновь с тобой, отец, - высокопарно изрек сын и уронил голову ему на грудь.

     - Мы с матерью не сомневались, что раби Эфраим вернет нам сына. Но где же Мирьям? Ее надо спасать, нельзя медлить, ведь она же девица! – Воскликнул хасид, глядя в глаза сыну. Лейзер отвел взгляд, и краска залила его лицо.

     - Отчего ты медлишь?

     - Я боюсь возвращаться в монастырь, как бы меня ни удержали силой, - ответил Лейзер потупившись.

     Хасид отважно ринулся к тяжелым железным воротам и вывел Мирьям на волю.

 

***

     Лейзер спасен и вернулся к родному очагу. А озабоченный богач вновь сидит у раби Эфраима. “Дети возвращены, но история не окончена. Ты знаешь, раби, что я имею в виду. Каков твой совет?” – спрашивает богач. Цадик задумался. Затем тяжело вздохнул и развел руками. “Деньгами поправишь дело. Другого не дано”, – ответил он. Подумавши еще, просиял лицом и добавил: “Не горюй, хасид. Невинность граничит с глупостью. Познание через грех почетнее праведного невежества.”

     Лейзер пошел по стопам отца. Стал завсегдатаем в доме у раби Эфраима, слушал слово цадика. Теперь он хасид, лучший ученик нашего раби. Женился с Божьей помощью, и детишки есть. Раби Эфраим не шутя пророчит ему чудесное будушее, уверен, что Лейзер станет большим знатоком Торы, умножит свою мудрость и обретет собственных учеников. Кобринск уже сейчас гордится будущим мудрецом.

     - Вот и вся история, дорогие хасиды, - закончил реб Гирш.

     - Нет не вся! – разорвал тишину отчаянный возглас Голды. Лицо ее горело от гнева, - Я поняла лишь, что вы у себя в Кобринске растите нового праведника. А позволь узнать, реб Гирш, что сталось с бедной вдовой и ее доверчивой и несчастной дочерью Мирьям? – сурово спросила жена раби Якова.

     Сколько ни урезонивали сердитую Голду ее муж и реб Гирш, та упрямо стояла на своем, требовала ответа. Наконец, нехотя и иносказательно рассказчик дал понять неуемной Голде, что и на долю бедных женщин выпала частица счастья. Они уехали далеко-далеко, в другой город, неизвестно в какой. И есть слухи, что мальчик вырос умный. Учится в хедере, радует мать и бабушку. “Однако, - возвысил голос реб Гирш, - у нас в Кобринске об этом не говорят, тем паче с Лейзером. Да и от меня вы ничего не слыхали, – многозначительно закончил рассказчик.     

     - В Европе это называется “скелет в шкафу” – вновь не удержался вставить слово разносторонний Шломо.

     - Шломо! Я прошу прекратить кощунственные речи! Не хочу слышать в своем доме ни о каких скелетах! – воскликнул и без того раздраженный раби Яков и гневно хватил рукой об стол.

     Голда молча и сердито гремела посудой у печи. “Молвы боятся, а не совести”, – думала. Реб Гирш растерянно молчал. Гости тихо расходились. На сей раз нехарактерно и на фальшивой ноте закончились проводы субботы в доме раби Якова, цадика из города Божин.   


 

(Продолжение следует)