Маргарита Борцова. Стихи

  

Притулился он, счастьем отторгнутый,

в ржавой пасти суглинка навек,

стебельком, с корневища оторванным,

мой чужой дорогой человек,

чья душа то бродяжкою горькою

бесприютно скиталась в степи,

то ревела лавиною горною.

А теперь нагулялась и спит.

И над нею не тешатся вороны,

и пичуга над ней не поёт.

Смотрит небо, как в разные стороны

ветер чёрную ленточку рвёт.

И стою я, простором омытая,

над крестом в налетевшей тоске,

как слезу, карамельку забытую

в опустившейся маю руке.

 

ЗЕРКАЛО

А.

Где встречались мне те глаза,

до краёв налитые горем,

затаённые будто море,

над которым встаёт гроза?

 

Подойти к тебе, не смолчать,

чтоб не горбиться в униженье.

Ты обнимешь в одно движенье –

вспыхнешь пламенем, как свеча.

 

Вот надвинешь на лоб платок,

и, как в зеркале, повторю я.

Я твоей немотой горюю,

я пойму тебя как никто.

 

Но стоять нам по два конца –

у чела и в изножье страсти,

нищим ангелам разной масти –

двум ответчицам у истца.

 

*   *   *

Скажите, как? Скажите, где?

В каком огне, в какой воде

своё искать мне отраженье?

Лишь сны твердили: быть беде,

когда никто, ничто, нигде

мне не сулило пораженья.

Лишь сны шептали: начеку

пребудь и свечку перед Богом

затепли в дальнюю дорогу

и сердце вырви, как чеку.

Твой мир взлетит ко всем чертям,

всё станет призрачным и шалым.

Но я от вещих снов бежала,

закрыв глаза, с судьбой шутя.

И вот теперь не клином клин,

а болью боль поправши, всуе,

я наспех жизнь свою рисую

и мну в руках, как пластилин.

 

*   *   *

Сколько можно, скажи мне,

Розам свежесть беречь?

По мороженым жилам

Крови некуда течь.

Блёклым небом две птицы

о четыре крыла.

Может, лёт их лишь снится?

Может, я умерла,

как те розы? И в праздной,

стылой неге своей

о хорошем, о разном

не могу, хоть убей.

Где безмолвие дремлет

в глинозёмных полях,

где когда-то объемлет

рыжим пухом земля,

у знакомой ограды

в близкой сени креста

притворяться не надо,

что душа не пуста.

 

*   *   *

Горе земное и море небесное

вечность сливает вдали.

Снова стою над развёрзшейся бездной я,

солоно сердце болит.

 

Чёрную долю слезами не вымоешь,

болью не вышибить боль.

Если у Бога прощенья не вымолишь,

долу склонись пред судьбой.

 

Море шумело здесь – было, да высохло,

пало к ногам ковылем.

Души бредут поднебесными высями,

прах прорастает быльём.

 

По-над тоской моей, зимами-вёснами,

сонно плывут облака.

Стать бы вот так же – слезой мне, а после бы –

пыльной ракушкой в руках.

 

 

*   *   *

Ты оказался не бог –

жалкий мальчишка подпасок.

Тысяча первой из сказок

мой ты покинул порог.

 

И застонала душа,

горше заплакать не в силах.

Милостей Бога просила

я у тебя, малыша.

 

Ты ли судьбе супостат,

даром что росел и грозен?

В росных полях при берёзах

дудочки песня проста.

 

Вот и паси своих коз

робкое стадо на воле.

Терпкой полынью-травою

козье горчит молоко.

 

*   *   *

Чем наделяет старость,

кроме долготерпенья?

Стойкой была и стала

лестницей в пять ступеней.

Резво по мне взбирались

в ночь, не потупив взора.

Смолкой застыли раны

у древесины в порах.

А на моих ладонях

даже сучки очнулись.

И потянулись вольно,

и небосвод качнули.

В небо взметнули стрелы

и зашумели сосны.

Тех озорных и смелых

с лестницы ветер сбросил.

Чтобы Господь степенно

с неба ступил на землю,

лестницей в пять ступеней

хвойное стало семя.

 

*   *   *

Жизнь с метеорной мелькнула скоростью,

никому не бросив надежд круги.

Ты говорил: мы никогда не поссоримся –

мы умнее прочих других.

Сами с усами, могло б иначе, но

свили мизинцы перед твоей кончиной,

в час, когда смерть шампура оттачивала

и клала на лицо морщины.

Не признаю мольбы бессилие,

крест с плешиной по левому краю.

Вопреки, – став ещё красивее, –

жизнь в подкидного я переиграю.

 

*   *   *

 

Жизнь качнулась сегодня во мне –

робко-робко, как колос в зерне.

В полушёпот, очнувшись в ночи,

беззаконное сердце стучит.

 

А казалось, каюк и финал…

Как под рясой черницы узнал

и у Господа вырвал из рук

мой огонь ты, нечаянный друг?

 

Не прощает Господь наготы.

Чем, сказал мне, откупишься ты?

За вчерашние раны и боль

я еще поквитаюсь с тобой.

 

Две свечи задрожавшей рукой –

за здоровье и за упокой.

Пусть при свете грядущего дня

мой Господь не узнает меня.

 

*   *   *

Папа, припомни, как сто лет назад

ты бил по лицу за дырку в тетради.

а ночью сегодня была гроза –

и стало страшнее мне ровно на день.

Мы все не бессмертны – и ты доказал,

что жизнь – только первая смерти стадия.

Но эту тетрадь ты с собой не взял,

когда уходил налегке на вокзал.

Ты даже «прости» никому не сказал,

а мы все тянулись понуро сзади.

И та тетрадь растворилась в слезах.

Скажи мне, отец, так чего же ради

ты бил по лицу целый век назад

за глупую круглую дырку в тетради?

Упрямо стою я, печаль тая,

губа-сковородником – дочка твоя –

я стёркой скруглила неба края –

и мы уйдём с тобой, батя.

Как в сказке, шагнём за дола, за моря,

где будем вдвоём мы: лишь ты да я.

А пропуском в вечность нам будет заря

в той самой дырке в тетради.

 

*   *   *

Что жизнь и смерть? – Парение над бездной,

поманит закорючка-запятая.

– Не буду больше, Боже, – но воскресну,

затычкой из бутылки вылетая.

 

Земля моя, сомкни свои объятья.

Не дай мне на суде, темнея ликом,

в ошмётках истлевающего платья

предстать перед позорищем великим.

 

Где лучше быть забытым, чем прощённым,

где слаще быть убитым, чем любимым.

Где Бог-отец, надув тугие щёки,

на дудочке играет херувимам.

 

– Ужо, – кивнёт он, – и споёшь, и спляшешь,

мне одному и никому другому.

Но пласт земли на грудь плотнее ляжет,

и корни трав привяжут цепко к дому.

 

*   *   *

 

Дай мне, Господи, нечто, похожее на звезду,

Шестикрылое, звонкое, тёплое, как ладонь.

Полечу за край света, а хочешь – пешком пойду.

Междуречье кончается там, где царит огонь.

 

В языках его пляшет берёзовый мой язык,

рассыпаются в пепел пустые, как сор, слова.

Там свободы и вечности вновь постигать азы,

На наречье ином говоря, что судьба права.

 

Вот она и научит простейшему ремеслу –

без иголки, без нити заветный пошить узор,

Спелым яблоком Евы навстречу добру и злу

плоть души выставляя на жадный толпы позор.

 

Пусть не уголья душу прожгут мне – слова мои,

но возникнет звезда та, в молчанье к себе маня.

И пускай справедливость не выше земной любви,

Серафим шестикрылый укроет от тьмы меня.

 

*   *   *

Музыка на цыпочках танцует

на пороге ветреного мая.

Сохранить мотив пытаюсь, всуе

звёзды нот ладонями сжимая.

Но летит, и кто его удержит –

только знобкий холодок по коже.

Не помогут лёгкие одежды,

может быть, мечты согреют; может

быть, еще не всё пропало,

всё еще вернется этим летом,

где в преддверье сказочного бала

в счастье попугай раздал билеты.

 

*   *   *

А кто же тебе скажет – высоки небес веки, –

что рябо твоё солнце? Что сохнут твои реки,

что пресны твои губы, а руки твои – плети?

Что волосы, как пакля, и в них серебра рана.

Что глупо слезам падать, а лепо – дождям рваным.

Кто скажет вот так – грубо – что больше тебе не петь и,

что стёрты твои звёзды и мёртвы твои петли?

Что книге твоей жизни названье дано: «Кара»?

Кто скажет тебе первым: пора собирать камни?

 

*   *   *

Непогодь хмурая, дикое поле.

Ветер скребётся в окно.

Счастье, несчастье ли? Воля – неволя?

Сирой земле всё равно.

 

Здесь бы ползком дотянуть до великой,

самой надёжной межи.

Смотрят святых помутневшие лики

в осточертевшую жизнь.

 

Вьётся дорога – синдромом надежды –

посох, сума и тюрьма.

В поле безбрежном том, ёлок трёх между

смерть заблудилась сама.

 

Инда по души брести не заставишь:

все безысходны пути.

Только лишь ангелов пьяненьких стая

к югу летит и летит.

 

*   *   *

У креста моего перекладина снятая,
на кресте моём небо ночует да вороны...
Отпусти меня, Господи, Господи святый мой,
словно ветер, отправь меня в энную сторону.

В жизни миг только что и успела намаяться,
ничего-то в пути не проведала путного.
Отпусти меня, Господи, в марте ли, в мае ли,
ночью мудрой, наивненьким сереньким утречком...

Не простившись с берёзами, ивами, клёнами,
стороною чужою подамся я, грешная.
Море вслед поглядит очесами зелёными,
чернокудрое море с повадкой нездешнею.

Сколько было порушено, скошено, продано!..
Что цепляться теперь за каменья последние.
Глаз нетрезвый сощурив, прицелилась Родина,
сожалея, что мертвых нельзя ей расстреливать.

 

*   *   *

 

Ну что тебе сказать c окраин далека,

куда по облакам не добегают письма?

Что всё ж она была – в твоей руке рука,

как антипод крыла, бессильной ношей висла.

 

Что ночи ночь нежней – не в лад и невпопад –

то снегом, то дождём, то ветром оделяла.

Смущённо зеленел запретный виноград,

выстуживая пыл под складкой одеяла.

 

Без верного меча Изольда и Тристан… –

да полно, перестань: себя мы не обманем:

как птицы разных стай, так люди разных стран

с путей земных подчас сбиваются в тумане.

 

Но есть одна звезда. И мы за ней пойдем,

она нас призовёт в положенные сроки.

Где месяц в небесах двурогой плыл ладьёй,

псалом слагал Давид отчаянно высокий.

 

*   *   *

Только это останется до конца:

в складках памяти абрис засел лица,

упоённо-счастливого – как в бреду.

Там – на свете ином – я тебя найду.

Ты глазами закрытыми погляди:

рядом – облако к облаку – мы летим

по-над птичьими стаями на заре

на подобье свидания – в Назарет.

Свято место мной выбрано неспроста:

ты за пазухой жди меня у Христа,

бестолковое облако над холмом,

в невесомой бесплотности – снова мой.

 

*   *   *

И я наплела для себя венков –

из неба, из ветра, из волн морских…

И я поняла: не сносить оков,

если оковы скуёт мне скиф.

 

И пусть дела – как сажа бела,

сажей той не марать мне лик.

С неба сошла и в небо ушла,

чайке белой отдав свой крик.

 

Не унести с собой – столько богов

мне куриных бросал прибой.

Шла по улице Дизенгоф,

как по ниточке, за тобой.

 

Нет, не дано пристанища нам

в этом мире – ищи не ищи

Чайкам – в море, назад мне – там,

в лютой Скифии, лаптем щи…

 

Чтоб, где месяц ладьёй висит,

отягчая земную ось,

самым редким из божьих сит

быть просеянной довелось.

 

*   *   *

Погляди, как мне в мире темно,

как мне в нём обжигающе пусто.

Треплет ветер судьбы полотно

и фрамугу сжимает до хруста.

 

Пьяным сумраком, корчась, стучат

мне в окошко надсадные тени,

и горит, не сгорая, свеча

на бессрочном монашеском бденье.

 

Вновь каштанам продрогшим весна

разлепляет набухшие вежды,

там, где долей давилась одна, –

без тебя, без тепла, без надежды.

 

Но по-птичьи мне песен не пой,

закрестовый покой нам пророча,

как с дитятей твоим – мне с тоской

миловаться бессчётные ночи.

 

*   *   *

Нерождённые мной сыновья,

тесен круг ваш и душны объятья.

Вы друг другу законные братья –

мать для вас беззаконная я.

 

Отчего вы тревожите сны,

незачатые? – Не виновата!

Но стеною – от брата до брата,

цепью вновь – от весны до весны.

 

Не иссякло в груди молоко,

и седины чела не белили,

что ж, безотчие, вы натворили? –

Сны про вас забывались легко.

 

Но опять и опять – в тот же час –

вы к сосцам припадаете жадно,

разноликие ангелы… Чада,

рук не хватит, чтоб вас удержать.

 

*   *   *

В полумгле, в полусне,
в чёрно-белой треклятой зиме...
Что сказать обо мне?
И кому мне сказать обо мне?
Кровь застыла, хрустит
в разветвлениях вен.
Дотянуть до весны?
Только это зачем,
Если дереву листья его сочтены…
Хочешь – верь в эту жизнь,
с неба серую пенку сними,
и вари, и твори себя сам,
закипай, как в бреду.
Это ад. Это сущность твоя,
А в аду как в аду,
не придут
ни допить, ни добить
ни друзья, ни враги...
Коль успеешь одуматься,
бродом беги
по беде, по воде,
зарастают и тают следы.
Дым отечества –
что он сулит –
крематория дым...

 

*   *   *

Нарисовалось сгинуть мне вдали

от мачехи – родной чужой земли.

Рванулась я, насколько было сил,

на зов, который душу искусил.

Не угадать теперь, на склоне дня,

в какое небо завернут меня.

Но зароптали кровники толпой:

– Мой прах возьми. Меня возьми с собой…

И встал любимый на моём пути –

крестом застывшим на земной груди.

И онемели плети языков,

не в силах вырвать из таких оков,

где слёз и крови догрызает ржа

судьбу мою – ценою в три гроша.

 

*   *   *

 

Ночью всё очень страшно,

мрак отрывает крылья.

Птицы – в гнезде, и брашно –

пыльно.

 

Снова рентгеном, чётко –

каждая из ошибок.

Ночь отнимает чётки

жизни.

 

И ты дрожишь, как семя,

что на скалу упало,

меж покрывал. И всех их –

мало.

 

Тьма отползает. Шифром

Божьим – луч солнца первый.

К свету качнёшься – жив ты:

нервы...

 

*   *   *

Ты не раз и не два в минувшем

пригвоздивший к листу пером,

ты, мне в чашу судьбы плеснувший

вместе с ядом – ямайский ром,

где ты? – Зябко дрожит округа,

и озоново воздух чист.

Мы рождались с тобой друг в друга

за пределами тех убийств.

Вот улыбка твоя – с афиши,

жест – он твой лишь – у чужака…

Невиновная – карой свыше,

зубы сжав, я живу пока.

Превратившая слово в морок,

в увлеченье дурной игрой,

меж крестов я слоняюсь мокрых

бесприютной весной сырой.

 

*   *   *

Будет осень краткой и немой.

Что же, я о большем не просила.

Об одном молю – хватило б силы

не предать обет молчанья мой.

 

Ни к чему здесь красок конфетти,

и незримость звуков на палитре.

Лишь асфальт, дождями не политый,

чистописью инея блестит.

 

Город весь в предзимии затих,

нелюдимый,.сердцу стал дороже.

Шаг за шагом, с ним прощаюсь тоже,

оголтелость прошлых бед простив.

 

 

*   *   *

Цветы, улыбки, фразы, люди лгут.

Но это всё, поверь, уже не важно:

мне не срывать в полях чужих ромашек –

свои ромашки в сердце берегу.

 

И пусть душа больна – ценою в жизнь,

душа смертельно ранена, наверно,

восходит и заходит бабье лето,

ромашками бумажными шуршит.

 

Романтика припомнится едва ль

при свете дня, но теплится ночами.

И я, похерив ложные слова,

пред прозой жизни преклонюсь в молчанье.

 

*   *   *

Что нас убьёт: суета ли, погода?..

Смерть не приходит с парадного входа –

смерть – колокольчик внутри.

К запертой двери не найдено кода,

Просто смотри на правах пешехода

Этот дешёвый экстрим.

Все мы у Бога – убогие детки,

Руки воздели – не руки, а ветки,

Замерли в клочьях зари.

Только и тешит, что плен не на веки:

Плоть буратинья – душа человека,

в пляске каминной гори!

Жизнь или смерть – предприятье пустое,

Но всё равно обольщаться не стоит,

что уже близок финал.

Бог дуракам не отпустит простоя,

А для чего он подмостки построил –

Ты всё равно не узнал.