Литтлтон. Разговор Катона и Марка Мессалы

С реальной скидкой центр планирования семьи эко по низкой стоимости.
Литтлтон. Разговор Катона и Марка Мессалы (9 - диалог из "Диалогов мертвых")

Модернизированный перевод В. Соколова

Катон. Марк Мессала! Как это возможно, чтобы было правдой то, о чем говорят гудит вся римская диаспора Елисейских полей? Возможно ли, что ты стал депутатом Сената, членов разных Политсоветов? Ты, зарекомендовавший себя смелым борцом за демократию и права людей, ты, который сидел при коммунистах и первым ринулся на штурм Форума, когда пришли гэкечеписты? Ты, кого молодые республиканцы посадили на божничку, провозвестника смелых реформ, человек, который отказался поддержать Помпея, когда тебе показалось, что бывший борец за демократию повернулся к ней задницей?

Мессала. Марк Катон, я с почтением отношусь и к твоей жизни и к твоей смерти. Но последняя, позволь мне сказать тебе, не принесла никакой пользы ни тебе, ни Риму. Да и жизнь твоя прокатилась бы с большей пользой для отечества, если бы ты смог хоть немного умерить крайности своей добродетели, чтобы не сказать самолюбования. Что касается меня, то я был привязан честно и неколебимо делу демократии, пока ее призрак бродил по просторам Римской республики от Исландии до Ирака. Но когда она из просто демократии превратилась сначала в суверенную, а теперь и вообще в непонятно какую, я понял, что дело с нею швах. Когда-то я дрался за нее под знаменами того единственного полководца, который победи он, победил бы ради нее, а не из свои х шкурных интересов. Когда он погиб, я понял, что объективный ход истории поменял свое русло и для моей страны не осталось иного выбора, как склониться перед хозяином, что я и сделал.

Катон. Сделал и обделался. Перед человеком, который вероломно поломал всякое доверие, который торжественно поклялся народу бороться против олигархов, а потом, посадив нескольких, раздал награбленное ими своим друзья, наплодив вместо ушедших новых. Перед человеком, который превратил выборы в фарс, растоптал конституцию, понавыпускал из тюрьмы бандюганов, назначив их управляющими провинций, задавил свободную прессу, превратив политические баталии в цирковое шоу? Это и есть тот самый хозяин, которого ты выбрал? Это ему ты подобрал имя Августа и предложил сенату переимонавть в честь него седьмой месяц. Это ему ты уступил свое консульство и потребовал для него триумфа. О стыд для добродетели. О дегенарация Рима! В какую низость его сыновья, его благороднейшие сыновья впали! Мысль об этом мучает меня больше, чем рана, от которой я умер. Она вонзается в мою душу даже здесь, в царстве мертвых.

Мессала. Умерь, Катон, силу своего гнева. К твоей добродетели всегда примешивалось слишком много страсти. Энтузиазм, которым не столько ты владеешь, сколько он тобой, весьма благороден, но он искажает твои суждения. Выслушай меня терпеливо и спокойно, как подобает философу. Это верно. Октавиан сделал все, о чем ты говоришь, но не менее правда и то, что при нынешних обстоятельствах он единственный правитель, которого только Рим мог бы выбрать, проходи выборы по самым честным и прозрачным правилам. Его ментальность лучшим образом подходит для нашей империи. Он отлично знает, какого правителя ждет народ, и умеет говорить с ним на том лагерном жаргоне, который вызывает восхищение и боязнь нашей черни. Его страсти люминисцируют холодным светом и находятся под полным контролем разума. Одно имя его обладает непререкаемым авторитетом для войска и народа, которым не пользуется ни один другой римлянин. Он пользуется этими для того, чтобы удержать империю от распада, а экономику от окончательного края, когда никто не хочет, да и не умеет работать, когда разрушена вся инфрастуркура, а на создание новой уже нет ни воли, ни сил.

Он восстановил дисциплину во внутренних войсках и государственных учреждениях, первое средство спасения, без чего ни одно государство не может нормально фунционировать. Он пригласил к сотрудничеству политиков из всех лагерей, от коммунистов до либералов. Разве лишь они сами из-за фракционных разногласий и ложно понятой верности принципам отлынивали от союза с ним.

Он создал законы для улучшения нравов, и жеской рукой проводив их в жизнь, покарав тот дух своеволия и разнузданности, который царил до него. Он правил империей с умеренностью, справедливостью и славой. Он опустил высокомерие колхидян ниже плинтуса. Он на равных вел диалог с самыми мощными державами, перед которыми Рим уже стал трепетать: и с наглыми бриттами и с высокомерными парфянами. Он ни йоту не отступился от наших интересов в Сирии, Ливии, на Дальнем востоке,  Он поддерживал легитимные режимы по всему миру, какой бы вой по этому поводу не поднимали наши противники под фиговым листком борьбы за права человека и демократию. Он прекратил политические распри, дав стране, уставшей от политических дискуссий и хоровода сменяющих друг друга у власти партий и правительств, твердое руководство, где если перестановки и осуществлялись, то всегда под его неослабным контролем. И во всем этом я, по мере сил, старался помогать ему. Я более горд этим -- и, я думаю, что я могу самооправдаться, -- чем если бы перерезал себе горло после Филипполя. Поверь мне, Катон, лучше сделать доступное добро, чем стремиться к величайшему благу. Маленькая практическая добродетель более полезна для общеста, чем самая превосходная теория, или самые лучшие принципы, которые, однако, трудно приложить к нашей грешной практике.

Катон. Не то вы говорите. Для честного человека должно быть позорно присоединяться к правительству, которое пусть и подкрашенная и смягченная, но все же диктатура. Не лучше ли было уйти в добровольное изгнание, благо границы государства теперь открыты, и вы вполне могли сносно устроится в эмиграции, будь то в Британии, Галлии или в той многообещающей земле за Океаном, которую через 1500 лет достигнут каравеллы Колумба. Там можно было не лицезреть тиранического лица и в тишине предаваться частным добродетелям, которых боги требуют от каждого человека в определенных ситуациях?

Мессала. Не лучше, ибо я сделал больше добра, оставаясь в Риме. Да Август требовал от меня, как и от любого, кто пошел ему в услужение много низкого, сервильного, многого того, от чего наши римские интеллегенты, воспитанные на Сократе и Сенеке, воротят свои благородные носы. Но он уважал мои интересы, ценил мой ум и политическое чутье. Он умел использовать мое знание и опыт для проведения через Сенат самых непопулярных и одиозных в глазах черни законов, которые однако давали ей минимальные гарантии пусть бедного и нищего, но существования.

Катон. Должен сознаться, что поднять меч против этих сенатских болтунов, которые пытались, опираяясь на свою избранность, стать единственным ценром власти в Риме, должно было бы быть сплошное удовольствие. Они готовили заговор против свободы и сами стремились к власти среди вакханалий и митинговых усиленно подогреваемых ими же самими страстей. И будь это власть ими достигнута, они тут же повернули бы империю вспять к коммунистическим временам Нумы Помпилия. Хорошо еще, что штурм Сената охранил страну хотя бы от этого бедствия.

Мессала. В этом штурме я принял самое живое участие. А еще я пропагандировал патриотические искусства и науки, которые были у Августа под протекцией. Под его пристальным патронажем мы вновь повернулись к нашим традиционным религиозным ценностям, начав выходить из омута разнузданности мысли, которую нам триста лет навязывал Запад. Мы возродили нашу отечественную литературу, театр, кино, разогнали проворовавшуюся Академию, где преспокойно досапывали свой век увенчанные степенями старперы. Правда никаких достойных имен пока Рим представить миру не смог, да и подлинное искусство и наука -- это не пуской звон пропиаренных достижений, а тихое и умиротворенное созерцание вечных истин, которые даровал нам тот, кто пострадал за нас.

Катон. Я понимаю тебя, Мессала. Твой Август вкупе с тобой, отруинировав нашу свободу, стремятся превратить нашу вавилонскую блудницу Рим в греческий город с благоговейным звоном и тишиной, нарушаемой разве лишь скрипом автомобильных тормозов и рекламными завываниями базарных торговцев. И вы уже много добились, на место практиков и специалистов с инженерными и естественно-научными знаниями в Сенат пришли доктора и профессора экономических и политических наук, которые едва умеют читать по складам.

Мессала. Да пусть этими писателя наш город будет так же славен, как он был славен перечисленными тобой героями. Скажу больше, много больше о счастливом мягком правлении Августа. Я даже добавлю, что значительное расширение нашей империи, фракционная борьба нобилей, испорченность плебса, которую никакие правители в государсте не были в состоянии обуздать, толкали с необходимостью к изменениям в форме правления. И сам Катон, останься он в живых, не добился бы никакого толку, если бы он не солидаризировался с нашим национальным лидером. Но я вижу, что ты меня рассматриваешь в качестве дезертира республики и апологета тирании. Поэтому я оставляю в компании тех старых римлян, которые как дурни верят в ту херню, какой их научили в школе о доблести и мужеству и совершенно не хотят принимать во внимание требований реальной действительности. Катону место при Фабрициях и Куриях, а не при президентах и депутатах.

(c) Соколов Владимир