Фаина Петрова. Академик Анатолий Петрович Александров

Вместо предисловия

Дорогие друзья, хочу предложить вашему вниманию публикацию некоторых страниц из книги П.А. Александрова "Академик А.П.Александров. Прямая речь".

В основе книги - записанные на магнитофон воспоминания известного учёного, многолетнего директора института имени Курчатова, который 10 лет к тому же был президентом Академии наук СССР. Признаюсь, приступаю к этому с робостью, так как уже не понаслышке знаю, что значит попасть на зуб сетевых "эрудитов"или недоброжелателей. А фигура академика Александровав в последние годы воспринимается, к моему большому огорчению, скорее негативно, чем наоборот. Но, несомненно, чем больше будет информации о нем, тем больше возможности понять эту замечательную личность.

Я, как легко понять, не являюсь специалистом в тех областях, где трудился Анатолий Петрович. Но то, что А.П.Александров был награждён девятью орденами Ленина, четырежды был лауреатом Государственных и лауреатом Ленинской премии, трижды Героем Социалистического труда и имел еще множество орденов и медалей, в том числе и военных, - за размагничивание кораблей, говорит само за себя.

Уже даже одно только перечисление наград свидетельствует о том, что речь идёт о человеке неординарном и что его вклад в отечественную науку был весьма значителен.

А чего стоили эти награды, пишет в своих воспоминаниях Эза Каляева, первая жена сына Анатолия Петровича - Александра. Вопрос стоял так: "Либо Звезда Героя - либо расстрел, или: либо орден Ленина - либо срок в 25 лет". Если это и преувеличение, то небольшое.

Мемуары, тем более подготовленные родственниками, не всегда вызывают доверие: они могут, не всегда намеренно, что-то скрыть, что-то исказить, что-то оправдывать. Что даёт мне основание отнестись с доверием к тому материалу, с которым я хочу вас познакомить?

Их несколько. Прежде всего, это мои непосредственные впечатления от общения с Анатолием Петровичем и со всей его большой и дружной семьёй. Этого, безусловно, недостаточно. Но то, что мне известно, подкрепляется мнением моего мужа, который для меня и окружающих был критерием нравственности. Он раз разбирался в ситуации достаточно хорошо. Как и практически все курчатовцы, с которыми я была знакома, он относился к А.П. Александрову с величайшим уважением.

Мне могут возразить, что и этого не достаточно: я и окружающие могли бы быть субъективны и по отношению к моему мужу, и по отношению к академику Александрову. Я не стану с этим спорить. К тому же, это были мои предварительные представления, которые сложились до того, как я взяла в руки предлагаемую вашему вниманию книгу.

Теперь, когда я её прочла, у меня появился еще один серьёзный аргумент - текст самой книги: он подкупающе искренен.

"В нём, - пишет в предисловии к мемуару первый заместитель министра РФ по атомной энегргии Л.Д. Рябев, - слышен живой голос Анатолия Петровича, его интонации, его шутки и юмор. В целом получился искренний рассказ о жизни этой уникальной личности, о коллегах, которые его окружали.

Он умел создать атмосферу доброжелательности и творчества, поддерживал таланты, способен был увлечь людей на новое дело. Он был интересным человеком, неистощимым на выдумки… так и видишь улыбку АП, искрящиеся от внутреннего смеха глаза. Он был прост в общении, его простота была естественна, исходила из внутренней культуры, выражающейся в уважительном отношении к людям".

Именно таким увидела и запомнила Анатолия Петровича и я. А так как видела его я, в основном, в его доме, то, прежде, чем перейти к тексту книги, хочу немного рассказать об этом доме и о том, как мы туда попали.

Это началось много-много лет назад. Мой муж, будучи студентом, а потом аспирантом Физтеха, был
"прикреплён" к лаборатории цветного зрения, которая находилась сначала в институте биофизики, а потом в институте проблем передачи информации (ИППИ) АН СССР.

Там он познакомился с интересным учёным, сыном создателя музея палеонтологии МГУ, Олегом Юрьевичем Орловым. Спустя годы Олег женился на дочери академика Александрова Маше - очаровательной студентке биофака, где сам он тогда преподавал. Как-то, по прошествии ещё многих лет, он рассказал своему тестю об учёном, возглавляющем математическую лабораторию в "Курчатнике" и работающем над проблемами компьютерного зрения (главным делом своей жизни) вместе с сотрудниками ИППИ. Анатолий Петрович заинтересовался информацией и дал поручение своему сыну Петру узнать поподробней об этом учёном. Так Пётр Александров познакомился с Сашей Петровым, а потом представил его своему отцу.

Доктор физико-математических наук Пётр Анатольевич Александров, или Питер, как звали его родные и знакомые, работал в ИАЭ имени Курчатова и жил вместе со своей женой и пятерыми детьми в доме родителей на Пехотной улице - большом особняке рядом с институтом. Мы жили неподалеку - в Строгине. Собственно говоря, появление на свет пятого ребёнка и было поводом для Питера позвать нашу семью отметить радостное событие. Муж, сын и я охотно приняли приглашение. Это было 26 мая 1986 года. Тогда мы с сыном впервые увидели Анатолия Петровича. Я и раньше бывала в этом доме, но только когда собирались младшие, а старшие уезжали на дачу.

А муж мой бывал там неоднократно - Питер часто звал его с собой в обеденный перерыв побеседовать с Анатолием Петровичем: когда последний работал в институте, а не в Академии, он обедал дома. Марианна Александровна и Анатолий Петрович любили гостей, и в доме редко садились за стол одни…

Я познакомилась с академиком Александровым в самые чёрные дни его жизни: за месяц до этого случиласьЧернобыльская авария, которую он воспринял как своё личное горе, а потом умер самый близкий ему человек - его жена. Было ему тогда 83 года. Несмотря на эти обстоятельства, по свидетельству близких, сильно повлиявших на него, он продолжал всех поражать своим умением быстро вникать в сущность проблемы, живо реагировать на всё, что могло представлять какой-то интерес для него как учёного и организатора науки. Он жил и работал после этого ещё восемь лет.

Конечно, я не так уж много непосредственно общалась с этим замечательным человеком и учёным. Ему был более интересен мой муж, для которого Анатолий Петрович пытался создать наилучшие условия для серьёзной работы над проблемами, значение которых хорошо понимал, считая, что за ними -будущее.

При этом я никогда не чувствовала с его стороны никакого пренебрежения ко мне - "училке". Он был настоящим джентльменом по отношению к женщинам. А после того, как я помогла двум его внучкам успешно подготовиться к сдаче экзаменов по литературе в МГУ, я почувствовала его живую и искреннюю признательность. Сам начинавший свой жизненный путь школьным учителем, он до конца жизни с почтением относился к преподавателям.

Когда наш сын стал жить в БИГе (так все обитатели и близкие называли дом на Пехотной улице), а потом там появилась ещё и наша внучка Лизонька, я довольно часто стала бывать у них. Мне нравился этот дом и люди, живущие в нём.

Но кое-что у Александровых было непривычно, странно. Прежде всего, поражала скромность быта. Мебели в доме почти не было. На втором этаже, где жила семья Питера, не было ни одной кровати - только матрацы, стоящие на самодельных чурбанах или на столбиках из кирпичей. Лишь в комнате Анатолия Петровича и его покойной жены на первом этаже стояла самая примитивная и дешёвая мебель. Охотники, рыболовы и путешественники по натуре и образу жизни, они легко относились к быту.

Вот поесть и выпить в доме любили и знали в этом толк: не только женщины, но Анатолий Петрович мог при случае приготовить настоящий украинский борщ, а Олег наквасить бочку капусты. А как пекли в доме! Какие пиры задавали! Жена Питера Таня - самоотверженная, умелая, всегда в хорошем настроениии - была любимицей всех родственников и особенно Анатолия Петровича. Она - настоящая чародейка в кулинарии. Даже после смерти Анатолия Петровича, когда материально им стало очень тяжело - когда учёным, как и другим бюджетникам, зарплату не выдавали, она, можно сказать, из ничего могла сделать конфетку.

Сам же Анатолий Петрович был весьма неприхотлив в еде. Чуть ли не всю жизнь на завтрак регулярно ел яичницу и не жаловался на однообразие.

Однажды я заглянула без звонка в БИГ и застала там его с двумя, по-видимому, неожиданными гостями, которых он представил мне. Это были капитаны подводных лодок. В доме в тот момент больше никого не было. На столе стояли початые бутылка водки и две трёхлитровые банки домашнего компота. На моё предложение что-нибудь приготовить, Анатолий Петрович сказал, что они уже заканчивают… Несмотря на почти полное отсутствие мебели, а отчасти, возможно, именно поэтому, дом имел свой неповторимый облик и милое очарование. Многое было сделано руками самих обитателей: начиная с Марианны Александровны и Анатолия Петровича, все домочадцы были удивительно "рукасты". Стены в квартире и керамические "вазы" (выброшенная в Физтехе тара из-под каких-то реактивов) были расписаны самой хозяйкой. Абажур над большим столом в гостиной - тоже самодельный…

Я была удивлена, узнав, что Анатолий Петрович за свою работу в качестве президента АН СССР денег не получает, что семья не пользуется распределителем…

Правда, книги выкупали сразу по трём спискам - ЦК КПСС, Академии наук и института. Семья была большая, и на всех всё равно, как правило, не хватало, но иногда перепадало даже нам… Это было время, когда разговоры на политические темы были главным содержанием всех застолий.

Александровы тоже обсуждали всякие животрепещущие проблемы, но у них это выглядело несколько по-иному. Наша будущая невестка, умница Даша, вскоре после того, как впервые семнадцатилетней пришла в наш дом, очень ясно и чётко сформулировала, в чём состояла эта разница. "И у вас, и у нас, - удивлённо заметила она, - говорят об одном и том же, но у наших виноват всегда кто-то конкретный - Иван Иванович или Иван Петрович, а у вас - система."

Тогда меня удивлял тот факт, что стоило мне при Анатолии Петровиче в доме заговорить на какую-нибудь острую тему, как все на секунду замолкали, а потом кто-нибудь переводил разговор на другое…

При этом мы ведь читали самиздат и тамиздат, были в курсе того, что происходило в стране, были предупреждены, что всё у них прослушивается, но до конца, судя по всему, не отдавали себе в этом отчёта.

Видимо, воздух свободы ударил нам в голову, и мы не могли до конца поверить, что что-то плохое и страшное ещё может произойти.

С некоторыми своими друзьями, известными диссидентами, мы общались до того и не прекратили, сблизившись с Александровыми, общаться с доставлявшими много хлопот власти еврейскими отказниками, людьми из художественного андерграунда, узниками совести. Некоторые из них, оберегая нас, говорили, чтобы мы были осторожными, не звонили им, встречались только на квартирах общих знакомых, но обычно мы игнорировали эти предупреждения. Не от большого ума, как понимаю теперь: ведь рядом с нами были люди, которые не только в сталинские времена сидели в тюрьмах и лагерях, как, например, художник и поэт Лев Кропивницкий, но и совсем недавние зэка - сионист Владимир Слепак и христианин Пётр Старчек.

Думаю, не случайно одно время возле нас крутилась странная особа, вдова академика с громкой фамилией, которая настойчиво набивалась мне в подруги, охотно помогала по дому. Это было очень страно, потому что, так сказать по статусу, она была значительно выше меня. Также непонятным выглядело её желание быть помощницей моего мужа, при том, что у неё была не подходящая для этого специальность. Она всё убеждала меня, что нашей семье необходимо бежать, а так как моего мужа, мол, никогда не выпустят из страны, то предлагала организовать какой-то "коридор" через Тбилиси. Сама что-либо обсуждать с ним она не решалась, пыталась действовать через меня, но я воспринимала это как бред.

В конце концов она исчезла из нашей жизни. Не справилась, должно быть, с заданием… Жила она, что тоже наводит на размышления, в доме сотрудников КГБ, в переделанной из двух двухкомнатных четырёкомнатной квартире: немалый чин, видно, имел кто-то - или сама, или, как утверждала, её бывший муж, хотя тот и не жил уже многие годы к тому времени в Москве. Между прочим, Солженицын, судя по тексту его книги, именно в этом доме, в бытность зэком, клал паркет. Кажется, именно она первая мне на это и указала…

Конечно, нам очень интересно было знать, что думает Анатолий Петрович о том или другом событии, о том или другом человеке, но не всегда можно было поговорить с ним на такие темы. Иногда же он сам начинал что-то рассказывать, и было необыкновенно интересно его слушать: история оживала на наших глазах. Некоторые случаи он особенно любил вспоминать и повторял не один раз, в частности, события, связанные с Берией.

Недавно у нас в гостях побывал академик Е. Б. Александров, сын брата Анатолия Петровича. Последний явно выделял его из родни: похоже, Ёж, как его зовут близкие, был для него духовно очень близким человеком.

Я спросила Евгения Борисовича, почему у Александровых в Биге избегали говорить на политически острые темы и любили повторять слова покойной жены Анатолия Петровича: "Не морочьте То (домашнее имя) голову". Евгений Борисович ответил, что Анатолий Петрович устал объясняться с "органами" по поводу подобных разговоров, и семья оберегала его от этого.

К тому же, как я заметила, Анатолий Петрович не любил пустопорожней болтовни. А чем они могли быть ещё - эти разговоры во время застолий? Как я теперь понимаю, он прошёл такую школу жизни, так часто и по серьёзным поводам рисковал головой, что наше поведение должно было казаться ему легкомысленным щенячьим восторгом детей, которым позволили что-то сказать. Можно только радоваться тому, что немногим из нашего, в отличие от его поколения, довелось узнать, что такое настоящий страх.

Когда же требовалось действовать, Анатолий Петрович и Марианна Александровна проявляли себя весьма неординарными личностями. В 1954 году они взяли в свой в дом двух невесток- студенток, Ольгу и Эзу, жён Юрия и Александра, у которых отцы - немец и калмык- были репрессированы. У последней к тому же и мать была еврейкой, и её с трудом удалось защитить Игорю Моисееву, помощником которого она работала. Согласитесь, это были нетривиальные поступки для людей их положения.

А в 1938 году Анатолий Петрович выступил в защиту своего Учителя, создателя ленинградского Физтеха, можно даже сказать, создателя научной школы страны, "Главного академика", как назвал его Владимир Высоцкий, - Абрама Фёдоровича Иоффе. В центральной прессе была напечатана статья, в которой Иоффе обвинялся чуть ли не в подрывной деятельности. В те годы выступить в защиту такого человека, с точки зрения "мудрых", осторожных людей, было весьма опасно и опрометчиво. Но и промолчать, по-видимому, Александров не мог. Стенограмма выступления заняла шестнадцать машинописных листов. Это выступление оказалось решающим: благодарному и честному ученику удалось отстоять своего, и не только своего, Учителя.

Не оставила меня равнодушной и другая рассказанная в книге история - о том, как Анатолий Петрович стал директором Института физпроблем.

В 1946 году у академика Петра Леонидовича Капицы сильно обострились отношения с Берией. Как выразился Антолий Петрович, "этот интеллигентный человек не смог больше переносить его (Берии) хамства". Капица написал письмо Сталину. Возможно, это спасло ему в тот момент жизнь. Его отстранили от работы в институте и разрешили жить на даче вблизи Москвы. На пост директора института Сталин и Берия решили назначить А.П.Александрова. Это сильно угнетало его, потому что он не хотел быть штрейхбрехером. Вызванный на приём к Берии для получения приказа о назначении, Анатолий Петрович решил для храбрости хлебнуть родимой и даже немножко побрызгал себя этим "одеколоном".

Когда Александров стал в кабинете говорить о том, что его кандидатура неудачна, так как он пьёт и не может за себя ручаться, Берия, вручая ему приказ за подписью Сталина, ответил, что ИМ известно всё, включая его находчивость - то, как он поливал себя водкой и ею полоскал рот. Пришлось стать директором. Узнав, что с семьёй постоянно будут находиться двое охранников, Марианна Александровна воскликнула: "Как можно так жить? Давайте включим газ, и дело с концом". Анатолий Петрович уговорил её подождать…

В качестве нового директора института А.П. Александров возобновил работы по термодиффузионному разделению изотопов урана. Кроме того, институту было поручено разработать технологию выделения дейтерия - тяжёлого изотопа водорода.

Дело, как рассказывал Анатолий Петрович, было успешно закончено, и, когда он уже был директором института имени Курчатова, а Капица вернулся в свой институт, работу выдвинули на госпремию. Капица позвонил ему и сказал об этом, но Александров ответил, что отказывается "от участия в деле, так как, хотя много работал над темой, идея была не его".

Капица свою фамилию тоже снял, потому что работы проводились без его участия. В результате коллектив института премию получил, а у двоих академиков, которые до этого лично не были знакомы, установились очень хорошие отношения.

Почва для этого была подготовлена: в своё время Александров постарался создать опальному учёному все условия для плодотворной работы на даче, что было не так уж и безопасно, потому что Берии это могло сильно не понравиться.

Я как-то читала, что и Резерфорд, когда понял, что его любимый ученик Капица не сможет вернуться, послал ему оборудование, на котором тот прежде работал в Англии. Такие поступки не могут не вызывать уважения…

В книге, которую я рекомендую для ознакомления, очень много интересных историй - можно сказать, там сплошная история: как вообще нашей страны, так и отечественной науки. Я ещё вернусь к ним. Но с именем Александрова для большинства людей сейчас связаны два события, которые, собственно, и настроили многих против него: это Чернобыль и ситуация с академиком Сахаровым. Обе они нашли отражение в книге.

Я начну с Чернобыля, так как считаю, что в этом деле у меня есть свой беспристрастный и объективный свидетель.

С Галиной Ивановой я познакомилась в1987 году: волею судеб мы делили двухместный номер в санатории в Железноводске. Она была сотрудницей архивного института Минсредмаша, которому, наряду с Академией наук, подчинялся в то время ИАЭ. Как-то в разговоре со мной Галя упомянула, что их учреждение и она лично не любят "Курчатник" за чрезмерную вольницу, отличающую его. Это можно было понять: у них самих царила почти военная дисциплина.

Вот из-за этой неприязни к институту и его директору, которую Галина не скрывала, я и считаю её настоящей свидетельницей, чьим словам можно доверять.

Когда произошла авария на Чернобыльской АЭС, рассказывала она, для расследования обстоятельств дела были созданы две комиссии: одна от Политбюро СССР под руководством Егора Лигачёва и вторая - партийно-правительственная - от Украинской республики. Обе комиссии были заинтересованы в том, чтобы виновным оказался А.П. Александров: украинцы, чтобы отвести удар от себя, а Лигачёв - потому что поддерживал Легасова в его стремлении стать президентом Академии наук, для чего надо было дискредитировать академика А.П. Александрова. Она объяснила эту заинтересованность тем, что Лигачёв когда-то был сибирским обкомычем дружил со старшим Легасовым, заправлявшим в соседней области.

Но, несмотря на все старания обеих комиссий, несмотря на то, что Легасов сам поехал в Чернобыль, чтобы найти компромат, выводы комиссий были одназначны: ни Минсредмаш, ни его руководитель Е.П.Славский, ни А.П. Александров виновными признаны НЕ БЫЛИ. Помогли им, в частности, те бумаги, которые были представлены архивным институтом (все сотрудники института получили потом премию министерства за образцовое хранение документации).

Документы свидетельствовали о том, что и А.П.Александров, и Е.П. Славский неоднократно обращались в правительство по поводу разных проблем, связанных с атомной энергетикой, но не находили адекватного отклика и понимания ( в частности, из переписки следовало, что очень нажимали со сроками и не дали довести до ума работы по реактору, игнорировали многие указания и требования, например, по поводу марки бетона и т.д., и т.п.)

Хочу добавить, что, если бы действительно было к чему придраться, это, без всякого сомнения, сделали бы, потому что академик Александров никогда не был своим для партийной верхушки: весь его облик, естественная манера держаться, говорить без бумажек - про него ходила шутка, что он не умеет читать, - разительно отличала его от всех них. Сам факт, что этого - раздувания придирок - как мы знаем, не произошло, говорит о многом.

Надо сказать и то, что большие начальники далеко не всегда могут реально влиять на положение дел. Иной раз гораздо больше зависит от непосредственного исполнителя, чем от начальника.

Чтобы пояснить свою мысль, расскажу историю, которая была связана непосредственно со мной.

В 1992 году после тяжёлой операции у меня "села" печень, и я некоторое время была на грани между жизнью и смертью. Муж в это время был в командировке в Германии. Анатолий Петрович, узнав о ситуации, попросил своего друга и врача, известного кардиолога, позвонить и поговорить с дежурным врачом.

Тот исполнил просьбу: позвонил, назвал себя и справился о моём состоянии. Ему ответили, что сами не могут понять, что происходит. "Вот вскроем - посмотрим," - "успокоил" его дежурный врач. Когда Анатолий Петрович услышал этот поразивший его ответ, он не нашёл ничего лучшего, как тут же позвонить домой министру здравоохранения (кажется, тогда был Петровский), а также начальнику третьего медуправления, в ведении которого находилась медсанчасть, в которой я лежала.

Если кто-то думает, что лучшие медицинские силы после этого были брошены на спасение меня, ненаглядной, то очень глубоко ошибается. На самом деле это привело лишь к тому, что по цепочке была передана команда, и кто-то прибыл, чтобы проверить, как документально оформлено моё пребывание в больнице: если помру, будет ли это выглядеть, как недосмотр, или можно будет доказать, что не так? Видно, бумаги были в порядке, потому что ко мне никто даже не зашёл.

Этот подход касался всех сторон жизни. На своём опыте мы убедились, что, если, например, надо починить машину, лучше знакомым иметь автослесаря, а не директора станции техобслуживания.

Возвращаясь к предмету разговора, хочу попросить читателей быть осторожней в суждениях, не рубить сплеча и, если не абсолютно уверены, предполагать лучшее, а не худшее, тем более, когда речь идёт о человеке, составляющем гордость нашей отечественной науки.

К сказанному остаётся только добавить, что практически вся большая семья академика Александрова трудно, но достойно живёт сейчас в Москве. Большинство её представителей работает в науке, что по нынешним временам достаточно непросто во всех отношениях.

***

Отрывок из книги П.А. Александрова "Академик А.П. Александров. Прямая речь"

…И всё же Чернобыль - трагедия и моей жизни тоже. Я ощущаю это каждую секунду. Когда катастрофа
произошла, и я узнал, что там натворили, чуть на тот свет не отправился. Потом решил немедленно уйти с поста президента Академии наук, даже обратился по этому поводу к М.С.Горбачёву. Коллеги останавливали меня, но я считал, что так надо.

Мой долг, считал я, - все силы положить на усовершенствование реактора. Там был реактор, который теперь называют реактором чернобыльского типа. Этот реактор по конструкции был очень близок к промышленным реакторам, которые были хорошо отработаны, и в течение многих лет устойчиво производили плутоний. В его конструкции было несколько недоработок, о которых знали и в ИАЭ, - научном руководителе, и в НИКИЭТе, где этот реактор проектировали.

Со временем предполагалось эти недостатки устранить, а пока выходили из положения инструкцией по эксплуатации, где была записана область режимов, в которую ни в коем случае нельзя заводить реактор. Это - как инструкция по эксплуатации автомобиля - нельзя на большой скорости круто поворачивать руль: можно перевернуться…

Мне часто задают вопрос: знал ли я о готовящемся опыте? В том-то и трагедия, что я не знал. Никто вообще в нашем институте не знал о нём и не участвовал в его подготовке. И конструктор реактора, стоящего на Чернобыльской АЭС, академик Н.А.Доллежаль тоже ничего не знал.

Когда я потом читал расписание эксперимента, то был в ужасе. Множество действий по по этому расписанию привело реактор в нерегламентное состояние. Не буду вдаваться в технические подробности, скажу только, что эксперимент был связан со снятием избыточного тепла.

Когда реактор остановлен, турбогенератор по инерции крутится и даёт ток, который можно использовать для нужд станции.

Спрашивают также, кто разработал проект. Руководство АЭС поручило подготовить проект эксперимента Донтехэнерго - организации, которая не имела дела с АЭС. Дилетанты могут руководствоваться самыми добрыми намерениями, но вызвать грандиозную катастрофу - так и произошло в Чернобыле. Директор станции, не привлекая даже заместителя главного инженера своей АЭС, физика, разбирающегося в сути дела, заключил договор с Донтехэнерго на проведение работ. Регламент эксперимента был составлен и послан на консультацию и опробирование в институт
"Гидропроект" имени Жука.

Сотрудники института, имеющие некоторый опыт работы с атомными станциями, не одобрили проект и отказались его визировать. Я часто теперь думаю: хоть бы "Гидропроект" поставил кого-либо из нас в известность! Но его сотрудники не могли даже предположить, что на станции всё-таки решатся проводить эксперимент.

В нашем бывшем министерстве, Минсредмаше, об эксперименте тоже не знали: ведь Чернобыльская АЭС была передана Минэнерго. Может быть, это и было первой ошибкой…

По-всякому можно относиться и к бывшему Минсредмашу, попрекать его отсутствием гласности, излишней секретностью, но там были профессионалы и по-военному дисциплинированные люди, чётко соблюдающие инструкции, что в нашем деле чрезвычайно важно.

Существует инструкция, которую обязан соблюдать персонал любой АЭС. Это технический регламент, гарантия её безопасности. Так вот в самом начале нового, ошибочного регламента Донтехэнерго записано:

"Выключить систему аварийного охлаждения реактора - САОР". Мало того, были закрыты все вентили, чтобы оказалось невозможным включить эту систему аврийного охлаждения реактора.

Ясно, что никто не имел права вести работу по "самодеятельному", а не утверждённому регламенту. Двенадцать раз эксперимент нарушал действующую инструкцию по эксплуатации АЭС! Одиннадцать часов АЭС работала с отключённой САОР!

Можно сказать, что изъяны существуют в самой конструкции реактора. Однако причина аварии всё-таки - непродуманный эксперимент, грубое нарушение инструкции эксплуатации АЭС. Реакторы такого типа стоят и на Ленинградской, и на Курской АЭС - всего пятнадцать штук. Почему же авария произошла в Чернобыле, а не Ленинграде, например?

Повторяю, недостатки у реактора есть. Он создавался академиком Доллежалем давно, с учётом знаний того времени. Сейчас эти недостатки уменьшены, компенсированы. Дело не в конструкции. Вы ведёте машину, поворачиваете руль не в ту сторону - авария! Мотор виноват? Или конструктор машины?

Каждый ответит:"Виноват неквалифицированный водитель". …Отвечать за развитие атомной энергетики и конкретно за Чернобыльскую катастрофу - разные вещи.

Судите сами. Хотя, впрочем, убеждён, что сказанное мною вызовет новый поток брани на мою старую, седую голову. Но я покривил бы душой, если бы согласился с мнением, что теперь атомную энергетику развивать не надо, а все АЭС следует закрыть. Отказ человечества от развития атомной энергетики был бы для нас губителен. Такое решение не менее невежественно и не менее чудовищно, чем тот эксперимент на Чернобыльской АЭС, который непосредственно привёл к аварии.

Меня очень тревожит гонение на атомную энергетику, которое началось в стране. Не может целая отрасль науки и промышленности быть подвергнута остракизму. В этом отношении есть уже отрицательный опыт с генетикой и кибернетикой. Я по-прежнему убеждён в необходимости развития для страны атомной энергетики. Убеждён, что при правильном подходе к ней, при соблюдении всех правил эксплуатации она безопаснее, экономически надёжнее тепловых станций, загрязняющих атмосферу, гидростанций, уродующих реки.

Атомная энергетика - стимул для промышленности вообще. Нельзя закрыть её на 15 - 20 лет, как полагают некоторые. Это значило бы окончательно растерять специалистов, а потом повторить весь путь заново. И так наши специалисты под давлением общественного мнения разбегаются кто куда. Нужно продолжить и существенно совершенствовать работы по АЭС.

Когда пускали атомные электростанции, я часто брал с собой детей, потом внуков. Я не боялся аварий при этих пусках, хотя всегда были недостатки. Помню, и на испытания атомохода "Ленин" приехал с младшим сыном, школьником (Питером - Ф.А.).

Пуск любого нового блока АЭС обязан проявить все его недостатки. Пуск четвёртого блока Чернобыльской АЭС в 1984 году также проявил недостатки, и были приняты меры к их устранению, но полностью эта работа закончена не была. Именно поэтому так называемый оперативный запас реактивности был гораздо ниже нормы, когда реактор нужно было - и полагалось - остановить. И аварии не было бы! Безопасность работы - единственный критерий существования АЭС. Выполнить его можно, лишь учитывая уже имеющийся опыт работы".

* * *
Чернобыльская катастрофа и последовавшие за ней гонения на атомную энергетику подрубили главную основу жизни академика Александрова - работу. Статьи в прессе, вызовы к следователям делали его жизнь очень тяжёлой. Он действительно считал себя виновным в том, что недостаточно настаивал на неверности перевода части атомных станций в другое ведомство, что привело к снижению общей культуры работы и требовательности.

Также он считал себя ответственным за то, что не настоял на устранении известных дефектов в реакторе уже по линии Средмаша.

В предисловии к книге Л.Д.Рябев, в частности, пишет:

За короткое время (после аварии - Ф.П.) конструктивные недостатки реактора были устранены. Анатолий Петрович в тот момент всю вину взял на себя и только через несколько месяцев в разговоре со мной обронил с горечью фразу: "Не прислушался Доллежаль в своё время к рекомендациям института".

Анатолий Петрович был против секретности информации о положении дел в Чернобыле, о радиоактивном заражении прилегающих областей. Он считал, что все сведения должны быть опубликованы, но обязательно вместе с научной оценкой влияния радиации на здоровье населения и вместе с рекомендациями по поведению людей в этой тяжёлой обстановке.

Политические изменения в стране сопровождались потерей требовательности, снижением дисциплины во многих областях. Через небольшое время после Чернобыля произошло столкновение двух судов на Чёрном море с гибелью около 700 человек и взрыв трубопровода, когда пострадали пассажиры двух поездов.

Александров стал близок к мысли, что Чернобыль должен был взорваться. Это не относилось именно к Чернобылю, а больше к ситуации в стране в целом и к безопасности сложных систем, в частности. Попросту говоря, если отпустить руль в движущемся автомобиле, то рано или поздно врежешься куда-нибудь.

Чернобыльская катастрофа стала стимулом у нас в стране и во всём мире к серьёзному усилению работ по безопасности реакторов. Предполагается сделать реактор с внутренней безопасностью, с системами, работающими на физическом уровне, которые нельзя отключить. Но в реакторе идёт цепная реакция - принципиально неустойчивый процесс, и нетрудно поверить, что найдётся такой умелец, который всё-таки взорвёт реактор. Меры безопасности в любом случае надо принимать и с точки зрения поведения людей, и техники...