Борис Геллер. Две встречи на Эльбе, или Волшебная сила искусства

У нас в Израиле выходные дни – пятница и суббота. В пятницу, после захода солнца жизнь в маленьких городках замирает, но утро этого дня как правило посвящено уборке и покупкам. В то пятничное утро я заехал в «русский» продуктовый магазин. Небольшая очередь состояла из соотечественников-пенсионеров и румынских строительных рабочих. Пенсионеры покупали гречку и докторскую колбасу, румыны – немецкое пиво и украинскую «Горилку». Я, без больших претензий, взял бутылку водки, банку малосольных огурцов и буханку чёрного хлеба. Вышел на улицу. Душе явно чего-то не доставало, но чего именно – нащупать никак не удавалось. Может подраться? Вдруг моё ухо уловило звуки очень характерного пения. Пел мужчина. Его голос нельзя было спутать ни с одним другим голосом на свете. Рав Карлебах. И тут я понял, что это именно его голоса мне недоставало для полного счастья, и что сегодня вечером я буду пить водку и слушать его песни. Пение доносилось из открытой двери маленькой лавочки товаров религиозного содержания. В дверях её стоял крупный мужчина с бородой и штопал матерчатый чехол для тфилина. Верхние пуговицы его белой рубашки были небрежно расстёгнуты, а под рубашкой, справа, угадывались очертания револьвера 0.45 Magnum. Пушку такого крупного калибра мог таскать на себе только американский еврей. Чтобы убедиться в правоте своего предположения я заговорил с ним по-английски:

- Excuse me, is it a disc of Carlebach?
- Right.
- Is it for sale?
- Sure, come in and help yourself.

Я выбрал один из дисков. Хозяин лавки отложил штопку в сторону, чтобы завернуть мне покупку. Я обратил внимание на огромные кисти его рук; калибр 0.45 без сомнения был ему впору.

- Любишь Карлебаха? - спросил он на иврите.
- Очень, - ответил я.
- Знаешь, я сегодня утром сказал жене, что устал настолько, что моё единственное желание - это взять бутылку виски, банку солёных орешков, запереться в комнате и слушать Карлебаха.

И добавил, переходя на английский: "I know that it sounds funny. But can you understand me, man? ". И я ответил: "I certainly do, man!".

Я ехал домой и думал о том, что никогда не буду пить виски с удовольствием, потому что они не сочетаются с малосольными огурцами, а мой новый знакомый вряд ли когда перейдёт на водку. Всё-таки мы с американцами люди разных культур.
Разных?
Несколько месяцев тому назад какой-то козёл помял на стоянке нашу машину, и мне пришлось заскочить в оффис страховой компании. Дежурный служащий фирмы, невысокий и необычайно худой человек моего примерно возраста, разговаривал по телефону по-английски. Увидев меня, он быстренько завершил беседу и спросил, чем может быть полезен. Его иврит был тяжеловат, и я автоматически перешёл на английский. Пару минут мы оживлённо обсуждали вмятину на багажнике моего «Фиата», а затем он сделал комплимент моему английскому. Я в долгу не остался и похвалил его выучку и профессионализм. Мы разговорились.

Знаешь, когда в семидесятые годы я был студентом в Нью-Йорке, то ни еврейской жизнью, ни Израилем особенно не интересовался. Ну, там, Песах, Йом Киппур, вот, пожалуй, и всё. Но потом произошло событие, которое перевернуло мою жизнь. Я пошёл с друзьями на концерт Карлебаха. Знаешь такого? Он тогда долго говорил перед концертом, потом пел и снова говорил. Он рассказал, что в России живут миллионы наших братьев, и мы просто обязаны помочь им вырваться оттуда. Он полностью завладел залом, он очаровал нас в тот вечер. Ну и… мы с друзьями занялись деятельностью…как это… в поддержку советских евреев. Я до сих пор не знаю, эффективной ли была наша работа, помогли ли мы хоть кому-то…. Но, видишь, - он улыбнулся - сам я естественным образом в итоге оказался здесь.

Он говорил, а я отключился и вспоминал. Дом, в котором мы жили в Москве, стоял на окраине города и фасадом выходил на Окружную автодорогу. Сразу за ней начинался лес. Зимний пейзаж был абсолютно, категорически бел. Декабрьским днём 1984 года я стоял у окна и наблюдал за чёрной точкой грузовика, застрявшего в снегу. Назавтра надо было впервые идти в ОВИР, подавать документы на выезд. Кто это пережил – тот поймёт. Всё вокруг было белым и холодным, и песни Карлебаха на нелегально завезённой американцами кассете казались явлением из другого, недосягаемого вовеки мира.

Коротко, без излишних подробностей, я пересказал ему «отказную» часть своей жизни.
- Знаешь, сказал он, я вот сейчас не уверен, кто, собственно, кому больше помог. Ведь получается, что это из-за тебя я живу в Иерусалиме. Это ты привёз меня сюда, а вовсе не я тебя. Спасибо.

Тебе спасибо, Рав Карлебах.