Александр Левинтов. Гора

Наш Монтерей был расположен очень живописно. Весь залив напоминает ушную раковину – и в мочке этого изящного уха раскинулся Монтерей.

Самый край этой мочки – лесистый и неровный Кармельский холм, рассекаемый Первой дорогой. На этом крутом подъеме мы проверяем покупаемые машины: если машина не теряет скорости, значит хотя бы мотор у нее в порядке, а остальное, как ныне стало принято говорить на англо-русском косноязычии, чинибельно и ремонтабельно.

При головокружительном спуске с Кармельского холма открывается ненадолго один из самых красивых и очаровательных видов на свете – яркая синь залива в белой ажурной отторочке прибоя и пляжа, утопающий в зелени развеселенький городок с белыми стенами домов и разноцветными крышами – наш Монтерей. Дух захватывает от этой неправдоподобной красоты и не можешь ею насытиться и каждый раз думаешь в эти две-три секунды счастья: как хорошо, что я жив и вижу это.

С другой горы, обрамляющей город за Первой дорогой, с Джек Пика, открывается не менее захватывающий вид на Залив и город. Здесь, на вершине, поросшей калифорнийскими курчавыми соснами, мы часто устраиваем пирушки с шашлыками и веселящими напитками. Прогулочные тропинки вьются вокруг вершины, по другую сторону которой распахнуты горячие дали Кармельской долины, где укрываются от жары и ненужных взглядов дома и домишки романтически настроенных богачей и других состоятельных людей.

В хорошую погоду, а у нас она стоит почти всегда, с Джек Пика просматривается зазубренный профиль Санта-Крузского хребта, что расположен на противоположном, северном берегу Залива. Санта-Круз со своими окрестностями пытается поспорить с нами в красоте, но – куда ему? Хотя, конечно, и там есть чем любоваться и гордиться.

Санта-Крузский хребет виден почти отовсюду из Монтерея: и с гор и с берега. Он каждый раз подчеркивает завершенность горизонта и дает представление о масштабе нашего Залива.

Один из самых бесподобных видов на Монтерей – с дороги Скайлайн, точнее, с небольшого отростка от нее под названием Оверлук. Днем и особенно ночью сквозь кисею редко стоящих сосен видна уютная впадина города, прильнувшего к развеселому, в парусах и кабачках, порту.

Скайлайн вьется меж сосен почти по самому гребню Кармельского холма, растянувшегося на несколько миль. В одном месте, которое знают немногие, в Скайлайн Крест, можно с одной точки увидеть и замкнутую панораму Монтерейского залива и фрагмент океанского простора, обращенного к Пебл-Бич, самому шикарному месту шикарной Америки. Океан – он и есть Океан, и это очень чувствуется, когда отвернешься от уютной бирюзы Залива и посмотришь на распахнутую роскошь бесконечного простора. Люди, живущие здесь, видят из своих домов оба пейзажа (за что приходится прилично переплачивать) и, наверно, только и делают, что бегают от окна к окну, наслаждаясь то одним, то другим видом.

Я работаю в институте, расположенном в самом конце Кармельского холма. От нас можно либо спуститься к Консервному ряду вдоль берега Залива. Эти места описаны Стейнбеком в романе "Кеннери Роув" ("Консервный Ряд") и теперь являются яркой игрушкой и приманкой для туристов. Можно также проехать по 68-ой дороге по гребню холма, чтобы выскочить на Первую дорогу. Но многие пользуются Франклин стрит, по прямой связывающей наш институт с даунтауном.

И только на этом спуске видна Гора.

Удержать положенные 25 миль в час здесь невозможно, и вы веселыми террасами и трамплинами скатываетесь с головокружительной верхотуры вниз, а внизу – немного старомодный даунтаун с крохотными небоскребами, озеро Эстеро, за ним, на пологом подъеме – элегантные башни Высшей Морской школы, рельеф далее заметно поднимается и почти на уровне с Франклин стрит – далекий, но хорошо различимый во всех деталях ВПП и рулежных дорожек аэропорт Монтерейского полуострова, откуда летают самолеты в Сан-Франциско, Сакраменто, Лос-Анджелес, Лас-Вегас и, кажется, куда-то еще. За аэродромом виден бизнес-парк на плоских холмах между 68-й дорогой и Резервейшн роуд, далее угадывается чертолом Лагуны Секи: гигантского автодрома, где проходят оглушительные гонки по "формуле-1" и еще более оглушительные мотогонки.

И надо всем этим – Гора.

Она очень живописна и похожа на гору, которую так много раз рисовал Сезанн.

Форму горы лепит ее цвет – она, начиная с середины, безлесна и сложена нежно-охристыми породами. Эти фиолетово-песчаные цвета прорубаются черными складками и морщинами тальвегов и водотоков.

Тупым неровным углом Гора упирается в небо.

Вечерами утомленное бездельем калифорнийское солнце уходит к Гавайям и японцам, освещая гору сизо-лиловыми тонами застарелого пьянства. У нас очень часто показывают полнолуние. Невероятных размеров артериально алая луна стоит ниже тонущего в наступающей тьме силуэта горы, и ты различаешь вкрадчивые шорохи начинающейся страшной сказки. Днем Гора блистает палевыми сполохами и мазками смелого постимпрессиониста. Утром в ней появляется теплая палевая палитра сахара-сырца и этой сахарной головой она загораживает нас – от чего? От жары и зноя Салинасской долины и дальних пустынь внутренней Калифорнии? От пронзительных лучей восходящего солнца? От треволнений мира? От гроз и гнева будущего? Сколько б я ни мотался по нашим окрестностям, больше ниоткуда Гора не видна, только с Франклин стрит. То она прячется за золотистыми холмами вдоль 68-й дороги, то ее загораживают Прибрежные Дюны. Лишь, пожалуй, в самых безлюдных тупиках амфитеатра Форт Орда, где никого никогда не бывает, кроме койотов, орлов и лесных львов, можно увидеть – в искаженном ракурсе и масштабе – Гору. Отсюда Она кажется совсем плоской и невысокой.

В феврале у нас бывает холодно, очень холодно. Не каждый год, но все-таки за пять лет уже пару раз температура по утрам падала до плюс пяти по Цельсию. В такие дни вершина Горы покрывается легким белым рафинадным налетом. Это – снег. И мы, отвыкшие, с изумлением смотрим на него.

Достаточно спуститься в даунтаун – и Гора исчезает с глаз долой. Ее начинают загораживать всякие мелкие детали – то вечно перепруженный народом перекресток с Альварадо авеню, то кучка эвкалиптов, то двухэтажненький банк, то еще что-нибудь в этом роде. И это обидно. Особенно – Горе. Она такая огромная и возвышенная, но ее заслоняют такие пигмеи и мелкие суеты. И ее мало кто замечал и никто не знал, как она называется.


Тектоническая катастрофа, о которой так долго предупреждали местные геофизики и вулканологи, наконец, состоялась. Я был дома, у себя в Марине. Откуда-то набежали (вот любопытные!) Грозовые Тучи и ни с того, ни с сего, в августе, когда дождей отродясь не бывало, разразилась сильнйшая гроза. Все вокруг потемнело и заблистало молниями. Но освежения ливень не принес, и в воздухе стояла гнетущая духота. Перекрывая жалкие громы, раздался сильнейший удар, горизонт покачнулся. Я вышел на площадку своего деревянного второго этажа, чтобы видеть происходящее, а заодно как-нибудь не оказаться зажатым и погребенным в своих шатких и жалких стенах, сделанных из щепочек (как, впрочем, и все здесь вокруг).

От этого первого удара что-то сдвинулось, и я увидел тупой угол вершины Горы, который раньше отсюда ну никак не просматривался и не подразумевался.

Через несколько минут или секунд (тут, надо сказать, со временем стало совсем плохо – все часы, даже наручные, встали намертво, а масштаб длительностей искривился до неузнаваемости) опять раздался ужасный удар, и я увидел, как Гора, чуть пошатнувшись, придвинулась еще и стала чуть больше.

Я насчитал десять ударов, равномерных, как шаги Командора. И с каждым шагом Гора нарастала и приближалась к Монтерею. Над ней и по ее склонам метались испуганные молнии, и на загривке низкорослого Кармельского холма от этого дыбилась сосновая щетина. Посеревшее со страху небо совсем опустело, а шальной ветер поломал все столбы, все пальмы и одинокую радиомачту, стоявшую посредине болотистого озерца Марины.

Когда все кончилось и можно стало ехать и передвигаться, я кружными путями, объездами и дорогами добрался до Монтерея.

Озеро Эстеро и два-три еще более мелких стали частью Залива. Под воду ушли также Ирисовый и Джоселин каньоны. Позднее над ними построили арочный мост, большой и красивый, больше тех, что украшают Первую дорогу в Биг Суре. Никакого Джек Пика больше не было. Как не стало и 68-ой дороги на Салинас, и аэропорта, и бизнес-парка, и Лагуны Секи. Не стало и еще трех маленьких городков, примыкавших с севера к Монтерею. Теперь напротив Кармельского холма, отделяясь от него узкой и очень глубокой расщелиной Нового Залива, громоздилась и нависала огромная Гора. Ее силуэт остался неизменным, но теперь, прижатые к ней, монтерейцы ниоткуда, даже с верхнего конца Франклин стрит, не могли видеть ее. Лишь отдаленные корабли могли любоваться ее возвышенной красотой да еще самолеты, но они к нам больше не летают.