Генрих Ланда. Интерлюдии

Фрагменты из романа "Бонташ" (Продолжение. Начало здесь)

Знаешь, кем бы я хотел быть? Кровельщиком в городе Лиссе. Ты послушай, какая бы это была жизнь. Вот вчера, например, мы чинили свинцовую крышу городской ратуши. Мы работали высоко над городом, и сверху были видны, как на ладони, и шумная центральная площадь с роящимися автомобилями и людьми, и разлив городских крыш, отважно взбирающихся по склонам подступивших к окраинам гор, дымы дальних заводов и ползущие по паутине железнодорожных колей поезда, и сверкающий на солнце морской рейд с застывшими чёрными силуэтами грузовых кораблей.

В ушах гудел ветер, доносящий с моря солёную водяную пыль, а море отсюда казалось неподвижным, и только по мигающим белым барашкам можно было догадаться, что оно разыгралось. И совсем далеко на горизонте замерли в обманчивой неподвижности призраки пароходов, идущих в Зурбаган. Мы завтракали, не сходя с крыши, потом я лежал на нагретом скате, смотрел на быстрые весёлые облака, и мне казалось, что вся огромная ратуша, покачивая шпилями как мачтами, тронулась прямо в открытое море.

А сегодня я занят покраской крыши старого восьмиэтажного дома в старом тихом переулке. Высокие дома затеняют переулок, и в нём прохладно даже в самые жаркие дни. Здесь редко что-нибудь проезжает, и собаки устраиваются подремать прямо на булыжной мостовой, и так же мирно дремлют несколько потёртых автомобилей, наполовину влезших на тротуар, чтобы освободить узкую проезжую часть.

С крыши мне хорошо видны тесный двор и вся его немудрёная жизнь, с которой я знаком не первый год. Из открытых окон доносятся обрывки чьих-то разговоров, смех, фортепианные гаммы, стук кастрюль. Внизу сушится бельё, лениво ходят кошки, голуби пьют из ручейка, пробирающегося по стёртым плитам от обвитого плющом водопроводного крана. Старухи на раскладных стульях греются на солнце. Старухи те же, что и в позапрошлом году, а вот детишки уже новые.

А вот эта, что так гордо проходит через двор - неужели это та девчёнка, что сидела на песке и причёсывала рыжую дворнягу? Ну конечно, это её уже четверть часа ждёт в переулке парень, которого я видел, когда красил ту сторону крыши. А ещё с той стороны мне хорошо было видно открытое окно дома напротив. Девушка что-то делала по хозяйству, но часто оглядывалась в мою сторону. Вот вышла из комнаты, вот появилась снова. А теперь подошла к окну и, прежде чем закрыть жалюзи, помедлила. Но что поделаешь, ведь завтра меня уже здесь не будет, и в городе так много крыш...

Скоро наступит осень, потом зима, и злой солёный морской ветер начнёт готовить нам работу на будущий год. А мы будем прислушиваться к его порывам, сидя в задымленных подвальчиках и неспешно обсуждая за кружкой городские новости. Рано наступят сумерки, и, распростившись с собратьями по ремеслу, я выйду за порог. В свете фонаря будет быстро проноситься мокрая снежная пыль, мимо будут пробегать люди с поднятыми воротниками. Я тоже подниму воротник, спрячу руки в карманы старой кожаной куртки, постою в раздумьи и пойду себе не спеша. И обязательно должна существовать та, которая не сердится на меня за долгое отсутствие, но всегда готова принять приветливо, просто потому, что когда ты не один, то не заметно, как длинный зимний вечер переходит в ночь.


----------


Да, я хотел дожить до глубокой старости, я мечтал оставить после себя след в книгах, в рисунках, в памяти и образе мыслей моих близких, принявших от меня главное и, мне казалось, бесценное наследство - существование в этом удивительном мире.

Всё это было. Сейчас я не имею больше душевных сил нести бремя жизни, выдерживать всё новые удары, поражающие в самое уязвимое место - судьбу дорогих мне людей. Моё единственное желание - уйти как можно скорее, прервать цепь страданий, перемежающихся лихорадочными и безумными надеждами. Уйти и не оставить после себя ничего, как ничего не останется в конце концов от всего мироздания, которое неизбежно сплющится во всепоглощающую чёрную дыру с тем, чтобы ослепительно взорваться снова и начать всё сначала, быть может не повторяя прошлой ошибки и не создавая существ, способных понять весь ужас и безысходность своего существования.

Пусть моя жизнь замрёт, как угасающие аккорды последней симфонии того, который намного раньше понял трагичность бытия. Уйти, уйти, забиться, как раненое животное, в самое глухое, тёмное место, где-нибудь в путаных захламленных коридорах, под лестницей, в тесноте, на голом нечистом полу. Там я сожмусь в комок и, никем не замеченный, с облегчением закрою глаза.

Пройдут недели, и моё высохшее, почерневшее тело станет совсем неприметным, а сам я буду уже далеко-далеко отсюда, голубая планета давно скроется из виду, в чёрной бездонности всё ярче проступят сверкающие скопления дальних миров, потом на их фоне обозначится конечная цель и заветная мечта - гигантская тёмная Голова Лошади, великая и притягательная тайна, явившаяся лишь посвященным в объективах телескопов там, далеко, на ничтожной, покинутой космической пылинке. И вот я приближаюсь к ней, она вырастает и вырастает, и смотрит на меня своим добрым, мудрым и понимающим взглядом.

Здравствуй, Голова! Наконец-то я здесь, с тобой, под твоей ласковой защитой, наконец всё кончено, можно погрузиться в твою умиротворяющую сущность, забыть и забыться, остановить время, раствориться в пространстве и навсегда, навсегда обрести высшее блаженство покоя...