Юрий Лепиков. Сердце

- Ты что же, сволочь, а?! - голос Семёна Петровича сорвался на хрип, и он закашлялся, глядя на обломанные ножи и развороченные направляющие подачи.
- Петрович, я… - начал было оправдываться Владик, но замолчал и лишь вяло махнул рукой, дескать, вот так оно вышло-то.
- Ты соображаешь, что мы участок, как минимум, до утра остановили? - Семён Петрович, или просто Петрович, как называли мастера смены подчинённые, понимал, что вопрос его бессмысленный, что всё прекрасно соображает Владик, сменный дежурный слесарь, закрепивший ножи вперекос, по причине чего и случилась авария. Но сделать ничего уже нельзя было. Без восстановительной бригады здесь не обойдёшься. Времени - пять часов утра. До конца ночной смены участок будет стоять, да и ремонтники, что подойдут утром, когда ещё расхлебают заваренную Владиком кашу.
А ведь было недоброе предчувствие, было. Когда смена, заступающая в полночь, собралась в кабинете мастера, заметил он красные владиковы глаза, да и запашком вроде напахнуло. Поддавал Владик не так чтобы часто, но с какой-то закономерной периодичностью. Мог не пить месяца два-три, но потом на несколько дней срывался обязательно. Петрович не то чтобы жалел Владика (хотя какой он, к чёрту, Владик, ему уже под сорок), просто знал, какие золотые руки у этого работящего мужика. Да, бывает, придёт на смену поддатый, зато потом оклемается и, чувствуя вину, работать будет за троих.
Но сейчас Петрович понимал прекрасно - на этот раз не пронесло. Он потёр ладонью под спецовкой левую сторону груди, где всё чаще в последнее время стало давать о себе знать много повидавшее на его веку сердце (работа мастера не сахар, всё на нервах). Постепенно успокаиваясь, он уже начал прикидывать, что скажет им утром Лычков - начальник участка. Перспективы были нерадостными. Аварию, конечно, устранят. Сколько их видел Петрович за тридцать пять лет рабочего стажа! И премию, конечно, срежут полностью, да ещё, наверное, и квартальную, и годовую зацепят. Эх! Хотел внучонку на день рождения хороший подарок сделать, да, видно, в этот раз не судьба. Он посмотрел на Владика, сидевшего с устало опущенными вниз мозолистыми руками.
- Что за праздник-то был вчера? Уволят ведь тебя, дурака, - уже спокойно произнёс Петрович, и, помолчав секунду, добавил, - как пить дать, уволят.
Владик молчал, глядя перед собой пустыми, невидящими глазами, словно не слышал ничего. Потом медленно поднял взгляд:
- Танька от меня ушла, - голос его был бесцветным и словно неживым. - Совсем ушла. Детей, вещи собрала и ушла. Я вот напиться с горя захотел, порядочно вылакал, да не берёт меня сегодня. Ты прости, Петрович, подставил тебя. Пойду объяснительную писать, да заодно и заявление по собственному желанию. А то ведь по тридцать третьей выпрут. Куда потом устроишься-то?
Он медленно поднялся, ещё раз глянул на Петровича виновато и шагнул было к выходу.
- Сядь! - рявкнул Петрович зло, так, что опешивший Владик молча подчинился, вопросительно глядя на мастера. Петрович ещё раз окинул взглядом картину аварии, втянул носом воздух, словно с духом собирался (в сердце снова кольнула тонкая игла), и начал говорить тяжело, веско:
- Объяснительную ты, конечно, напишешь. А потом пойдёшь в душевую, переоденешься и смоешься отсюда до прихода начальства, понял?! Премии все полетят, но уволить - не уволят. Отпустил тебя я. Брюхо у тебя скрутило. Грибками ты маринованными отравился! И был ты трезвый, запомни, трезвый! - голос Петровича с каждым словом звучал всё злее. - И не дай бог, хоть одна живая душа увидит, как ты уходишь!
Он махнул рукой, давая понять, что всё, разговор окончен, повернулся и вышел, не глядя на Владика, в дверь.
В восемь утра в кабинете у Лычкова попахивало крупным разгоном. Начальник участка с плохо скрываемым раздражением в упор смотрел на Петровича, держа в руках объяснительные мастера и дежурного слесаря по поводу ночной аварии.
- Леготин где? - спросил он про Владика, и голос его сулил мало хорошего. Петрович сообразил, что Лычкову уже крепко влетело за их чудеса от генерального директора, а характер у начальника был далеко не подарок.
- Отпустил я его. Живот у него скрутило. Пищевое отравление, - слова выходили из горла толчками, звучали не очень убедительно. Но деваться уже было некуда.
- Живот, говоришь?! Ты думаешь, я не знаю, какое у Леготина отравление бывает? Ну, Семён Петрович, от кого - от кого, но от тебя не ожидал, - Лычков гневно развёл руками. - Ты, значит, решил теперь пьяниц покрывать?
- Трезвый он был, - с каждым словом Петрович чувствовал себя всё спокойнее, вот только заноза из сердца выходить не желала. Он поднял голову и встретился взглядом с начальником участка. Лицо Лычкова от плохо сдерживаемой ярости побелело так, что Петрович испугался, как бы шефа не хватил удар. Несколько секунд звенящая тишина стояла в кабинете. Тут в дверь угораздило сунуться механика участка.
- Бригада готова?! - Лычков нашёл, наконец, на ком сорвать злость.
- Сейчас все подойдут, переодеваются они, - почувствовав настроение начальства, механик задом начал пятиться в коридор.
- Времени - девятый час, на участке авария, а твои орлы ещё в душевой байки травят?! Через пять минут все должны быть на месте!
Несчастный механик пулей вылетел за дверь.
- А с тобой ещё поговорим. Иди, - Лычков бросил листы объяснительных на стол.
Петрович поднялся, не глядя на начальника, сделал было несколько шагов к двери, и вдруг, нелепо взмахнув руками, стал заваливаться вбок к окну. Стены качнулись у него перед глазами, острой болью рвануло грудь. Где-то далеко суетились люди, кто-то кричал неясные слова. А Петрович вдруг увидел маму. Вот она, молодая и улыбающаяся, стоит на крыльце избы с подойником в руках, вот семилетний друг Валька машет ему рукой от плетня: "Айда на озеро! Купаться!" И он бежит с Валькой, такой же маленький пацан, и босые пятки его тонут в горячей летней пыли…