Владимир Усольцев "Белые скалы" (продолжение)

Я разглядываю страшного черного жука с огромными усами, который сидит на бревне и не шевелится. Он только что с фырчанием прилетел и замер. Моя душа в пятках. Такое чудовище запросто может больно укусить. Загипнотизированный, смотрю я на эти усищи и, как и жук, совершенно не шевелюсь. Сзади слышится крик тети Лиды: "Володя, иди скорей домой. Виктор, дядя Витя приехал!". Мое оцепенение спадает. Осторожно отодвигаюсь я от жука, а потом стремительно срываюсь в сторону дома, чувствуя спиной, как жук летит мне вдогонку.

Чуть не сбив тетю Лиду, я влетаю в дом. Меня тут же подхватывает какой-то мужчина в черной форменной одежде и поднимает под самый потолок. "Вот ты какой большой уже, что не узнаешь меня, а!?". Я вырываюсь, и дядя меня ставит снова на пол. Я его не узнаю. Но я о нем много слышал. Дядя Витя был головной болью для бабушки и для тети Лиды. В своих пересудах они за что-то его все время осуждали. И я начинаю относиться к нему с опаской. А дядя Витя без остановки заразительно смеется, и я внезапно почувствовал, что дядя Витя совсем не страшный. Блестящие металлические пуговицы на его пиджаке кажутся мне сокровищем, и я их жадно разглядываю.

Суматоха улеглась, взрослые сидят за столом и разговаривают, а я с восторгом примеряю огромную фуражку дяди Вити с блестящим козырьком. Дядя Витя достал из своего коричневого чемодана какой-то ящик и странное деревянное устройство из множества гладких коричневых палочек. Бабушка начинает причитать: "Да куда ж ты деньги тратишь!? Зачем тебе этот аппарат? Одёжу бы лучше купил". Дядя Витя начинает горячо доказывать, что денег у него "куры не клюют". Мне сразу стало интересно, сколько же у дяди Вити кур? Больше, чем у нас, или нет? "А у нас Хромоножка замерзла. А сколько у тебя кур, дядь Вить?". Все весело смеются, а дядя Витя гордо говорит, что кур у него нет, зато денег - куры не клюют. Я ничего не понимаю, и все смеются еще сильнее.
Потом дядя Витя стал показывать какие-то блестящие картинки, на которых были какие-то люди, в таких же формах, как и дядя Витя, ну прямо как живые.

- Это ты их нарисовал, дядь Вить?.
- Да я, только не нарисовал, а сфотографировал. Это называется фотокарточка, а вот это - фотоаппарат. Давай-ка я тебя и всех сфотографирую.
- И мы тоже попадем на фотокарточку!?
- Конечно!

Я живо представил себе, что дядя Витя прилепит меня с помощью этого страшного фотоаппарата на такую же картонку, и буду я навсегда пленен, как и его друзья, на блестящей картинке. Дядя Витя будет меня всем показывать, а я не смогу и пикнуть, прилепленный намертво. Мне стало так страшно, что я с трудом пролепетал: "Не хочу на фотокарточку!". Я с трудом объяснил, чего я боюсь, и все громко расхохотались. Тогда дядя Витя придумал коварный план. Он сейчас сфотографирует бабушку и тетю Лиду, а я смогу убедиться, что ничего страшного с ними не произойдет. Я напугался еще сильнее. "Этот дядя Витя хочет всех нас налепить на свои картонки!" - пронеслось в моей голове, и у меня открылись все шлюзы для слез и рева от ощущения, что все мы пропали. Никакие увещевания не помогали. Я ревел, как пароходный гудок.

Бабушка и тетя Лида приняли единственное разумное решение, чтобы спастись от грозившей им глухоты: "Давай, быстрей нас фотографируй, а то он не успокоится". Еще несколько минут я пугал всех прохожих, думавших, что у Усольцевых испытывают новую сирену. В конце концов, когда я в душе простился со своей любимой бабушкой и тетей Лидой, дядя Витя чем-то щелкнул из-под черной шали и сказал: "Готово!". Тетя Лида и бабушка встали со своих мест, дядя Витя вылез из-под шали. "Ну вот и все, никто никуда не налепился. Зря ты боялся", - тетя Лида стала меня успокаивать, и бабушка тоже улыбалась мне, живая и не обездвиженная. Я постепенно успокоился, но червь сомнения еще во мне шевелился. Они - большие и в фотоаппарат могли и не войти. А меня это чудище заглотит с легкостью.

В конце концов объединенными усилиями взрослых меня удалось сфотографировать. Я уже не ревел, но оставался неуверен, что выйду из этой истории без ущерба своей свободе.
Дядя Витя оказался кладом. Он не был военным, как мне хотелось бы, а был шахтером и работал под землей. Он мне, как равному, рассказывал о шахте, как там глубоко, и какая шахта большая. Но он все-таки и военным побывал! Он был танкистом на войне, и я был от этого просто счастлив. Мы ходили на тот берег, лазили по белым скалам, отражавшимся в тёмной воде, и фотографировали все подряд. Дядя Витя доверил мне ношение хрупкого деревянного штатива. Была у нас и чудная вылазка на лодке далеко-далеко на тот конец залива, где цвели роскошные белые и желтые кувшинки и росли вкусные корешки раиса. Счастливые деньки с дядей Витей быстро кончились. Он пообещал мне на будущий год обязательно приехать, и я начал его ожидать сразу же после его отъезда.

* * *

Напротив нас поселились какие-то новые люди, у которых оказался ребенок всего на год старше меня. Волей-неволей мы подружились. Славка был на удивление разбойный тип. Его постоянно подмывало устроить какую-нибудь пакость: украсть огурцы в чужом огороде, вымазать забор грязью, разбить окно. Он все время подбивал меня на такие подвиги, и я частенько соглашался, хотя бить стекла я отказался категорически. Славка казался мне смельчаком, и я старался ему не уступать, хотя и догадывался, что подвиги в стиле Славки до добра не доведут.

Однажды Славка предложил мне сбежать из дому, чтобы мы стали путешественниками. Что это такое, я еще не знал, но сбежать из дому показалось мне заманчивым. Мы собирались не более пяти секунд, и тут же направились "куда глаза глядят". Наши глаза глядели прямо на речку и на белые скалы на другом берегу. Туда мы и направились. Против нашего огорода речка была мелкой, и ее можно было перейти даже таким карапузам, как мы. Но в тот знаменательный день нашего побега на мельнице что-то открыли, и вода поднялась выше обычного. Как всегда, Славка послал меня вперед, и я смело пошел в воду, неся одежду в руках над головой. Но скоро ноги мои потеряли опору, и я ими заболтал, следуя какому-то инстинкту. Так, бултыхая ногами, я удержался на плаву и через пару метров почувствовал вновь песчаное дно. С перепугу я не сообразил, что я переплыл речку. Но через мгновение я это понял и зашелся от восторга. Я тут же сложил одежду на другом берегу и направился назад. Славка не решался заходить далеко и топтался на месте, задирая подбородок. Я почему-то почувствовал свою полную власть над водной стихией и смело зашел в воду, помогая уже себе руками. Я, видимо, был еще очень мал и не утратил природные инстинкты. Я поплыл, как будто всю жизнь плавал, "по-собачьи". Я переплыл к Славке и стал его подбадривать повторить мой подвиг. Славка долго не решался, но, когда я стал плавать кругами вокруг него, он решился. Он вступил в воду с выпученными глазами и забил ногами. Его одежда попала в воду, он задергался и ... поплыл. И у него от восторга свело дыхание. Не огорчаясь из-за намокшей одежды, он тут же бросился назад. И мы стали плавать. Уже через полчаса мы освоили плавание "вразмашку" и на спине. Вода стала нам подвластной стихией, и счастью нашему не было конца. Про побег мы забыли.

Наши упражнения на воде заметили на мельнице, и один молодой мужик прибежал нас спасать. Но увидев, что мы не собираемся тонуть, а даже ныряем, только покачал головой от изумления. Мне в это время не было и пяти лет.

* * *

Через неделю меня устроили в детсад. Это было и неприятно, и здорово. Оказалось, что я какой-то неполноценный, потому что у меня нет папы. Я до этого даже и не задумывался, нужен ли мне папа или нет. В детсаде безотцовщиной оказался я один, и все мои сверстники решили, что я достоин презрения. У всех были папы, которые были героями на войне, а у меня главный герой - дядя Витя, но это не считалось: дядя Витя был далеко, и не был он мне папой. На мое счастье я не закомплексовался на этом своем недостатке, а как-то забыл о нем, как и мои презиратели, быстро пожелавшие играть со мной. У меня оказался не только самый звучный голос, но и рисовать я мог всем на зависть. Да и ростом я оказался выше всех. Так что избежал я вполне реального одиночества в силу своего неполноценного семейного происхождения.

Через несколько дней после моего появления в детском саду нас повели купаться на речку, где вода была по колено нам самим. Тут-то я и блеснул своим умением плавать! Я решительно заявил, что меня не устраивает купанье на таком мелководье. Я умею плавать и пойду искать глубину. Не успела воспитательница мне возразить, как я рванул бегом в сторону - где речка поглубже - и сиганул с берега в воду. Всех моих приятелей и, особенно, воспитательницу охватил столбняк. Я вынырнул и под вопли воспитательницы демонстративно поплыл вразмашку на другой берег. Там я развернулся и поплыл назад на спине. Вопли стихли, воспитательница поняла, что мне утонуть не суждено - уж очень естественно держался я на воде. Этот заплыв поднял мой авторитет до небес. Все захотели быть моими друзьями.

Еще пару раз выводили нас на теплую речку, и я уже законно плавал на глубине под присмотром воспитательницы. Я ликовал. Ну и пусть у всех есть папы, а я зато умею плавать!

* * *

Но вот случилась беда. Я заболел скарлатиной. Я помню только, как я иду в сопровождении бабушки и бабы Груни в больницу. Все мы несем постель для меня. В больнице были только голые кровати. Потом начались недели беспамятства, когда я уже обеими ногами стоял в могиле, но каким-то образом оттуда выкарабкался. Когда я шел назад из больницы с тем же эскортом, я уже не мог нести свою подушку. Меня качало, и я впервые познакомился с головокружением. Все вокруг сокрушались и жалели меня. "Осложнение на ноги", - это я слышал со все сторон. Осложнение на ноги оказалось таким, что я практически не мог бегать. Ноги мои отказывались летать, как раньше. По вечерам начались жуткие боли, от которых меня спасала только горячая вода в тазике. Для спорта я был уже навсегда потерян.

Я отходил от болезни дома, разглядывая картинки в двух толстых книгах с толстыми белыми страницами. Книги были без обложек. Картинки в них были необычайно интересные и будили безудержную фантазию. Это были два тома из какой-то детской энциклопедии дореволюционного издания. Типографское качество этих оборванных томов было настолько лучше, чем у всех прочих книг, что меня никакие другие книги не интересовали. Особенно чарующей была для меня картинка под калькой, на которой были изображены краски солнечного спектра. Это были чрезывачайно сочные цвета. Фиолетовый цвет казался мне самым волшебным. Мой глаз не мог от него оторваться. Множество других картинок также были очаровательными. Их можно было разглядывать бесконечно.

* * *

Бабушка как-то принесла домой большую книжку сказок и начала мне их читать, водя пальцем по строчкам. Я сидел против нее и внимательно следил за пальцем. Тетя Лида, заметив, что слежу я очень уж внимательно, посоветовала мне сесть рядом с бабушкой, чтобы я следил за пальцем, глядя на книгу не наоборот. Тетя Лида почувствовала, что я так смогу под бабушкин палец освоить чтение, и вовремя меня посадила правильно. Бабушка стала регулярно приносить книжки со сказками из библиотеки, и я с наслаждением слушал и наблюдал за ее пальцем. Где-то в зиме я понял, что я читаю уже самостоятельно. Я заявил бабушке, что могу читать и без ее помощи. Она заволновалась и попросила меня продолжить чтение. Я и продолжил. Без ошибок и в том же темпе, что и у бабушки. Так я научился читать, не зная толком, что такое буква.

Однажды меня пробудили в ночи какие-то звуки. Я открыл глаза и увидел как мама украшает елку. Я не поверил сам себе и тут же уснул снова. При пробуждении утром я увидел роскошно украшенную елку. Значит, это был не сон! Значит, мама дома! Я громко закричал: "Мама! Мама! Иди сюда!". На мой крик пришла бабушка и сказала, что мамы нет, почему я решил, что она дома? Я потупился и стал объяснять, что я видел ночью маму, как она украшает елку. "Нет, Володенька, это тебе приснилось. Ночью сюда приходил Дед Мороз. Он оставил тебе елку и подарок. А мама придет завтра". Подарок оказался под елкой и был он роскошный: несколько пряников, кулечек конфет-подушечек и несколько обернутых в бумажки карамелек. Ай да Дед Мороз - волшебник! Я немедленно поверил, что все так и было. Кто же еще, кроме Деда Мороза, способен раздобыть такие сокровища!

Зима смягчилась, морозы кончились, и я прогуливаюсь в центре нашего села, где нет жилых домов, а только магазины и конторы. На магазинах красуются вывески, которые я начинаю громко читать. Рядом с универмагом стоит рекламный щит Районного Дома Культуры с рекламой кино. Рекламу я прочитать не могу - слишком уж замудренные буквы оказались на ней. Я обхожу площадь по кругу, читая все вывески подряд. На одном доме я вижу знакомое слово "Библиотека". Вот откуда приносит бабушка книги! И я смело открываю калитку. Я вваливаюсь в полутемный коридор и иду дальше на свет. Коридор заканчивается какой-то комнаткой, из которой ведут несколько открытых дверей. В комнатах за этими дверями все заставлено стеллажами с книгами. Слева из-за стойки появляется строгая молодая женщина.

- Тебе что нужно, мальчик?
- А я читать умею!
- А ты разве ходишь уже в школу?
- Неа, мне еще пять лет только, но читать я умею
- Ой, какой ты большой, неужели тебе пять лет, кто тебе это сказал?
- Бабушка.

К нам присоединяется еще одна женщина, уже пожилая и еще более строгая. Сердце мое ушло в пятки. Я почувствовал себя провинившимся. Вторая строгая женщина говорит:

- А ты знаешь, что обманывать нельзя. Как же ты можешь читать, если ты не ходишь в школу!?
- Я не обманываю, я правда умею читать, - я готов был разреветься.
- Ну хорошо, успокойся. Прочитай-ка нам вот тут.

Строгая библиотекарша достает большую книгу и показывает мне заголовок. "Русские народные сказки", - выстреливаю я, обиженный недоверием. "Очень хорошо", - замечает она и открывает книжку.

- Прочитай заголовок.
- По щучьему веленью.
- Очень хорошо, а теперь прочитай нам дальше.

Я ободряюсь и начинаю читать, стараясь достичь максимальной скорости. Обе библиотекарши переглядываются, и старшая спрашивает: "А ты чей, как тебя звать?". Из-за моего детсадовского опыта я уже твердо знаю, что звать меня Володя Усольцев. Я гордо сообщаю, кто я есть. Женщины опять переглядываются. Старшая говорит тихо своей сотруднице: "Я их знаю, Усольцевых. Они тут недалеко на Горького живут". Другая шепотом отвечает: "Я тоже о них слышала". Старшая опять обращается ко мне:

- Так что же ты хочешь?
- Я читать хочу, дайте мне книжку!
- А кто будет говорить, "пожалуйста"?

Я хлопаю глазами. Что такое "пожалуйста", я еще не знаю. Старшая поняла мою проблему и мягко говорит:

- Когда что-нибудь просят, говорят всегда "пожалуйста"; а когда получат, говорят "спасибо". Тебя разве этому не учили?
- Неа.
- Ну так знай, что вежливые люди всегда говорят "дайте, пожалуйста", а невежливые, только "дайте".

Я стою с понурой головой и не могу понять, что она ко мне пристала. Что такое "вежливый человек"? Это хороший или плохой? Наверное, это хороший. И я мямлю: "Дайте, пожалуйста". Я тут же спешу добавить: "Спасибо". Обе женщины улыбаются. Старшая говорит младшей: "Заведите формуляр, похоже у нас будет новый читатель". Она подает мне ту самую книжку, послужившую для моей проверки, и я собираюсь уже ретироваться. "Постой, когда прочитаешь, принесешь эту книжку назад и получишь новую. Книжку, смотри, береги, не пачкай!". Вот здорово, мелькает в моей голове, так я тут все перечитаю!

Страшно счастливый я гордо спешу домой, переходя временами на бег, который я заново осваиваю после скарлатины. Бабушка ошеломлена не меньше меня, как это я сам записался в библиотеку!?

* * *

Зима закончилась. И хоть по ночам еще было вполне по-зимнему холодно, днем солнце припекало так, что с крыш градом посыпалась капель и стали отрастать забавные сосульки. Я пососал несколько сосулек и тут же заболел. Я сижу дома под арестом и наблюдаю, как на здании военкомата, хорошо видного из нашего окна, двое мужиков вешают большой красный флаг с черными лентами. Потом такой же флаг появился на сберкассе против военкомата. С площади из репродукторов полилась грустная музыка. Бабушка зашла на минутку зачем-то со двора, и я поспешил показать ей странные флаги. Бабушка внезапно вскрикнула, упала на стол и зарыдала самым горестным плачем. Я ничего не могу понять, начинаю трясти бабушку, а она не обращает на меня никакого внимания и продожает рыдать. Я решил воспользоваться моментом и тихо сбежал на двор. С площади громко доносилась тягостная музыка, а вокруг все ликовало под ясным солнцем на безоблачном небе. Снег в огороде стал ноздреватым и блестел кристалликами льда, переливаясь разными цветами, если смотреть на снег и шевелить голову. Я от души наигрался с этими разноцетными лучиками, исходящими из снега, а бабушка и не помышляла загонять меня домой. Я сам вернулся в избу и застал бабушку все так же сидящей у стола, только она уже не рыдала, а тихонько всхлипывала.

- Ты чо плачешь, баб?
- Ой, Володенька, горе-то какое, Сталин ведь умер.

Я знал, кто такой был Сталин. Это был усатый попутчик Ленина, или наоборот, Ленин был попутчиком Сталина на многих картинках. Они всегда были рядом, когда были нарисованы в профиль. Анфас они чаще всего были поодиночке. Иногда они были в компании с двумя другими усачами и бородачами. Тех я еще не знал. Но меня никогда не интересовали эти картинки так, как солнечный спектр или литографическое изображение цеха по выделке кож на Нижегородской фабрике. Даже Емеля на печи казался мне намного замечательнее, чем эти волосатые люди. "А чо он такого сделал?", - спросил я, изумляясь, почему бабушка не плакала, когда умерла одна тетенька на нашей улице, и ее несли хоронить мимо нашего дома; а тут умерла картинка, а она так плачет. Бабушка только махнула на меня рукой и встала, наконец из-за стола, вспомнив, что зашла она взять воды для коровы.

* * *

Прокатилась очередная дружная весна. Дневное солнце и ночные заморозки быстро просушили улицы, и мне было вновь позволено гулять. Я очень люблю прогуливаться по площади. Мимо проезжают огромные лесовозы: пустые - в сторону Тасеева, груженные - в сторону Канска. В большом доме с окнами чуть ли не до пола размещались два магазина: в одном продавали хлеб, селедку и водку; во втором, в универмаге - ткани, сапоги и одежду. Через переулок был еще один магазин. Большая вывеска извещала: "Культтовары", но все называли этот магазин "Культмаг". Вот это магазин, что надо! В нем продаются игрушки. Я регулярно навещаю этот магазин и любуюсь на красочные жестяные машины, мотоциклы с седоками, на радужно разукрашенную юлу. На розовые целлулоидные куклы я и не смотрю: не девчонка же я! В один прекрасный день я, едва зайдя в "Культтовары", сразу увидел самую лучшую игрушку, какую я уже видел в детском саду: Это была заводная игрушка. Два самолетика с пропеллерами были прикреплены к концам коромысла и крутились вокруг центральной опоры, как бы гоняясь друг за другом. Самолетики жужжали пропеллерами почти как настоящие. Я внезапно почувствовал, что, если я этой игрушкой не буду обладать, то я умру. Преодолев страх перед суровой продавщицей, я с максимальной вежливостью попросил: "Дайте мне, пожалуйста, эту игрушку. Спасибо, а?". Продавщица заулыбалась:

- Молодец, умеешь говорить вежливо. Но игрушки у нас не даются, а продаются. Если хочешь, то можешь эту игрушку купить.
- Хочу! Продайте мне вот эту игрушку!
- А деньги у тебя есть?

Я знал, что деньги - это копейки и бумажки, которые бывают у взрослых. У меня денег не было, но я вспомнил, что копейки бывают иногда на улице под ногами. Я даже знал одно место, где кто-то когда-то растерял множество копеек. Если там покопаться как следует, то можно несколько копеек и найти.

С радостным чувством я выскочил из магазина, не удостоив продавщицу и намеком на "до свидания", и заспешил к заветному копеечному месторождению. Плодородное на копейки место было возле мельницы. Там в песке можно было раскопать глиняные свистульки и монеты. (Как они туда попали, я не могу сообразить и сейчас - пятьдесят лет спустя. Кроме пьяного сумасбродства ничего в голову не приходит). Я перерыл грязный песок, уже многократно перекопанный всеми дзержинскими пацанами, со всей тщательностью и раскопал-таки пяток монет. Я их отмыл и оттер, и они стали вполне пригодными для исполнения своей миссии - покупать.

С чувством триумфатора вошел я в "Культмаг" и выложил свой капитал на прилавок, который как раз был мне до подбородка. "Вот Вам деньги, тетенька. Продайте мне, пожалуйста, ту игрушку", - я скороговоркой выпалил эти слова, чтобы скорее заполучить свою мечту. В магазине было несколько взрослых покупателей. Они засмеялись, и продавщица заулыбалась во весь рот. Смутное подозрение охватило меня, и оно тут же подтвердилось. "Э-э, мальчик, этих денег мало. Эта игрушка стоит дорого. За нее нужно платить бумажными деньгами". Продавщица показала мне зеленую тройку. Но это было излишним. Я знал и бумажные деньги. Бабушка завязывала их в маленький платочек, свернув несколько раз. Бабушка денег, конечно же, не даст. Очень она их жалеет, когда со вздохом заворачивает их в свой узелок. Смертельная тоска охватила меня. Не видать мне игрушки! Горечь в душе была настолько сильна, что я даже не заревел, а заплакал беззвучно. С опущенными руками и проливая потоки слез, пришел я домой. И тут меня осенило! Я сделаю себе бумажные деньги сам! Вон сколько у тети Лиды давно прочитанных журналов. Я быстро вооружился большими бабушкиными ножницами и стал резать журнальные страницы на "деньги" - маленькие прямоугольнички размерами примерно с рублевку.

Пришла тетя Лида из школы. Она вначале хотела меня отругать за то, что я без спроса искромсал журналы. Но услышав мое объяснение, зачем я это делаю, расхохоталась: "Глупенький, деньги из журналов не настрижешь, их зарабатывать надо". Я никак не мог поверить, что мои "деньги" хуже тех, что у бабушки в платочке. Мне вновь стало тягостно на душе, но я упрямо продолжал надеяться, что уж в магазине-то моим "деньгам" точно обрадуются. Вон сколько я их нарезал!

Собрав свой бумажный капитал, на который ушло не менее трех "Огоньков", я вновь заявился в "Культмаг". На сей раз в магазине никого не было, кроме продавщицы.

- Вот, тетенька, возьмите бумажные деньги и продайте мне самолетики.
- Ах ты, боже мой! Это же простые бумажки, а не деньги. Вот посмотри, деньги совсем не такие.

Она показала мне сразу несколько купюр. И это было излишне. Я уже понял, что постигло меня фиаско. Тетя Лида была права, и не видать мне этой чудной игрушки. Вот тут уже я заревел в полный голос! Продавщца не знала, чем меня утешить, но спас ее и меня вошедший дядя Гоша Хромов, наш сосед. Мы были с ним на дружеской ноге. Продавщица рассказала про мою трагедию, и дядя Гоша заговорил со мною, как с равным: "Да плюнь ты на эту игрушку. Ты что, маленький, что ли? Вот смотри!". Он взял кусок оберточной бумаги и быстро смастерил четырехлопастную бумажную вертушку, которую насадил на вытащенный из кармана гвоздик. Он провел рукой по воздуху, и вертушка быстро завертелась. Я затих. "Держи! Вот тебе игрушка получше!". Хлюпая носом, я взял гвоздик и сделал такое же движение, как и дядя Гоша. Вертушка ожила. Ожил и я. Хоть и не повезло мне с заводными самолетиками, вертушка дяди Гоши была, пожалуй, не хуже. Я ушел из магазина счастливый. Дома я после нескольких неудач сделал еще одну бумажную вертушку сам. Я тут же подарил ее Славке, и мы вдоволь наигрались весело вращающимися на ветру вертушками, изображая из себя самолеты.

* * *

Наступило очередное лето, и я опять попал в детский сад. Я впервые почувствовал свое огромное превосходство над своими сверстниками. Я уже перечитал почти все сказки из библиотеки. Я умел плавать. Я только не мог играть в догоняжки. Меня мог догнать любой карапуз из младшей группы. И мне стало в детском саду ужасно скучно. Мне не позволяли читать и заставляли делать какие-то глупости. Петь мои любимые песни тоже мне не позволяли, а пытались научить петь Гимн. Гимн казался мне неинтересным. И я, не долго думая, из детского сада ушел. Бабушка посокрушалась, но быстро смирилась. Похоже, она меня поняла. И я остался самым активным читателем библиотеки.

Мой дружок-сосед Славка портил мне жизнь, издеваясь над моей возникшей из-за скарлатины малоподвижностью. Он провоцировал меня на беготню и несомненно делал благое дело. Я медленно и верно учился бегать снова. Я мог уже по-настоящему бегать, только делал это медленно и неловко. Боли в ногах стали возникать все реже и реже, но не оставляли меня совсем еще многие годы.

Моя мама была переведена на работу в совхоз. Это было намного ближе, чем Шеломки, и она стала появляться у нас с бабушкой гораздо чаще. Однажды она забрала меня с собою. Совхоз мне ужасно не понравился. В Дзержинске дома были веселые, почти у каждого дома был палисадник, вдоль улиц были проложены тротуары из толстых плах. Совхоз показался мне концом света. Все здесь было уныло. Зато было и здесь свое чудо: в нашей комнате была тарелка радио и на потолке висела настоящая электрическая лампочка, которая светила намного лучше, чем керосиновая лампа. Я страшно загрустил по дому в Дзержинске, по нашей корове, по соседу Славке, по Усолке, текущей рядом с нашим огородом. Слоняясь в унылых чувствах возле конторы совхоза, где стояла полуторка, я уловил, что полуторка готовится отъехать в Дзержинск. Не долго думая, я полез в кузов. Сидевшие в кузове взрослые отнеслись к моему поступку без тени смущения, и я уехал. Когда я заявился у бабушки, а она поняла, что я так вот без предупреждения сбежал, ей стало плохо. Я стал постепенно соображать, что я сделал что-то ужасное. Бабушка тут же мне это подтвердила, нашлепав мой зад лучинками для растопки. Потом она бросилась на почту и не скоро вернулась назад. Она послала телеграмму маме, что я не пропал, а нахожусь дома.

Я рассказал эту историю своему дружку Славке, и он тут же предложил мне исправить мою ошибку и снова сбежать, теперь уже назад в совхоз. Он готов присоединиться ко мне, так как он не оставляет мысль стать путешественником. Идея мне страшно понравилась, и мы тут же отправились в совхоз. Дорогу я хорошо запомнил, и мы протопали уже километра три. Наш путь перегородило стадо коров. И тут я понял, что есть и у меня преимущество перед казавшимся мне смельчаком Славкой. Смельчаком он был, однако, несовершенным: он страшно боялся коров. Как я его ни уговаривал и ни убеждал, что коровы не сделают нам ничего плохого, он категорически развернулся и постарался поскорее вернуться назад. "Вот ты каков!" - подумал я с горечью и хотел продолжить путь один. Но тут меня осенило, что я не исправляю свою недавнюю ошибку, а повторяю ее. И я, гонимый раскаянием, пошел следом за Славкой в сторону Дзержинска.