Александр Левинтов. Гаражная бабушка


Сейчас уже и не помню, то ли деньги на счету скопились, то ли наоборот, кончились досуха, но именно из-за них и за ними я решил слетать в Лас-Вегас. Времена у нас пошли странные: кругом террористы, а потому авиабилеты чуть не даром стали раздавать. Чем рулить десять часов, лучше промучиться в самолете один час, а на сэкономленные время и деньги посидеть в казино.

Место мое оказалось у окна, в случае чего выпрыгну туда, когда террористы по рядам пойдут или уж когда совсем близко к земле будем падать. Рядом пристроилась старушечка, если на ней где-то бомба не висит, то только на личико страшненькая, сухая, как блокадная воблешка. И ножками до пола не достает.

Конечно, наша бабушка. И так видно, и на регистрации я за ней стоял.

- Коля, -- на всякий случай соврал я, представляясь.
- Катерина Петровна, -- не менее бойко слукавила она.
- Тетя Катя, часом не в Лас-Вегас? - А куда еще же? Но ведь разговор надо начинать с глупости, иначе тебе никто не поверит.
- Туда, сынок. Откуда будешь?
- Из Архангельска.
- А здесь?
- Да я в отпуск к сестре приехал. Она в Санта Розе у мужа живет.

Старушка сразу успокоилась: не из местных.
- А я здесь, в Сан-Бруно живу, от аэропорта через дорогу. В гараже у хороших людей живу.Я им заместо собаки и собаку их выгуливаю.
И мы постепенно разговорились.

Бабушка летела по билету стоимостью в один доллар в оба конца с приглашением из шикарного "Беладжио" на три бесплатных ночи плюс сто долларов на разгон плюс два бесплатных ужина в буфете плюс один бесплатный цирк Солейл - она умудрилась собрать всю возможную халяву: "Пенсия-то у меня крохотулечная"..
- Давно в Америке? - до этого вопроса разговор доходит всегда и почти сразу.
- Считай, больше полувека.
И пошел рассказ довольно банальный.

Тетя Катя оказалась из-под Харькова. Батя ее, простой досоветский крестьянин, бросил это безнадежное дело в условиях тотальной продразверстки со всех сторон и переквалифицировался в челноки, которые тогда назывались мешочниками. Батяня таскался с салом по всей стране, заворачивая шматы в портянки: не то что стырить - подойти никто не решался.

Так он и въехал в нэп на собственном сале, но ума хватило ничего не делать и не суетиться. Когда колхозы начались, выдал Катеньку за двадцатипятитысячника и дольше всех в деревне продержался на старых запасах.
Молодые очень кстати уехали в Харьков. Он пошел по линии ОСОАВИАХИМа, а она - по линии ЗАГСа. Когда, наконец, пришли немцы, он был принят на охрану железной дороги, а она - машинисткой в комендатуру. Это помогло им в 1943 эвакуироваться на запад вместе с немцами, сначала в Польшу, а потом, в самом начале 44-го, в Германию. Они поселились в Ганновере, он махал кувалдой на стапелях Ганноверской верфи, а ей долго не везло.

Тут еще грянул сорок шестой: союзники стали повально сдавать русских советским. Особенно тех, кто сотрудничал с немцами, то есть честно работал, а не занимался терроризмом. Спасение было одно - и тетя Катя забеременела. Тут же подвернулась пресвитерианская община из неведомого Канзаса, взявшая их под патронаж.

Формальности заняли много времени, и Тата родилась в Ганновере, за что так и не простила свою мать: всего бы две недельки переждать - и родилась бы Тата американской гражданкою.

Прибыв в Америку с малышкой наперевес, новые иммигранты с удивлением обнаружили, что их благодетели - вовсе не толстопузые капиталисты с Уолл-стрита, какими они привыкли видеть американцев на карикатурах Кукрыниксов и их немецких братьев по газетной живописи. Это оказались самые обыкновеннные крестьяне, почти колхозники, к тому же на три четверти негры.

Благодетели обеспечили их жильем, мебелью и утварью, даже какой-то полуразваливающейся, но все еще на ходу колымагой, дали работу: делать картонные ящики. С трудом, но на это можно было жить втроем.

Через год примерно сосед прибежал к ним с газетой, где было объявление, что где-то в Калифорнии открывается русская шпионская школа. Так бывший двадцатипятитысячник и осоавиахимовец стал вдруг учителем русского языка.
Работа оказалась вполне - и он даже смог понять некоторые грамматические особенности родного языка, которые не мог понять в своем школьном детстве.

К тому же у него открылся поэтический дар, и это спасло его от запойного пьянства, процветавшего среди преподавателей школы. Стихи были в основном злобные, но и их редко печатали в русских газетах Америки, хотя русских в Америке тогда было очень мало, а русских, умеющих писать хоть какие-нибудь стихи, -- почти совсем не было.

Поэтический дар сильно продвинул его по служебной лестнице - ведь он почти не пил и признавалася за редкий талант. Уже в середине пятидесятых они купили небольшой домик в Монтерее, с четырьмя отдельнами входами, что позволило сдавать три из четырех комнат по смехотворным для нынешних времен ценам, всего по 50 долларов в месяц с каждого жильца.

Супруг умер сразу, как только вышел на пенсию. Тата к этому времени уже выросла, окончательно с ними разругалась, расплевалась и уехала со своим мужем в Нью-Йорк, навсегда. От профессора русского языка осталась куча вставных челюстей, коллекция рулонов туалетной бумаги, которые он систематически приватизировал в казенном сортире, и несколько жалких тысяч долларов.

До пенсии тети Кати оставалось еще несколько лет, английского у нее было - ровно на ближайший супермаркет и городской базарчик по вторникам, и добрые люди посоветовали ей прикупить еще один домик, чтоб не протянуть ноги.

Как только в далекой России началась гласность, она, по совету умных людей, во-время и выгодно продала оба домика, купила небольшой аппартмент комплекс в Сан-Франциско, а вскоре, чтобы хоть как-то сводить концы с концами (пенсию тете Кате положили просто смехотворную), второй, побольше. А, заодно, и мобилхоум-парк на триста домиков: "Ты не поверишь, Коля, сколько хлопот и расходов с этими мобилхоумами! И ведь каждый норовит не вовремя заплатить или подсунуть недействительный чек. Народ - все сплошные пьяницы и наркоманы, хорошо еще, гомиков нет. Я за этим сильно слежу."

В последние лет двадцать тетя Катя пристрастилась к Лас-Вегасу. Наезжает она туда регулярно, каждые два месяца. Играет по квотеру с автоматами: "Что наиграю, на то и живу. Мне разве много надо? Жилье бесплатно, мясо-масло-молоко уже сто лет не ела, по докторам не балуюсь и водочку не уважаю, электричество не жгу и телевизор этот ваш не смотрю."

Опять же, каждые полчаса в казино полуголые девки разносят выпивку и соки. Она всегда дает им на чай по квортеру ("примета такая, обязательно надо дать, а то фарт уйдет"). Пенсию же она откладывает на черный день, который теперь уже, о-хо-хо, не за горами: я посмотрел на нее повнимательней - нет, меня она точно переживет.

Мы продолжали хаять американскую инфляцию, которая не дает жить спокойно и заставляет все время вертеться и суетиться. Заодно она выразила неудовольствие своим биржевым брокером и спросила, не знаю ли я кого поприличней. Но я не знал - у нас в Архангельске брокеров давно уже нет и, кажется, даже и не было никогда. Какие могут быть финансы в Архангельске?

Тут объявили посадку самолета. Мы еще раз пристегнулись и впали каждый сам в себя.
Тетю Катю в Лас Вегасе я потерял из виду, но зато в каждом казино роились гаражные бабушки, сухонькие, опрятные и сосредоточенные над своими лукошками с квотерами.