Владимир Усольцев "Божья справедливость"

Безоблачным декабрьским днем мы выехали из Цюриха, направляясь во Франкфурт, когда уже вовсю начало смеркаться. За рулем сидел сам старик Леонеску - невероятно ловко управлявшийся со своим гигантским "Мерседесищем". На семьдесят втором году жизни, после тяжелого инфаркта он ездил похлеще любого молодого лихача и так уверенно чувствовал ситуацию на дороге, что мы - его пассажиры - не испытывали ни малейшего волнения: этот кудесник с нечеловеческой реакцией беды не допустит. Наоборот, такая езда-полет приносила только наслаждение. Еще не стемнело совсем, как мы услышали голос диктора из радио, который, прервав музыкальную передачу и задыхаясь от волнения, сообщил о восстании в Румынии. Наш водитель резко сбавил скорость и весь напрягся. Передача была экстренной и короткой. В Румынии началась революция, диктатор Чаушеску исчез, что происходит в его дворце - непонятно. Второй мой попутчик - мой новый шеф Женя Беляев, лауреат Госпремии и до безумия талантливый инженер, председатель нашего славного кооператива "Дух", - не понимая, о чем протараторил швейцарский диктор, суть тем не менее усек: "Что? В Румынии тоже?"
Конец того знаменательного года не уставал приносить однотипные новости. Наши союзники по Варшавскому договору и партнеры по СЭВу один за другим давали пинка под зад своим руководящим и направляющим "братским ленинским" партиям. Румыния была предпоследним бастионом, и вот, смотри-ка ты, и тут началось. Последний бастион был в Москве, но и там подспудно назревали перемены. Наш водитель свернул на парковку. "Садись за руль" - скомандовал он мне, и мы поменялись местами. Леонеску быстро нашел подходящую станцию, которая взахлеб вела репортаж из Бухареста. Так мы и ехали, слушая волнующие сообщения с места событий. Мы проехали Карлсруэ, когда поступило сообщение о захвате Чаушеску вместе с его женой. Леонеску ликовал, как ребенок. Во Франкфурте он решительно заявил: "Сегодня гуляем!". Мы не поехали к нему домой, а остановились где-то в центре. Здесь находился румынский ресторан, хозяина которого Леонеску хорошо знал. Но нам не повезло. Ресторан был закрыт на ремонт. Из двери выскочил пожилой мужчина. "Константину!". "Штефан!". Наш патрон и этот мужчина обнялись, расцеловались и, вытирая слезы, затараторили по-румынски.
Хозяин ресторана затащил нас вовнутрь, и мы, сидя на каких-то ящиках среди строительного беспорядка, засадили по стаканчику крепкой грушевой водки, закусив "рукавом". Минут через десять мы двинулись дальше, облобызавшись с очумевшим от счастья хозяином ресторана.
Раскрасневшийся Леонеску летел пустынными улицами Франкфурта как каскадер в Голливуде при съемках погони со стрельбой. Вскоре мы были у цели - у ресторана "Мёвенпик". Но мы не могли нигде запарковать гигантскую легковушку нашего благодетеля. Покрутившись по окрестным улицам и не найдя ни одного подходящего места, Леонеску заговорщески подмигнул и направился к театральной площади, куда въезда не было. В театре вовсю шло представление, все парковочные места были заняты, и наш водитель лихо въехал в узкую улочку из запаркованных слева и справа машин, изгибающуюся вдоль театра. Улочка была как раз шириной в нормальную машину, но мы были в ненормальном представительском суперлюксовом "Мерседесе". Справа и слева раздался треск. Стоящие машины отлетали от нас на полметра в стороны, а наш "корабль" неумолимо двигался вперед, увлекаемый табуном в полтысячи лошадей. Растолкав по дюжине машин с каждой стороны и нещадно ободрав им бока, мы выскочили на свободное место у театрального входа. Здесь мы оставили свой здорово оцарапанный экипаж и двинулись к "Мёвенпику". Мой попутчик Женя не мог придти в себя от такого хулиганства и пытался сосчитать, во что же оно выльется нашему патрону. А патрон наш полетел, словно и не было у него никогда инфаркта, увлекая нас, вынужденных перейти на бег, за собой.
Ресторан был полон. Нам навстречу выскочил моложавый метрдотель. Поначалу его лицо выражало сожаление от того, что он вынужден нам отказать - мест-то нет. Но увидев взгляд нашего патрона, сменил озабоченную мину на лице на самую счастливую - какая радость, что мы зашли на огонек! Он хлопотливо объяснил, что сейчас он быстро организует для нас столик и попросил подождать минут десять. Мы вышли на свежий воздух, и Леонеску рассказал нам историю сети ресторанов и гостиниц "Мёвенпик". В далеком сорок шестом году он был дружен с молодым Мёвенпиком. Они оба начинали в Цюрихе. Леонеску снимал бюро в большом здании в центре города, где не было ни буфета, ни ресторана. А Мёвенпик держал забегаловку неподалеку, которая особого дохода не приносила. Леонеску посоветовал Мёвенпику открыть столовку прямо в том здании, где он снимает бюро. Тот его послушал, и с того момента начался взлет гастрономической империи "Мёвенпик", известной сегодня всему миру.
Тут появился метрдотель, и мы заняли свой столик, ловко втиснутый в развилку двух проходов. Подошел юноша-официант. Леонеску распорядился подать шампанское. Потом начались обычные для нас мучения. Леонеску хотел знать, что мы желаем откушать, а мы никак не могли сообразить, что в этом утопающем в благополучии мире люди не радуются тому, что дадут, а выбирают все сами по своему вкусу - никто их в вычурности запросов не обвинит. А как тут выбрать из меню, где пара сотен блюд, и все есть в наличии?! Увидев нашу неспособность разобраться, что же мы в самом деле хотим, Леонеску взял бразды правления в свои руки. Он закрыл меню и строго заказал телячью вырезку в красном вине, приготовленную каким-то загадочным способом на грушевых углях. Официант выпучил глаза: "У нас такого нет в меню!". Леонеску прищурился:

- Вы, я вижу, тут новичок... Кто сегодня старший смены?
- А Вам это за-за чем? - официант начал заикаться.
- Отвечайте на вопрос гостя, чему Вас только учили!?
- Са-са-нчес, гос-по-по-дин Санчес.
- Так позовите сюда Санчеса и скажите ему, что с ним хочет говорить Леонеску!

Официант улетел и вскоре появился вновь, прячясь за спину улыбающегося во всю ширь загорелого лица жгучего брюнета старшего среднего возраста, вполне подходящего на роль капитана пиратского брига.

- Господин Леонеску! Какая удача, что в такой вечер - я уже все знаю про Бухарест - Вы именно у нас! Поздравляю!
- Добрый вечер, господин Санчес. Сегодня и в самом деле праздник. Со мною сегодня мои русские друзья, познакомьтесь, пожалуйста.

Мы подали друг другу руки, и Санчес продемонстрировал такое счастье быть представленным нам и был настолько искренним, что могло показаться, что он искренним вовсе не был.

- Ваш молодой работник хочет испортить нам вечер, утверждая, что у Вас нет той телячьей вырезки, помните?
- Ах, господин Леонеску, не судите его строго, он еще не знает. А мне только что позвонили, что парная телятина будет доставлена через двадцать минут. Если Вас не затруднит подождать?
- Хорошо, мы подождем, но только Вы постарайтесь.
- Не волнуйтесь, сегодня Вы будете довольны. А пока позвольте Вам порекомендовать... - Санчес наклонился и шепотом произнес: - Свежая икра из России, только сегодня доставлена.

Он посмотрел на меня и моего попутчика, а Леонеску махнул рукой: "Не беспокойтесь. Они икру не видят вовсе. Несите ее сюда".

Мы пили шампанское, закусывая восхитительной черной икрой. Телятины долго не было, и Леонеску успел рассказать нам кучу историй. Однажды, когда был Леонеску уже в расцвете своего финансового могущества, его навестили сотрудники румынского посольства. Они пели ему дифирамбы, вот каких успехов может добиться румын! Было бы здорово, если бы господин Леонеску помог своей родине в решении ее грандиозных задач. Леонеску с издевкой заметил, что помочь родине может только немедленная отдача под суд всех функционеров компартии. Гости были огорчены, что Леонеску оказался жертвой пропаганды и не знает, какой любовью пользуется товарищ Чаушеску у народа. Леонеску, устав от этого разговора, попросил своих льстивых гостей удалиться. Ему был сделан упрек, разве может румын так себя вести и так разговаривать с земляками. Леонеску ответил на это с болью: "Благодаря Вам, я больше не румын. Румынии больше нет, есть Чаушесколандия. Идите прочь!".
Вспоминая эту историю, Леонеску растрогался, и голос его дрогнул, когда он повторил: "Я больше не румын...".
Вслед за шампанским последовал "Хеннеси" - добротный французский коньяк, и мы постепенно изрядно захмелели. Когда подали, наконец, ту знаменитую телятину, есть нам уже совсем не хотелось. Была телятина и вправду очень аппетитна, но ожидаемого наслаждения мы уже получить не могли. Мы просто устали от новостей, от дороги, от выпитого. Последней забавой вечера стала сцена рассчета. Леонеску не доверял кредитным картам и всегда платил наличными. Постоянно пересекая швейцарско-немецкую границу, он всегда имел с собой обе валюты: швейцарские франки и немецкие марки. Получив счет, Леонеску сунул руку в один карман и извлек пачку швейцарских денег - не менее двадцати тысяч франков. Увидев, что он ошибся, он залез в другой карман и вытащил толстую пачку марок, тоже не меньше двадцати тысяч. Официант, скромно стоявший в сторонке, округлил глаза от такого изобилия наличности. Леонеску отслюнявил своими толстенными пальцами три двухсотмарковые бумажки и старательно уложил пачку денег назад в свой бездонный карман. Я уже не впервой наблюдал такую сцену, но все равно не мог скрыть своего восхищения на лице. Леонеску улыбнулся: "Терпеть не могу эти кредитки. Так надежнее. В жизни все может случиться, вот я всегда и ношу с собой карманные деньги". На "карманные деньги" Леонеску можно было бы купить хорошую машину.
Мы вышли из ресторана. Площадь у театра была пуста. Спектакль закончился и зрители разъехались. Наш оцарапанный дредноут стоял одиноко в свете фонарей. Не было и растолканных нами машин. Похоже, никто не догадался связать учиненное нами хулиганство с нашим "мерседесом". Случилось маленькое чудо, и не бедный Леонеску сэкономил не меньше ста тысяч марок на возмещение ущерба страховым компаниям. Сам Леонеску прикрыться страховкой не смог бы: хулиганство не страхуется. Видимо, Всевышний решил не портить праздник по поводу румынской революции, считая Леонеску по-прежнему румыном. Леонеску был прощен, а Чаушеску вот не повезло, и было ему воздано по делам его...