Александр Левинтов. О всемирно-историческом значении отчетно-выборного собрания


Подводя промежуточные итоги пятнадцатилетнего движения в никем и никак не определенном направлении, можно с достаточной степенью правдоподобия утверждать, что никакой рыночной экономики в стране, занимаемой разными государственными эмбрионами, клонами и выкидышами истории, так и не "склалось", да и не могло сложиться по той простой причине, что нет экономики.

То есть, хозяйство и производство как формы организации жизнедеятельности есть и существуют, а экономики как формы отношений между хозяйствующими субъектами и производителями-потребителями - нет. Такая бесформенная получилась картина после краха всяких госпланов и госснабов, потому что земляческие банды и мафии, паразитирующие на останках этих экономических структур, - это из сферы насилия и криминалистики, а вовсе не экономики.

Ну, не "склалось" и не "склалось", никто и не ждал, что сложится, потому что как же оно могло сложиться, если вчера за предпринимательскую деятельность давали от четырех до восьми, а в особо крупных размерах - до вышки, а сегодня - уже все можно? Но за этим все - ничего. Ни образования, ни опыта, ни понимания.

Если маленькие-маленькие белые помыть и порезать с зудиловской тщательностью и безжалостностью, туда же - молодую картошечку типа "золотой юкон", туда же - пол-луковицы в ядрено-золотой оправе, туда же, сняв накипевшую невинно-белую пенку, вермишельки, да не дать остыть, да со сметанкой, да маленькими такими тарелочками - и в глазах плывет усталая сытость и понимание: жизнь удалась сегодня на славу. И в этой поволоке как-то само разбредается по койкам и сладко спится легкими снами детства, а лицо горит и пылает от горной грибалки, потому что живем мы на широте Крайнего Севвера, но не милой отчизны, а Индии, и солнечная радиация проникает даже сквозь двухкилометровую вату слоисто-кучевых и задумчивых. И страсти улеглись валетом к нашим телам - подальше от голов и грея пятки.

Зато в стране, обладающей невероятной для остального мира идеологической насыщенностью, сложился политический рынок.

В чем отличие политического рынка от коммерческого, экономического?

Во-первых, экономический рынок представлен всего двумя позициями, в тени которых - еще одна пара субпозиций. Покупатель и продавец - вот и все, что реально фигурирует на рынке. А за этой парой стоят потребитель и производитель. Если рынок ориентирован на потребителя, он называется потребительским, если имеет место диктат производителя - производственным. Потребительский рынок, фактически, существует только в сладких снах либералов: потребительское стадо, бичуемое рекламой, послушно следует за агрессией производителей, выбрасывающих на рынок все новые и новые излишества и ненужности, гиперболизируя "потребности": в ходу уже телеэкраны метр на полтора, компьютеры, каждый из которых может вместить по несколько библиотек Конгресса, гамбургеры для детей от восьми до восьми с половиной лет, страдающих косоглазием.

В отличие от коммерческого, политический рынок - многокомпозиционное сооружение.

Субъектами политического рынка являются:

собственно легальные власти, как правило, борющиеся за самосохранение или "передачу в надежные руки" своей власти,

собственно политические партии, объединения и прочие образования, временные и более или менее постоянные, преследующие политические цели ( в идеале; на практике - ну, какие политические цели могут быть у ЛДПР?)

собственно структуры "реальной власти" (авторитеты, олигархи, партхозактив, чиновничье-бюрократическая номенклатура и другие криминальные образования)

собственно средства массовой информации и их владельцы (имеются в виду не акционеры и прочие фигуранты "приватизации", а реальные владельцы)

собственно пиаровцы

собственно кандидаты (недалек день - и у нас появятся профессиональные кандидаты во все возможное)

собственно избиратели.

"Не проспи: я поехал" -- трогает меня за счастливую пятку выспавшийся за всю прошедшую неделю Зудилов. Вчера я вернулся из пиццерии лишь около одиннадцати. Вечеряли за полночь: грибная икра, баклажанная икра, норвежский лосось, ливерная колбаса, жареные грибочки, всякие другие под руку попавшие деликатесики - разве можно такое и столько жрать? Ночь прошла в бурливых разговорах и рассуждениях: "Синсирали с кем ни попадя не сядет, это вам не Консирали" - "Странные, но благородные традиции у этих японцев: чуть заштормит, они сразу начинают винчестерами тарелки и прочую посуду бить" - "Интересно, они стволами их или прикладами?" - "А Россия - страна малокультурная, у нас, если кого заштормит и закачает, сразу начинают бить морды и не винчестерами, а калашниковыми, если Лермонтову верить" - "Да, бить морды дешевле, чем тарелки, но как-то неэстетично. Хамы мы, все-таки".

Но теперь уже все позади, и Зудилов мчит в свою Силиконовку, разгоняя по сторонам дождь, а мне что-то надо делать с оставшимися грибами перед вечерней дойкой чаевых. Зима, конечно, спросит строго за праздничным новогодним столом: "Где холодного соления?", но я ей скупо отвечу, тыча селедкой: "Обойдешься!": сейчас грибы надо готовить к короткой дистанции заходящего уикэнда.

Кто на этом рынке производитель, кто потребитель, кто покупатель, кто продавец? - торгуют, продают и покупают все. По степени сложности этот рынок отличается от коммерческого также, как бридж от подкидного дурака.

Можно ли представить себе коммерческий рынок, где бы продавцы отстреливали покупателей, а покупатели - продавцов (о потребителях-производителях речь вообще не может идти)? А на политическом рынке пальба стоит не только внутривидовая (меж конкурентами), но и межвидовая: пиаровцы бабахают по СМИ, СМИ - по кандидатам, те - по бюрократам, все вместе - по властям, власти по избирателям, избиратели забивают болт на всех. Попав на политический рынок, увернуться от этой беспорядочной стрельбы просто невозможно.

Смерти нет, просто иногда уже нечего выпить. Недавно прочел о себе в Рамблере, в каком-то отечественном издании: "хорошая проза недавно умершего писателя" -- как быстро растет разница во времени между вечно спешащей в историю Россией и малоподвижной Калифорнией. Ближайший магазин кажется вымышленной мечтой, как, впрочем, и вся эта жизнь. Нет большей выдумки, чем наша реальность. Ошаришь вокруг, а кругом сплошная Америка. Разве так бывает? И чего она тут делает в моей жизни? Океанами со всех сторон обложили, мичуринскими шагающими эскаваторами грейт каньонов нарыли. Зарплату не баксами выдают, как у нас, а сомнительными чеками. Все слегка понарошку, как страхование жизни на случай смерти. И лишь сладковатый витиеватый запашок грибного супчика шепчет дедушкиным матом: "твою, прорвемся, не бэ".

За всем этим грохотом из всех стволов стоит проблема, по сути и формирующая этот рынок: кто есть заказчик?

Тут непременно надо сказать, что выборы - это и все, что нам удалось отвоевать у советской власти, выборы - это единственный институт и инструмент демократии в стране победившего авторитаризма (от волюнтаризма до прямого тоталитаризма и персональных диктатур).

Надо также отметить, что политический рынок гораздо плотней, насыщенней, а потому и драматичней коммерческого. Здесь - подлинные страсти и борьба, здесь "кругом враги", поджигающие родную хату со всем мыслимых и немыслимых сторон.

На поверку выясняется, что заказчиком выборной кампании кандидат, как правило, не является: он чья-то креатура и марионетка, порой даже зарабатывающая на своем кандидатстве. Но и тот, кто оплачивает выборную кампанию, не является заказчиком, потому что целей у него (у них) нет, а есть желание либо поучаствовать, либо победить (цена этим желаниям разная и отличается на один и более порядков). У СМИ и их владельцев нет никаких иных целей, кроме денег (не забывайте о древности этого бизнеса), а потому - какой тут заказ? Народ, представленный избирателями, угрюмо безмолвствует, не имея никакого мнения, кроме чужого и навязанного (Мишель Фуко утверждал, что аристократия мнения - за пределами демократии). Власти также не являются носителями заказа, ибо их шкура - это не заказ, а шкура. Под подозрением остаются только пиаргеноссе, которые, строго говоря, -- лишь средство, а средство по принципу целей иметь не должно. Но…

Но в этом-то и парадокс политического рынка, что это, на разных уровнях рефлексии:

беззаказное месиво
месиво, формируемое всеми позиционерами рынка
самозаказ пиара
заказ истории.

Последнее понимается очень немногими.

Я не уверен, что нам удастся создать какую-нибудь экстравагантную модель рыночной экономики. Скорей всего, это будет нечто ублюдочное, как бере зимняя Мичурина, смесь нашего антигуманизма с их расточительностью. Но на поприще политического рынка Россия действительно творит нечто такое, отчего у мира скоро начнет отвисать челюсть удивления и восторга.

Вряд ли я когда-либо еще буду приглашен поучаствовать в выборных кампаниях. Да и сами эти выборы могут закрыть по причине "очевидноси результатов" или под другим предлогом перехода к очередному фашизму. Моя десятилетняя пиаровская карьера, кажется, закончена: кому нужен отставший от жизни дряхлеющий текстовик и игродел? И потому мне теперь легко сказать: мы делаем историю и работаем на нее.

Разочарование

Всю ночь лило, штормило, угрожало
И пеной грязною несло.
Прибой шипел, высовывая жало,
С небес и крыш, как из ведра, текло.

Природа, разъяренная разводом
С антициклоном, бьется ни за зги.
Мне полуспится: теплым хороводом
Мерещатся хозяйкины шаги.
И всю-то ночь шептали мне за стенкой
Шаги и шорохи. Немытую посуду
Рука хозяйки мыла с теплой пенкой
И разутюживала стиранную груду.

А по утру волна еще играла,
И гнал рванину парусов соленый бриз,
И птичья нечисть с гиком подбирала
Заснувших рыб воняющую слизь.